Время, зеленое, как стекло. Юн Бинг

Ти­ки-ти­ки-ти­ки-ти­ки-ти­ки-ти­ки-ти­ки.

Циф­ры пол­зли по ци­фер­бла­ту, как свет­лячки.

Ти­ки-ти­ки-ти­ки.

Бу­диль­ник от­бра­сывал на пос­тель сла­бое си­яние. От это­го по­душ­ка и прос­ты­ни ка­зались блед­но-зе­лены­ми.

Ти­ки-ти­ки-ти­ки.

В ком­на­те бы­ло ти­хо, теп­ло и чуть сы­рова­то, как час­то бы­ва­ет в боль­нич­ных па­латах. Слы­шалось толь­ко ти­канье бу­диль­ни­ка. Оно бы­ло поч­ти без­звуч­ное, но все-та­ки про­реза­лось сквозь гал­лю­цина­ции.

Ти­ки-ти­ки-ти­ки.

За ок­ном сы­пал снег. В ноч­ной ть­ме пор­ха­ло мно­жес­тво бе­лых свер­ка­ющих ба­бочек. Вок­руг улич­ных фо­нарей све­тились фи­оле­товые ним­бы.

Пер­вый снег рас­та­ял, ед­ва кос­нувшись тро­ту­ара. Но те­перь он уже спо­кой­но ло­жил­ся на ули­цы и кры­ши до­мов. Он пах све­жестью, чис­то­той и вла­гой.

На од­ном из зда­ний вра­щались стрел­ки ста­рин­ных ча­сов. На них на­лип снег, при­давил их сво­ей тя­жестью. Пру­жина ча­сово­го ме­ханиз­ма нап­ряглась до пре­дела, но так и не смог­ла под­нять стрел­ку с вось­ми на де­вять. Ча­сы ос­та­нови­лись.

Снеж­ные вих­ри кру­жились, ос­ве­щен­ные ог­ня­ми за­пер­тых ма­гази­нов. За зер­каль­ной вит­ри­ной ти­кали ча­сы. Все­воз­можной фор­мы, не­видан­ной рас­цвет­ки. Од­ни ти­кали гром­ко, дру­гие — ти­хо. Школь­ные ча­сы, на­руч­ные, хро­номет­ры — все они шли в такт с элек­трон­ны­ми им­пуль­са­ми вре­мени.

Пос­ле зав­тра­ка Гиль­ом вер­нулся в свою па­лату. Бо­лезнь еще да­вала се­бя знать. Под ко­жей сет­кой прос­ту­пали со­суды. Блед­ные, ху­дые ру­ки, нер­вные паль­цы. Го­рящие гла­за.

Он по­пытал­ся чи­тать кни­гу об им­прес­си­ониз­ме. Рас­по­ложил­ся удоб­но в крес­ле. Но сос­ре­дото­чить­ся не мог — смысл фраз ус­коль­зал от не­го. Он про­лис­тал реп­ро­дук­ции, они ему не пон­ра­вились.

Ок­но па­латы вы­ходи­ло на ули­цу. Она бы­ла слиш­ком уз­кая, а ок­но че­рес­чур вы­соко, что­бы он мог ви­деть тро­ту­ар. Гиль­ом ви­дел толь­ко пять вер­хних эта­жей про­тиво­полож­но­го до­ма. За тю­левы­ми за­навес­ка­ми скло­нилась де­вуш­ка. Она что-то де­лала на по­докон­ни­ке. Вдруг она встре­пену­лась, взгля­нула в ок­но. Гиль­ом в сму­щении ото­шел от ок­на.

Бу­диль­ник сто­ял на тум­бочке, све­тящи­еся циф­ры пол­зли по ци­фер­бла­ту. Гиль­ом под­нял бу­диль­ник.

Ци­фер­блат был оваль­ный, с шестью око­шеч­ка­ми. Ча­сы по­казы­вали вре­мя до де­сятой до­ли се­кун­ды. Циф­ры в пос­леднем око­шеч­ке дви­гались очень быс­тро — 7, 8, 9, 0, 1, 2 — веч­ная по­гоня за циф­рой, сто­ящей впе­реди.

Гиль­ом взве­сил бу­диль­ник в ру­ке. Он был лег­кий, по­жалуй, да­же слиш­ком лег­кий. По­том Гиль­ом под­нял со сто­ла ока­менев­ший лис­ток. Срав­нил их, взве­сил. Нах­му­рил лоб.

Бу­диль­ник был лег­кий и но­вый. Ока­менев­ший лис­ток — тя­желый и ста­рый, ему нес­коль­ко мил­ли­онов лет. Не­уже­ли вре­мя име­ет ка­кой-то спе­цифи­чес­кий вес? Сколь­ко бу­дет ве­сить бу­диль­ник, ког­да че­ловек гря­дуще­го ос­то­рож­но ско­лет с не­го из­вес­тняк, ос­во­бодит от ока­менев­шей по­роды?

Гиль­ом сел. Ощу­пал бу­дуль­ник. На­шел стык, со­еди­няв­ший створ­ки.

Всу­нул в щель кон­чик но­жа для раз­ре­зания бу­маги. На­давил, по­вер­нул. Бу­диль­ник рас­крыл­ся, слов­но скор­лу­па оре­ха. Ти­канье прек­ра­тилось.

Меж­ду скор­лупка­ми ле­жал от­шли­фован­ный крис­талл. Бес­цвет­но-зе­леный, зе­леный, как тол­стое стек­ло.

Гиль­ом с удив­ле­ни­ем под­нял крис­талл. Что это, кро­хот­ный ку­сочек вре­мени?

Он прис­та­вил крис­талл к гла­зу, ог­ля­дел ком­на­ту. Ма­лень­кий маль­чик, иг­ра­ющий у ок­на цвет­ны­ми стек­лышка­ми.

Мир пре­об­ра­зил­ся. Ком­на­та, в ко­торой си­дел Гиль­ом, за­пол­ни­лась не­раз­бе­рихой ши­роких зиг­за­гов, кру­гов и пе­тель. При­чуд­ли­вые, зме­епо­доб­ные, они вдруг зас­тру­ились из две­ри. Это был во­допад ви­дений. Лю­ди — ис­ка­жен­ные ли­ца, ма­шущие рас­прос­тертые ру­ки. Си­ние, плы­вущие по воз­ду­ху гла­за.

Гиль­ом опус­тил крис­талл и взгля­нул на боль­нич­ную кой­ку.

Фор­мы и ли­нии съ­ежи­лись, прев­ра­тились в обыч­ные пред­ме­ты: стол, стул, кар­ти­на. Он был один.

Сквозь крис­талл он ви­дел не­раз­бе­риху тре­пещу­щих сту­денис­тых форм, слов­но от­ли­тых из же­лати­на.

Но ком­на­та бы­ла та­кая же, как всег­да.

Сквозь зе­леное стек­ло Гиль­ом прис­таль­но рас­смат­ри­вал ви­дения. Заж­му­рил ле­вый глаз, об­ло­котил­ся, смот­рел.

Кни­га, ко­торую он чи­тал, пред­став­ля­ла со­бой чет­кий че­тыре­хуголь­ник. Че­тыре­хуголь­ной тенью она про­тяну­лась со сто­ла к сту­лу, рас­сы­палась ве­ером тон­ких стра­ниц, ис­пещрен­ных не­чита­емы­ми зна­ками и ис­ка­жен­ны­ми ил­люс­тра­ци­ями.

Гиль­ом пос­мотрел на ок­но. Там вид­нелся си­лу­эт в ха­лате — он сам. Си­лу­эт бро­сал тень на стул, со сту­ла она пол­зла по ком­на­те и вы­бега­ла в дверь. Ру­ки бол­та­лись по бо­кам, буд­то мглис­тые па­руса. Слов­но рас­пу­тывая из мот­ка шел­ко­вин­ку, Гиль­ом в не­раз­бе­рихе ли­ний по­пытал­ся прос­ле­дить за собс­твен­ной тенью.

Ли­нии тя­нулись к две­ри. Од­ни те­ни сла­бые, рас­плыв­ча­тые. Дру­гие чет­кие. Фи­гуры бы­ли уд­ли­нен­ны­ми, они на­поми­нали неп­равдо­подоб­ных пря­нич­ных че­ловеч­ков, вы­нутых из фор­мы.

Все пред­ме­ты Гиль­ом ви­дел во вре­мени. Са­ми по се­бе пред­ме­ты име­ли три из­ме­рения, но су­щес­тво­вали в че­тырех — дли­на, ши­рина, вы­сота, вре­мя. Пись­мен­ный стол был вне­сен в ком­на­ту дву­мя людь­ми, их от­ра­жения бы­ли по­хожи на сте­ре­ос­ко­пичес­кий фильм, крас­ки блек­лые, ту­ман­ные: ведь это про­изош­ло уже дав­но. А вот он сам хо­дит по ком­на­те. Те­ни от не­го длин­ные, их мно­го, они ле­жат пет­ля­ми на кро­вати, на крес­ле. Вхо­дящие в дверь лю­ди — друзья и зна­комые. Гиль­ом уз­на­вал их стер­тые из­ме­нен­ные ли­ца. На­зывал по име­нам. Все, что слу­чилось в этой ком­на­те, ос­та­вило в ней от­пе­чаток че­рез ко­пиро­валь­ную бу­магу вре­мени.

Гиль­ом был слов­но за­гип­но­тизи­рован. Бо­лезнь еще не прош­ла. Мо­жет быть, это ли­хора­доч­ный бред?

Он по­тер влаж­ный лоб. Го­лова ка­залась пус­той, ее за­пол­ня­ли лишь за­чаро­ван­ные ми­ры, су­щес­тву­ющие по ту сто­рону крис­талла.

За ок­ном он уви­дел пти­цу, пти­ца воз­дви­гала ар­ку над кры­шами до­мов, про­чер­чи­вая ее сво­им собс­твен­ным те­лом.

Пти­ца бы­ла об­ра­зом вре­мени. Все ве­щи про­лета­ли сквозь вре­мя. Каж­дая се­кун­да бы­ла от­дель­ной фо­тог­ра­фи­ей по­тока, бе­руще­го на­чало от рож­де­ния и кон­ча­юще­гося мо­гилой, слов­но от­дель­ным про­летом мос­та, про­тяну­того во вре­мени. Вре­мя во вре­мени, дви­жение в дви­жении. Все вмес­те это бы­ло длин­ной тенью, ухо­дящей в прош­лое, и нас­то­ящее про­дол­жа­ло эту тень в бу­дущее. Са­мо нас­то­ящее ух­ва­тить не­воз­можно, оно бы­ло лишь са­мой пос­ледней час­тичкой прош­ло­го, ко­торая нес­ла в се­бе бу­дущее.

Пти­ца ис­чезла. Ее по­лет был про­чер­чен в не­бе, точ­но след, тя­нущий­ся за ре­ак­тивным са­моле­том.

Нас­ту­пил ве­чер. Гиль­ом был все еще в ха­лате. Ха­лат был нем­но­го ши­рок, и ему при­ходи­лось за­пахи­вать од­ну по­лу на дру­гую. Пра­вый кар­ман был скрыт по­лой. В ле­вом, при­ходив­шемся пос­ре­дине жи­вота, ле­жало стек­лышко из бу­диль­ни­ка.

Воз­вра­ща­ясь пос­ле ужи­на, Гиль­ом на­певал. Он не стал за­жигать лам­пу, ви­сев­шую на по­тол­ке. Ее свет, слиш­ком хо­лод­ный и яр­кий, сра­зу прев­ра­щал ком­на­ту в боль­нич­ную па­лату. Нас­толь­ная лам­па и лам­па над крес­лом пы­лали сквозь аба­журы. Уг­лы скры­вались в по­лумар­ке, и от это­го ком­на­та ка­залась не­оп­ре­делен­но боль­шой.

Мо­роз за ок­ном лишь под­черки­вал у­ют ком­на­ты. Пах­ло элек­три­чес­ким теп­лом и пылью. Гиль­ом ше­лес­тел стра­ница­ми кни­ги. От это­го ти­хого шо­роха ти­шина ка­залась неп­равдо­подоб­ной. В ок­нах бы­ли встав­ле­ны двой­ные зву­конеп­ро­ница­емые ра­мы.

Гиль­ом по­дошел к зер­ка­лу и встре­тил­ся с от­ра­жени­ем сво­его уз­ко­го ли­ца. Ред­кие свет­лые во­лосы сви­сали на лоб. Он про­вел ру­кой по ще­кам, ощу­пал про­бивав­шу­юся, но еще не за­мет­ную гла­зу ще­тину.

Вы­нул ку­сочек зе­лено­го стек­ла. Нак­ло­нил­ся к зер­ка­лу и сквозь крис­талл стал вгля­дывать­ся в свой собс­твен­ный глаз.

Глаз в зер­ка­ле уве­личил­ся, зра­чок прев­ра­тил­ся в ко­ридор, ве­дущий внутрь Гиль­ома.

Удив­ленный Гиль­ом сде­лал шаг впе­ред. Сте­на не прег­ра­дила ему путь. Зе­леный крис­талл ис­чез.

В от­крыв­шемся ко­ридо­ре бы­ло хо­лод­но, по-зим­не­му дул ве­тер. Ко­ридор сме­нил­ся ла­бирин­том га­лерей и пе­рехо­дов. Гиль­ом во­шел внутрь.

Сте­ны бы­ли сло­жены из мер­ца­ющих глыб. Гиль­ом про­бирал­ся меж ни­ми. Бы­ло хо­лод­но. Он пот­ро­гал сте­ны: как лед. Мо­жет, это ле­дяная го­ра?

Он дро­жал от хо­лода. За­пах­нул плот­нее ха­лат.

В од­ной из ле­дяных глыб мель­кну­ло ли­цо. Гиль­ом ос­та­новил­ся.

Что это: вмер­зшая в ль­ды по­ляр­ная эк­спе­диция?

Это бы­ло ли­цо де­вуш­ки.

Ле­дяная прин­цесса?

Это бы­ло ли­цо де­вуш­ки, с ко­торой Гиль­ом не­задол­го до бо­лез­ни про­вел ве­чер… и ночь то­же.

Гиль­ом ос­та­новил­ся. Он вспом­нил о крис­талле, о стран­ных ви­дени­ях вре­мени. И все по­нял.

Он шел по до­роге сво­ей па­мяти. Ле­дяные глы­бы — это вос­по­мина­ния, зас­тывшие мгно­вения, хра­нящи­еся в моз­гу.

Гиль­ом бе­жал, ок­ру­жен­ный вос­по­мина­ни­ями. Он за­пыхал­ся, ос­та­новил­ся. Опер­ся ру­кой о сте­ну и, что­бы ох­ла­дить пы­ла­ющий лоб, при­жал­ся к ее прох­ладной проз­рачной по­вер­хнос­ти. Зак­рыл гла­за.

Ког­да он сно­ва их от­крыл, пе­ред ним пред­ста­ла чет­кая кар­ти­на. Не­оп­ре­делен­ные ли­нии, об­рамля­ющие кар­ти­ну, ока­зались его собс­твен­ным те­лом, ру­ками, но­гами.

Кар­ти­на пред­став­ля­ла со­бой Ака­демию ху­дожеств в те го­ды, ког­да Гиль­ом там учил­ся; она за­печат­ле­лась в его гла­зах.

Боль­шая пе­реме­на. А­уди­тория на­ходит­ся на треть­ем эта­же, ок­на вы­ходят на ули­цу. Над тро­ту­аром ви­сит рек­ла­ма ста­ромод­ных ча­сов. На ци­фер­бла­те боль­шие циф­ры от 1 до 12 и ма­лень­кие от 13 до 24.

Ок­на а­уди­тории при­ходят­ся как раз над ча­сами. Кры­ша ча­сов об­ра­зу­ет как бы не­боль­шую плат­форму. Сту­ден­ты лю­бят вы­лезать на нее, во вре­мя пе­реме­ны они там зав­тра­ка­ют. Иног­да кто-ни­будь по­купа­ет пи­ва, а слу­ча­ет­ся, и ви­на. Свер­ка­ет сол­нце. Теп­ло. На ули­це пол­но лю­дей. Вре­мя обе­да — все спе­шат за по­куп­ка­ми. На­киды­ва­ют пла­щи пря­мо на ра­бочую фор­му, вы­ходят на ули­цу без пид­жа­ков. Тол­пятся на пе­рехо­дах и пе­шеход­ных до­рож­ках.

Сту­ден­ты си­дят на ча­сах, воз­не­сен­ные над тол­пой. У них вре­мени мно­го. Они спо­рят, бе­седу­ют, под­став­ля­ют ли­ца сол­нцу.

Свер­ху лю­ди ка­жут­ся чуд­ны­ми, их те­ла вид­ны в пер­спек­ти­ве. Иног­да сту­ден­ты скру­чива­ют из бу­маги пуль­ки и стре­ля­ют ими в осо­бо важ­ных про­хожих. Сту­ден­тов ник­то не за­меча­ет. Вре­мена­ми то один из них, то дру­гой из­да­ет про­тяж­ный свист — это под ни­ми про­ходит де­вуш­ка с глу­боким вы­резом на платье.

Они си­дят на ча­сах и по­тяги­ва­ют из бу­тыл­ки, пе­реда­вая ее по кру­гу. Воз­не­сен­ные над тол­пой, они не­види­мы для боль­шинс­тва.

Ули­ца зве­нит, гу­дит, шу­мит под ак­компа­немент ша­гов. Пыль клу­бит­ся на сол­нце. Го­лоса на­поми­на­ют шум при­боя.

Сту­ден­ты пь­ют за рас­прос­тертый под ни­ми го­род.

На рек­ламных ча­сах нет стре­лок.

Гиль­ом жму­рит­ся от сол­нца и ша­га­ет даль­ше. Ему лю­бопыт­но. Он ос­та­нав­ли­ва­ет­ся то тут, то там, гля­дит, вспо­мина­ет. Школь­ные дни в об­разцо­вом по­ряд­ке ле­жат в проз­рачных ящи­ках. Гиль­ому ка­жет­ся, буд­то он иг­ра­ет в прят­ки и во­дит, под­смат­ри­вая за собс­твен­ны­ми тай­ны­ми вос­по­мина­ни­ями.

Вот он ос­та­нав­ли­ва­ет­ся пе­ред пер­вым по­сеще­ни­ем выс­тавки Ака­демии ху­дожеств.

Эк­скур­со­вод, строй­ная жен­щи­на — се­рая юб­ка, бе­лая блуз­ка, оч­ки — по­казы­ва­ет им кар­ти­ну Саль­ва­дора Да­ли «Стой­кость па­мяти». Рас­тво­ря­ющи­еся ча­совые стрел­ки ле­тят над пус­ты­ней. Яр­кие, го­рящие крас­ки.

Они идут по выс­тавке. Пе­ред ни­ми ме­ня­ют­ся сти­ли. Сред­не­вековье сме­ня­ет­ся ку­биз­мом, ста­рин­ные, пок­ры­тые ла­ком пор­тре­ты — абс­трак­тным ис­кусс­твом.

— Кар­ти­на от­ли­ча­ет­ся от кни­ги, — объ­яс­ня­ет эк­скур­со­вод. — На кар­ти­не дей­ствие про­ис­хо­дит од­новре­мен­но на од­ной и той же по­вер­хнос­ти. Глаз вос­при­нима­ет все в еди­ное мгно­вение. Меж­ду тем кни­га вос­при­нима­ет­ся в дли­тель­ный про­межу­ток вре­мени. Стра­ница за стра­ницей, сло­во за сло­вом. Од­на ми­нута мо­жет быть опи­сана од­ной строч­кой или ты­сячью строк. Са­мая фор­ма соз­да­ет ощу­щение вре­мени, тог­да как кар­ти­на про­из­во­дит иное, зри­тель­ное впе­чат­ле­ние. Это од­но дей­ствие, а не цепь дей­ствий.

Да­ма выг­ля­дела весь­ма ре­шитель­но. Они хо­дили по выс­тавке бо­лее двух ча­сов. Но­ги ны­ли. Гиль­ом меч­тал об от­ды­хе, ему хо­телось сбе­жать.

Хо­тя Саль­ва­дор Да­ли сам по се­бе был очень ин­те­ресен,

Гиль­ом про­дол­жал путь по ле­дяным га­лере­ям. За сте­ной гре­мел джаз, ис­полняя один из ва­ри­ан­тов пляс­ки вре­мени.

Гиль­ому бы­ло страш­но… и лю­бопыт­но. Он на­ходил­ся в пле­ну у собс­твен­ной па­мяти. Ему бы­ло лю­бопыт­но, как ре­бен­ку, пе­рево­рачи­ва­юще­му ка­мень. И страш­но, как ре­бен­ку, об­на­ружив­ше­му под кам­нем тол­сто­го свет­ло­го чер­вя. Пляс­ка вре­мени зву­чала в такт сер­дце­би­ению Гиль­ома. Где окон­чится это пу­тешес­твие сре­ди вос­по­мина­ний?

Ос­ве­щен­ный кос­тром, си­дит ста­рый че­ловек. Ян­тарные те­ни пля­шут по ко­ридо­ру.

Гиль­ом ос­та­новил­ся пе­ред этим вос­по­мина­ни­ем. Он не уз­нал ста­рика. Не в при­мер ос­таль­ным ста­рик смот­рел на сто­яще­го в ко­ридо­ре Гиль­ома, а мо­жет, Гиль­ому толь­ко ка­залось, что смот­рит.

На ста­рике фу­фай­ка и вы­тер­тые до блес­ка брю­ки. Он гля­дит на огонь. В пра­вом ку­лаке за­жата труб­ка. Он рас­ку­рива­ет ее от щеп­ки.

— Огонь — это жизнь, — го­ворит он, ни к ко­му не об­ра­ща­ясь, вы­пус­ка­ет изо рта дым, по­сасы­ва­ет труб­ку. — Огонь пос­то­ян­но ме­ня­ет­ся. Он стре­мит­ся вверх, рас­тет. И вот уже но­вые язы­ки пла­мени при­нима­ют фор­му кос­тра. — Ста­рик вы­пус­ка­ет дым че­рез ноз­дри. — Так счи­тали древ­ние гре­ки.

Он от­во­рачи­ва­ет­ся от ог­ня и смот­рит на Гиль­ома.

— И егип­тя­не.

Опять за­мол­ка­ет. По­том:

— Ты зна­ешь, что у егип­тян бы­ло от­но­ситель­ное вре­мя? Ве­чером и ночью ча­сы бы­ли зна­читель­но ко­роче, чем днем. Рас­пре­делить в со­от­ветс­твии с этим де­ления на сол­нечных ча­сах им бы­ло прос­то. А вот во­дяные ча­сы дос­та­вили им не­мало труд­ностей.

Ши­пит сос­но­вый ко­рень, пах­нет го­рящей смо­лой.

— Но они и с этим спра­вились. Пос­ле по­луно­чи у них на­чина­лись ко­рот­кие ча­сы.

Мол­ча­ние. Ды­мит труб­ка.

— Ни од­на ци­вили­зация, кро­ме на­шей, не вос­при­нима­ла вре­мя как ров­ный по­ток.

Гиль­ом ос­та­вил фи­лософс­тву­юще­го ста­рика. Он уз­нал его. То был его отец.

Ис­кри­лись ле­дяные глы­бы с вос­по­мина­ни­ями. Крас­ки ста­ли тем­нее, ин­тенсив­нее — ру­бин, сма­рагд, сап­фир.

Что та­кое вос­по­мина­ния — еди­ница вре­мени? Чем из­ме­ря­ет­ся жизнь? Ча­сами или тем, что че­ловек пе­режил, его вос­по­мина­ни­ями?

Лоб Гиль­ома пок­рылся ис­па­риной. Ему хо­телось выб­рать­ся из это­го ла­бирин­та. Но он, спо­тыка­ясь, про­дол­жал ид­ти впе­ред, к на­чалу.

Те­перь фи­гуры в ле­дяных глы­бах бы­ли вид­ны в дру­гом ра­кур­се. Слов­но сфо­тог­ра­фиро­ван­ные с зем­ли. Или уви­ден­ные гла­зами ре­бен­ка.

Гиль­ом шел по сво­ему детс­тву. Он шел на­угад. Яр­кие вспыш­ки вос­по­мина­ний жгли и тер­за­ли его. Дет­ские иг­рушки: плю­шевый мед­ведь под гру­зови­ком, обе­зумев­шая кош­ка в подъ­ем­ном кра­не, элек­трон­ный ка­лей­дос­коп.

Гиль­ом ос­та­новил­ся, слов­но по­пал в ту­пик. Впе­реди на­чина­лась тем­но­та.

Это был ко­нец, сво­его ро­да ко­нец. Гиль­ом дви­нул­ся впе­ред. Пос­леднее, что он уви­дел, — бе­лые сте­ны, бе­лые ха­латы, блес­тя­щие инс­тру­мен­ты, за­печат­ленные сквозь крас­ную боль. Ро­диль­ный дом.

По­том все пок­ры­лось мра­ком.

За ок­ном за­нимал­ся день. Пер­вые ав­то­моби­ли вы­дох­ну­ли вых­лопные га­зы на ноч­ной снег, по мос­то­вой про­тяну­лись чер­ные сле­ды. В ок­нах ма­гази­нов за­мель­ка­ли про­дав­цы. Из мет­ро хлы­нул по­ток слу­жащих. Боль­шие ча­сы от­би­вали вре­мя при­хода и ухо­да крас­ным, зе­леным и жел­тым цве­том. К ут­ренним зву­кам при­мешал­ся за­пах зав­тра­ка.

Го­род был слов­но боль­шой ча­совой ме­ханизм, за­веден­ный на но­вый день.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print