В дни вечной весны «Выпить сразу: против безумия толп». Рэй Бредбери

Это бы­ла од­на из тех прок­ля­тых но­чей, не­мыс­ли­мо жар­ких и душ­ных, ког­да ты ле­жишь плас­том, по­лужи­вой, до двух ча­сов но­чи, по­том са­дишь­ся рыв­ком в пос­те­ли, по­ливая се­бя сво­им про­кис­шим со­ком, и, по­шаты­ва­ясь, спус­ка­ешь­ся в ог­ромную печь под­земки, ку­да на крыль­ях прон­зи­тель­но­го воя вы­лета­ют из ть­мы блуж­давшие где-то по­ез­да.

– Черт возь­ми, – про­шеп­тал У­илл Мор­ган.

А черт уже взял эту заб­лу­див­шу­юся ар­мию зве­роче­лове­ков, ко­чу­ющих всю ночь нап­ро­лет из Брон­кса на Ко­ни-Ай­ленд, по­том об­ратно: вдруг по­везет, вдруг вдох­нешь со­лено­го оке­ан­ско­го вет­ра и пе­репол­нишь­ся бла­года­рени­ем.

Где-то, о бо­же, где-то в Ман­хэтте­не или даль­ше ве­ет прох­ла­дой. Во что бы то ни ста­ло нуж­но най­ти ее, най­ти до рас­све­та…

– Прок­лятье!

Ог­лу­шен­ный, он смот­рел, как бе­шеным при­бо­ем вски­па­ет и про­носит­ся ми­мо улы­ба­юща­яся рек­ла­ма зуб­ной пас­ты, как эта рек­ла­ма, соз­данная им са­мим, прес­ле­ду­ет его в эту душ­ную ночь на всем пу­ти че­рез ос­тров Ман­хэттен.

Зас­то­нав, по­езд ос­та­новил­ся.

На со­сед­ней ко­лее сто­ял дру­гой по­езд.

Не­веро­ят­но! Там, нап­ро­тив, си­дел у от­кры­того окош­ка ста­рик Нед Эм­мин­джер. Ста­рик? Ведь они од­но­го воз­раста, обо­им по со­рок, но од­на­ко…

У­илл Мор­ган рыв­ком под­нял ок­но.

– Нед, су­кин сын!

– У­илл, пар­ши­вец! И час­то ты разъ­ез­жа­ешь в та­кое вре­мя?

– С ты­сяча де­вять­сот со­рок шес­то­го го­да – каж­дую прок­ля­тую жар­кую ночь!

– И я то­же! Рад те­бя ви­деть!

– Лгун!

Взвиз­гну­ла сталь, и они оба ис­чезли.

«Бо­же, – по­думал У­илл Мор­ган, – двое не­нави­дят друг дру­га, си­дят на ра­боте ря­дом, в ка­ких-ни­будь де­сяти фу­тах один от дру­гого, оба, стис­нув зу­бы, ка­раб­ка­ют­ся вверх по слу­жеб­ной лес­тни­це – и стал­ки­ва­ют­ся нос к но­су в три ча­са по­полу­ночи в этом дан­то­вом аду под пла­вящим­ся от зноя го­родом. Вон как от­да­ют­ся, за­мирая, на­ши го­лоса: лгун-н-н!»

Че­рез пол­ча­са, уже на ва­шин­гтон-сквер, его лба кос­нулся прох­ладный ве­тер. Он дви­нул­ся ту­да, от­ку­да этот ве­тер дул, и ока­зал­ся в пе­ре­ул­ке…

Где тем­пе­рату­ра бы­ла ни­же на де­сять гра­дусов.

– Хо­рошо! – про­шеп­тал он.

От вет­ра пах­ло ле­дяным двор­цом, пог­ре­бом, от­ку­да в жа­ру он, тог­да еще ре­бенок, тас­кал ку­соч­ки ль­да, что­бы на­тирать ими ще­ки и с виз­гом со­вать се­бе под ру­баш­ку.

Прох­ладный ве­тер при­вел его по пе­ре­ул­ку к не­боль­шой лав­ке на вы­вес­ке ко­торой бы­ло на­писа­но:

 

Ме­лис­са Жабб, ведь­ма

Пра­чеч­ная

Сдай­те свои проб­ле­мы до 9 ут­ра

Ве­чером вы по­лучи­те их раз­ре­шен­ны­ми

 

и мель­че:

 

Зак­ля­тия, зелья про­тив ужас­ной ат­мосфе­ры,как ле­дяной, так и на­кален­ной.

Нас­тои, по­буж­да­ющие ва­шего на­нима­теляпо­высить вас в дол­жнос­ти.

Баль­за­мы, ма­зи, прах му­мийпо ре­цеп­там древ­них глав кор­по­раций.

Сна­добья от шу­ма.

Средс­тва, раз­ря­жа­ющие об­ста­нов­ку.

Рас­ти­рания для стра­да­ющих па­раной­ей во­дите­лей гру­зови­ков.

Ле­карс­тва, ко­торые сле­ду­ет при­нять, ес­ли по­явит­сяже­лание зап­лыть за пре­делы нью-й­орк­ских до­ков.

 

На вит­ри­не бы­ли рас­став­ле­ны пу­зырь­ки с нак­лей­ка­ми:

 

Со­вер­шенней­шая па­мять

Ду­нове­ние лас­ко­вого ап­рель­ско­го вет­ра

Ти­шина и неж­ней­шая птичья трель

 

Он рас­сме­ял­ся и ос­та­новил­ся.

Ибо ве­яло прох­ла­дой и скрип­ну­ла дверь. И сно­ва вспом­нился хо­лод бе­лых гро­тов, ле­дяной дво­рец детс­тва, мир, вых­ва­чен­ный из зим­них снов и сох­ра­няв­ший­ся да­же в ав­густе.

– Вхо­дите, – про­шеп­тал го­лос.

Дверь бес­шумно от­во­рилась внутрь.

Внут­ри ца­рил хо­лод скле­па.

На трех коз­лах ги­гант­ским вос­по­мина­ни­ем о фев­ра­ле по­ко­ил­ся брус проз­рачно­го ль­да в шесть фу­тов дли­ной; с бо­ков его сте­кали кап­ли.

– Сей­час, – про­бор­мо­тал он.

Тог­да, в детс­тве, в его род­ном го­род­ке, в вит­ри­не ско­бяной лав­ки ле­жала внут­ри ог­ромно­го бру­са ль­да же­на фо­кус­ни­ка и на­вер­ху бру­са вы­пук­лы­ми ле­дяны­ми бук­ва­ми бы­ло на­писа­но имя: миссСнегг.Ночь за ночью спа­ла она там, снеж­ная прин­цесса. Он и дру­гие маль­чиш­ки тай­ком кра­лись из до­му пос­ле по­луно­чи смот­реть, как она улы­ба­ет­ся в хо­лод­ном проз­рачном сне. По­лови­ну но­чей в то ле­то прос­то­яли они, чет­ве­ро или пя­теро ды­шащих жа­ром че­тыр­надца­тилет­них маль­чи­ков, ус­та­вив­шись на нее, на­де­ясь, что их ог­ненные взгля­ды рас­то­пят лед.

Но тотлед так и не рас­та­ял…

– По­дож­ди­те, – про­шеп­тал он. – Пос­лу­шай­те…

Он сде­лал еще один шаг в тем­но­ту ноч­ной лав­ки.

Бо­же, да ведь это она! Вон там, в этойглы­бе ль­да! Раз­ве не те же очер­та­ния бы­ли у глы­бы, внут­ри ко­торой все­го нес­коль­ко мгно­вений на­зад дре­мала сре­ди на­по­ен­ных прох­ла­дой сно­виде­ний бе­лая как снег жен­щи­на? Те же. Эта глы­ба – та­кая же по­лая, та­кая же кра­сивая, так же скруг­ле­ны уг­лы. Но… Жен­щи­ны в ней нет. Где она?

– Здесь, – про­шеп­тал го­лос.

По ту сто­рону блес­тя­щего хо­лод­но­го гро­ба, в уг­лу, дви­гались те­ни.

– Доб­ро по­жало­вать. Зак­рой­те дверь.

Он по­чувс­тво­вал, что она не­дале­ко, сре­ди те­ней. Ее плоть, ес­ли бы ты до нее дот­ро­нул­ся, ока­залась бы прох­ладной, все та­кой же све­жей бла­года­ря вре­мени, про­веден­но­му в ле­дяном гро­бу, с ко­торо­го сте­ка­ют кап­ли. Толь­ко про­тянуть ру­ку, и…

– Как вы сю­да по­пали? – спро­сил ее неж­ный го­лос.

– Душ­ная ночь. Хо­жу. Ез­жу. Ищу прох­ла­ды. Мне как-то пло­хо.

– Вы приш­ли как раз ту­да, ку­да нуж­но.

– Но это же бе­зумие! Я не ве­рю в пси­хи­ат­ров. Друзья ме­ня не вы­носят, по­тому что я твер­жу: мис­тер Пус­тозвон и Фрейд скон­ча­лись двад­цать лет на­зад, и с ни­ми ос­таль­ные кло­уны. Я не ве­рю ни в ас­тро­логов, ни в ну­меро­логов, ни в хи­роман­тов…

– Я не га­даю по ру­ке. Но… Дай­те мне ва­шу ру­ку.

Он про­тянул ру­ку в мяг­кую тем­но­ту.

Ее паль­цы на­щупа­ли его ла­донь. Они бы­ли хо­лод­ные, как у ма­лень­кой де­воч­ки, толь­ко что рыв­шей­ся в хо­лодиль­ни­ке. Он ска­зал:

– На ва­шей вы­вес­ке на­писа­но: Ме­лис­саЖабб,ведь­ма.Что ведь­ме де­лать в Нью-Й­ор­ке ле­том ты­сяча де­вять­сот семь­де­сят чет­верто­го го­да?

– А ка­кому го­роду, ска­жите, ведь­ма ког­да-ни­будь бы­ла нуж­на боль­ше, чем Нью-Й­ор­ку в этом го­ду?

– Это прав­да. Мы здесь бе­зум­ные. Но… вам-то что за де­ло до это­го?

– Ведь­му рож­да­ют ис­тинные нуж­ды ее вре­мени, – ска­зала она. – Ме­ня по­родил Нью-Й­орк. Все, что в нем есть са­мого дур­но­го. И вот вы приш­ли по на­итию и наш­ли ме­ня. Дай­те мне ва­шу дру­гую ру­ку.

Хо­тя ее ли­цо ка­залось в по­луть­ме приз­рачно-хо­лод­ным, он по­чувс­тво­вал, как взгляд ее дви­жет­ся по его дро­жащей ла­дони.

– О, по­чему вас так дол­го не бы­ло? – ска­зала она пе­чаль­но. – Уже и так поч­ти поз­дно.

– В ка­ком смыс­ле?

– Вам не спас­тись. Вы не смо­жете при­нять мой дар.

Сер­дце его за­коло­тилось.

– Ка­кой дар?

– По­кой, – от­ве­тила она. – Без­мя­теж­ность. Ти­шину сре­ди бед­ла­ма. Я ди­тя ядо­вито­го вет­ра, со­воку­пив­ше­гося с Ист-Ри­вер в блес­тя­щую от неф­ти, усы­пан­ную му­сором пол­ночь. Я вос­ста­ла про­тив сво­их ро­дите­лей. Я при­вив­ка про­тив жел­чи, бла­года­ря ко­торой по­яви­лась на свет. Я сы­ворот­ка, ро­див­ша­яся из ядов. Я ан­ти­тело для вре­мени. Я все­ис­це­ля­ющее ле­карс­тво. Го­род вас уби­ва­ет, не так ли? Ман­хэттен – ваш па­лач. Дай­те мне быть ва­шим щи­том.

– Ка­ким об­ра­зом?

– Вы ста­нете мо­им уче­ником. Как не­види­мая сво­ра гон­чих, за­щита моя ок­ру­жит вас коль­цом. Ни­ког­да боль­ше не над­ру­га­ет­ся над ва­шим слу­хом гро­хот под­земки. Ни­ког­да не бу­дет от­равлять вам лег­кие и вы­жигать гла­за смог. В обед ваш язык ощу­тит вкус рай­ских пло­дов в са­мых обык­но­вен­ных де­шевых со­сис­ках. Во­да из хо­лодиль­ни­ка у вас на служ­бе ста­нет ред­ким бла­город­ным ви­ном. По­лицей­ские ста­нут от­ве­чать, ког­да к ним об­ра­ща­етесь вы. Вы толь­ко мор­гне­те, и так­си, мча­ще­еся в ни­куда пос­ле кон­ца сме­ны, сра­зу око­ло вас ос­та­новит­ся. Те­ат­раль­ные би­леты бу­дут по­яв­лять­ся, ед­ва вы по­дой­де­те к окош­ку кас­сы. Бу­дут ме­нять­ся цве­та све­тофо­ра, – и это в ча­сы пик! – Ес­ли вы ре­шите про­ехать на сво­ей ма­шине от пять­де­сят вось­мой ули­цы до са­мой Ва­шин­гтон-сквер, и ни ра­зу не за­горит­ся крас­ный. Толь­ко зе­леный – ес­ли я бу­ду с ва­ми… Ес­ли я бу­ду с ва­ми, на­ша квар­ти­ра ста­нет те­нис­той по­ляной в тро­пичес­ких джун­глях, бу­дет на­пол­не­на ще­бета­ни­ем птиц и зо­вами люб­ви с пер­во­го уду­ша­юще-жар­ко­го дня и­юня до пос­ледне­го ча­са, ког­да ми­нет день тру­да и на по­ез­дах, воз­вра­ща­ющих­ся с мор­ско­го по­бережья и вы­нуж­денных вдруг ос­та­новить­ся где-ни­будь на пол­пу­ти, схо­дят с ума раз­давлен­ные жа­рой жи­вые мер­тве­цы. На­ши ком­на­ты бу­дут пол­ны хрус­таль­но­го зво­на. На­ша кух­ня в и­юле бу­дет эс­ки­мос­ским иг­лу, и в ней мож­но бу­дет до­сыта на­едать­ся мо­роже­ным из шам­пан­ско­го и ви­на «Ша­то ла­фит Рот­шильд». А на­ша кла­довая? В ней – све­жие аб­ри­косы, все рав­но фев­раль сей­час или ав­густ. Све­жий апель­си­новый сок каж­дое ут­ро, хо­лод­ное мо­локо на зав­трак, ве­ющие прох­ла­дой по­целуи в че­тыре ча­са дня, а у мо­его рта всег­да вкус за­моро­жен­ных пер­си­ков, у те­ла – вкус пок­ры­тых ине­ем слив. Вкус­ное всег­да под бо­ком, как го­ворит Эдит У­ор­тон… В лю­бой не­выно­симый день, ког­да вам за­хочет­ся вер­нуть­ся со служ­бы до­мой рань­ше вре­мени, я бу­ду зво­нить ва­шему бос­су, и он всег­да бу­дет вас от­пускать. Ско­ро вы са­ми ста­нете бос­сом и, ни у ко­го не спра­шивая раз­ре­шения, бу­дете ухо­дить до­мой ра­ди хо­лод­но­го цып­ленка, ви­на с фрук­та­ми и ме­ня. Ле­то в рай­ских лож­би­нах. Осе­ни столь мно­го­обе­ща­ющие, что вы бук­валь­но по­теря­ете ра­зум – как раз нас­толь­ко, нас­коль­ко нуж­но. Зи­мой, ко­неч­но, все бу­дет на­обо­рот. Я бу­ду ва­шим оча­гом. Мой ми­лый пес, при­ляг у оча­га. Я ста­ну для вас снеж­ной шу­бой… В об­щем, вам бу­дет да­но все. Вза­мен я про­шу нем­но­го. Все­го лишь ва­шу ду­шу.

Он за­мер и чуть бы­ло не от­пустил ее ру­ку.

– А раз­ве не это­говы ожи­дали? – Она рас­сме­ялась. – Но ду­шу нель­зя про­дать. Ее мож­но толь­ко по­терять и ни­ког­да боль­ше не най­ти. Ска­зать вам, че­го я на са­мом де­ле от вас хо­чу?

– Ска­жите.

– Же­нитесь на мне, – ска­зала она.

«То есть про­дай­те мне ва­шу ду­шу», – по­думал он, но про­мол­чал.

Од­на­ко она про­чита­ла от­вет у не­го в гла­зах.

– Гос­по­ди, – ска­зала она. – Не­уже­ли я про­шу слиш­ком мно­го? За все, что даю?

– Я дол­жен это об­ду­мать!

Сам то­го не за­метив, он от­сту­пил на шаг к две­ри.

Те­перь ее го­лос зву­чал очень грус­тно:

– Ес­ли вам обя­затель­но нуж­но об­ду­мать де­ло за­ранее, оно ни­ког­да не бу­дет сде­лано. Ког­да вы кон­ча­ете чи­тать кни­гу, вы ведь зна­ете, пон­ра­вилась она вам или нет? И в кон­це спек­такля вы ли­бо спи­те, ли­бо нет? Ну, и кра­сивая жен­щи­на – это кра­сивая жен­щи­на, не так ли, а хо­рошая жизнь – это хо­рошая жизнь?

– По­чему вы не хо­тите вый­ти на свет? Как мне уз­нать, что вы на са­мом де­ле кра­сивая?

– Вы уз­на­ете, толь­ко ес­ли шаг­не­те в тем­но­ту. Не­уже­ли вы не мо­жете су­дить по го­лосу? Не мо­жете? Бед­ный! Ес­ли вы не по­вери­те мне сей­час, я не бу­ду ва­шей ни­ког­да.

– Я дол­жен по­думать! Вер­нусь зав­тра ве­чером! Что зна­чат двад­цать че­тыре ча­са?

– Для че­лове­ка в ва­шем воз­расте – все.

– Мне толь­ко со­рок!

– Я го­ворю о ва­шей ду­ше, а для нее мо­жет быть слиш­ком поз­дно.

– Дай­те мне еще ночь!

– Вы ее возь­ме­те так или ина­че, на свой страх и риск.

– О бо­же, бо­же, – ска­зал он, зак­ры­вая гла­за.

– Увы, имен­но сей­час он по­мочь вам не в си­лах. Вам луч­ше уй­ти. Вы сос­та­рив­ший­ся маль­чик. Жаль. Жаль. Ва­ша мать жи­ва?

– Умер­ла де­сять лет на­зад.

– Нет, жи­ва, – ска­зала она.

От­сту­пая к две­ри, он ос­та­новил­ся и по­пытал­ся ус­по­ко­ить свое взвол­но­ван­ное сер­дце.

– Как дав­но вы здесь? – Спро­сил он, с тру­дом во­рочая язы­ком.

Она зас­ме­ялась, но смех ее был тро­нут го­речью.

– Уже третье ле­то. И за три го­да в мою лав­ку заш­ли толь­ко шесть муж­чин. Двое сра­зу убе­жали. Двое нем­но­го по­были, но уш­ли. Один при­шел еще раз, а по­том ис­чез. Шес­той, по­бывав три ра­за, приз­нался, что он не ве­рит. Де­ло в том, что ник­то, ви­дя при днев­ном све­те без­гра­нич­ную и ог­ражда­ющую от всех за­бот и тре­вог лю­бовь, в нее не ве­рит. Ду­шев­но чис­тый, прос­той, как дождь, ве­тер и се­мя, ка­кой-ни­будь юно­ша с фер­мы, быть мо­жет, ос­тался бы со мной нав­сегда. Но жи­тель Нью-Й­ор­ка? Этот не ве­рит ни во что… Кто бы ты ни был, ка­кой бы ты ни был, о доб­рый гос­по­дин, ос­тань­ся и по­дои ко­рову, и пос­тавь пар­ное мо­локо ох­ла­дить­ся под на­вес в те­ни ду­ба, ко­торый рас­тет у ме­ня на чер­да­ке. Ос­тань­ся и нар­ви во­дяно­го крес­са, что­бы очис­тить им свои зу­бы. Ос­тань­ся в се­вер­ной кла­довой, где пах­нет хур­мой, ви­ног­ра­дом и ман­да­рина­ми. Ос­тань­ся и ос­та­нови мой язык, что­бы я боль­ше об этом не го­вори­ла. Ос­тань­ся и зак­рой мне рот так, что­бы я не мог­ла вздох­нуть. Ос­тань­ся, ибо я ус­та­ла от раз­го­воров и нуж­да­юсь в люб­ви. Ос­тань­ся. Ос­тань­ся.

Так пыл­ко зву­чал ее го­лос, так тре­пет­но, так ча­ру­юще, так неж­но, что он по­нял: ес­ли он сей­час не убе­жит, он про­пал.

– Зав­тра ве­чером! – крик­нул он.

Он обо что-то спот­кнул­ся. Это бы­ла от­ло­мив­ша­яся от брус­ка ос­трая со­суль­ка.

Он нак­ло­нил­ся, схва­тил со­суль­ку и по­бежал.

Дверь за ним гром­ко хлоп­ну­ла. Свет в лав­ке миг­нул и по­гас.

Те­перь уже нель­зя бы­ло раз­гля­деть сно­ва на вы­вес­ке: Ме­лис­саЖабб,ведь­ма.

«Уро­дина, – ду­мал он на бе­гу. – Стра­шили­ще, на­вер­ня­ка стра­шили­ще и уро­дина. Ко­неч­но, так! Ложь! Все ложь, от на­чала до кон­ца! Она…»

Он на ко­го-то на­летел.

Пос­ре­ди ули­цы они вце­пились друг в дру­га, за­мер­ли, вы­тара­щив от удив­ле­ния гла­за.

Опять Нед Эм­мин­джер! О бо­же, сно­ва ста­рик Нед Эм­мин­джер! Че­тыре ча­са ут­ра, воз­дух по-преж­не­му рас­ка­лен­ный, а Нед бре­дет, как лу­натик, в по­ис­ках прох­ла­ды, пот­ная одеж­да, при­сох­нув к го­ряче­му те­лу, свер­ну­лась ро­зет­ка­ми, пот сте­ка­ет с ли­ца, гла­за мер­твые, но­ги скри­пят в за­пек­шихся от жа­ры ко­жаных по­лубо­тин­ках.

На­летев друг на дру­га, они чуть не упа­ли.

Су­доро­га зло­бы сот­рясла У­ил­ла Мор­га­на. Он схва­тил ста­рика Не­да Эм­мин­дже­ра и под­тол­кнул в глу­бину тем­но­го пе­ре­ул­ка. Не за­горел­ся ли сно­ва свет там, в кон­це пе­ре­ул­ка, в вит­ри­не лав­ки? Да, го­рит.

– Нед! Иди! Вон ту­да!

Поч­ти ос­лепший от зноя, смер­тель­но ус­та­лый, ста­рик Нед Эм­мин­джер за­ковы­лял по пе­ре­ул­ку.

– По­дож­ди! – крик­нул ему вслед У­илл Мор­ган, жа­лея о сво­ей злой шут­ке.

Но Эм­мин­джер его не ус­лы­шал.

Уже в под­земке У­илл Мор­ган поп­ро­бовал со­суль­ку на вкус. Это бы­ла лю­бовь. Это был вос­торг. Это бы­ла жен­щи­на.

Ког­да, ре­вя, к плат­форме под­ле­тел по­езд, ру­ки У­ил­ла Мор­га­на бы­ли пус­ты, те­ло пок­ры­вала ржав­чи­на по­та. А сла­дость во рту? Ее уже не бы­ло.

 

Семь ут­ра, а он так и не сом­кнул глаз.

Где-то ог­ромная до­мен­ная печь от­кры­ла свою зас­лонку, и Нью-Й­орк сго­рал, прев­ра­ща­ясь в ру­ины.

«Вста­вай! – по­думал У­илл Мор­ган. – Быс­тро! Бе­ги в Грин­вич-Вил­лидж!»

Ибо он вспом­нил вы­вес­ку:

 

Пра­чеч­ная

сда­вай­те свои проб­ле­мы до 9 ут­ра

ве­чером вы по­лучи­те их раз­ре­шен­ны­ми

 

Он не от­пра­вил­ся в Грин­вич-Вил­лидж. Он встал, при­нял душ и бро­сил­ся в до­мен­ную печь го­рода – толь­ко для то­го, что­бы нав­сегда по­терять свою ра­боту.

Под­ни­ма­ясь в не­мыс­ли­мо душ­ном лиф­те вмес­те с мис­те­ром Бин­нсом, ко­рич­не­вым от за­гара, разъ­ярен­ным за­веду­ющим кад­ра­ми, он знал уже, что ее по­теря­ет. Бро­ви у Бин­нса пры­гали, рот ше­велил­ся, из­ры­гая без­мол­вные прок­ля­тия. Ош­па­рен­ные во­лосы иг­ла­ми ди­коб­ра­за то­пор­щи­лись, про­калы­вая из­нутри его пид­жак. Ко вре­мени, ког­да они с Бин­нсом дос­тигли со­роко­вого эта­жа, Биннс уже пе­рес­тал быть че­лове­ком и стал ан­тро­по­идом.

Вок­руг, как италь­ян­ские сол­да­ты, при­быв­шие на уже про­иг­ранную вой­ну, бро­дили слу­жащие.

– Где ста­рик Эм­мин­джер? – спро­сил, прис­таль­но гля­дя на пус­той пись­мен­ный стол, У­илл Мор­ган.

– Поз­во­нил, что бо­лен. Из-за жа­ры пло­хо се­бя чувс­тву­ет. Бу­дет в две­над­цать, – от­ве­тил кто-то.

Во­да в хо­лодиль­ни­ке кон­чи­лась за­дол­го до две­над­ца­ти… А кон­ди­ци­онер? Кон­ди­ци­онер по­кон­чил с со­бой в один­надцать трид­цать две. Двес­ти че­ловек прев­ра­тились в ди­ких зве­рей, це­пями при­кован­ных к пись­мен­ным сто­лам воз­ле окон, спе­ци­аль­но ус­тро­ен­ных так, что­бы их не от­кры­вали.

Без од­ной ми­нуты две­над­цать мис­тер Биннс при­казал им по се­лек­то­ру под­нять­ся и стать око­ло сво­их сто­лов. Они ста­ли. Их по­качи­вало. Тем­пе­рату­ра бы­ла де­вянос­то семь гра­дусов по Фа­рен­гей­ту. Биннс не спе­ша дви­нул­ся вдоль длин­но­го ря­да. Ка­залось, что в воз­ду­хе вок­руг не­го ви­сит, ши­пя, как на рас­ка­лен­ной ско­воро­де, рой не­види­мых мух.

– Прек­расно, ле­ди и джентль­ме­ны, – за­гово­рил он. – Все вы зна­ете, что сей­час спад, в ка­ких бы ра­дос­тных вы­раже­ни­ях ни го­ворил об этом пре­зидент Со­еди­нен­ных Шта­тов. А мне, чем вон­зать нож в спи­ну, при­ят­нее пыр­нуть вас в жи­вот. Сей­час я пой­ду вдоль ря­да и бу­ду ки­вать и ше­потом го­ворить: «вы». Те, ко­му это сло­веч­ко бу­дет ска­зано, очи­щай­те свои сто­лы и ухо­дите. У две­рей вас ждет вы­ход­ное по­собие, рав­ное че­тырех­не­дель­но­му ок­ла­ду. Пос­той­те: ко­го-то нет!

– Ста­рика Не­да Эм­мин­дже­ра, – по­дал го­лос У­илл Мор­ган и при­кусил язык.

– Ста­рикаНе­да? – пе­рес­про­сил мис­тер Биннс сви­репо. – Ста­рика? Вы ска­зали, ста­рика?

Мис­тер Биннс и Нед Эм­мин­джер бы­ли ро­вес­ни­ки.

Мис­тер Биннс, ти­кая как бом­ба за­мед­ленно­го дей­ствия, ждал.

– Нед, – ска­зал У­илл Мор­ган, да­вясь об­ра­щен­ны­ми к се­бе прок­ля­ти­ями, – дол­жен быть…

– …Уже здесь.

Все обер­ну­лись.

В две­рях, в кон­це ря­да, сто­ял ста­рик Нед, он же Нед Эм­мин­джер. Он ог­ля­дел соб­ра­ние гиб­ну­щих душ, про­читал по­гибель на ли­це у Бин­нса, по­пятил­ся бы­ло на­зад, но по­том ти­хонь­ко стал в ряд око­ло У­ил­ла Мор­га­на.

– Ну, лад­но, – ска­зал Биннс. – На­чина­ем.

Шаг – ше­пот, шаг – ше­пот. Двое, чет­ве­ро, а вот уже шес­те­ро по­вер­ну­лись и ста­ли вы­нимать все из сво­их сто­лов.

У­илл Мор­ган вдох­нул и, не вы­дыхая, за­мер.

Биннс до­шел до не­го и ос­та­новил­ся.

«Ты ведь не ска­жешь это­го? – ду­мал Мор­ган. – Не го­вори!»

– Вы, – про­шеп­тал Биннс.

Мор­ган рез­ко по­вер­нулся и ус­пел ух­ва­тить­ся за взды­бив­ший­ся по­чему-то стол. «Вы, – щел­ка­ло хлыс­том у не­го в го­лове, – вы!»

Биннс сде­лал еще шаг и те­перь сто­ял пе­ред Не­дом Эм­мин­дже­ром.

– Ну, ста­рикНед, – ска­зал он.

Мор­ган, зак­рыв гла­за, мо­лил мыс­ленно: «Ска­жи это, ска­жи это ему: ты уво­лен, Нед, уво­лен!»

– Ста­рик Нед, – ска­зал неж­но Биннс.

Мор­ган сжал­ся от его го­лоса, та­кого не­обыч­но дру­желюб­но­го, мяг­ко­го.

По­ве­яло ле­нивым вет­ром юж­ных мо­рей. Мор­ган за­мигал и, втя­гивая но­сом воз­дух, под­нялся из-за сто­ла. В выж­женной сол­нцем ком­на­те за­пах­ло при­бо­ем и прох­ладным бе­лым пес­ком.

– Нед, до­рогой ста­рик Нед, – ска­зал мис­тер Биннс лас­ко­во.

Оше­лом­ленный, У­илл Мор­ган ждал. «Я со­шел с ума», – по­думал он.

– Нед, – ска­зал мис­тер Биннс лас­ко­во. – Ос­та­вай­ся с на­ми. Ос­та­вай­ся.

А по­том ос­таль­ным, ско­рого­вор­кой:

– Это все. Обед!

И Биннс ис­чез, а ра­неные и уми­ра­ющие поб­ре­ли с по­ля бит­вы.

У­илл Мор­ган по­вер­нулся, на­конец, и прис­таль­но пос­мотрел на ста­рика Не­да Эм­мин­дже­ра, спра­шивая се­бя: «По­чему, о бо­же, по­чему?..»

И по­лучил от­вет…

Нед Эм­мин­джер сто­ял пе­ред ним, и был он не ста­рый и не мо­лодой, а где-то по­сере­дине. Но это был не тот Нед Эм­мин­джер, ко­торый в прош­лую пол­ночь вы­совы­вал­ся как по­ло­ум­ный из окош­ка душ­но­го по­ез­да или плел­ся по Ва­шин­гтон-сквер в че­тыре ча­са ут­ра.

ЭтотНед Эм­мин­джер сто­ял спо­кой­но, как буд­то прис­лу­шива­ясь к да­леко­му зе­лено­му эху, к шу­му лис­твы и вет­ра, про­гули­ва­юще­гося по прос­то­рам озе­ра, от­ку­да тя­нет прох­ла­дой.

На его све­жем ро­зовом ли­це не выс­ту­пал пот. Гла­за бы­ли не крас­ные, они бы­ли го­лубые и смот­ре­ли спо­кой­но и уве­рен­но. Нед был о­ази­сом, ос­тро­вом в этом не­под­вижном, мер­твом мо­ре сто­лов и пи­шущих ма­шинок, ко­торые вдруг ожи­вали и на­чина­ли тре­щать ог­лу­шитель­но, по­доб­но ка­ким-то элек­три­чес­ким на­секо­мым. Нед сто­ял и смот­рел, как ухо­дят жи­вые мер­тве­цы. И ему бы­ло все рав­но. Он пре­бывал в ве­лико­леп­ном, прек­расном оди­ночес­тве внут­ри собс­твен­ной сво­ей спо­кой­ной, прох­ладной и прек­расной ко­жи.

– Нет! – крик­нул У­илл Мор­ган и бро­сил­ся вон из ком­на­ты.

Он по­нял, ку­да спе­шил, толь­ко ког­да очу­тил­ся в муж­ской убор­ной и, как бе­зум­ный, стал рыть­ся в му­сор­ной кор­зи­не.

Он на­шел там то, что, знал, на­вер­ня­ка там най­дет – пу­зырек с нак­лей­кой: «Вы­пить сра­зу: про­тив бе­зумия толп».

Дро­жа, он от­ку­порил. Внут­ри ока­залась все­го лишь хо­лод­ная го­лубо­ватая ка­пель­ка. По­шаты­ва­ясь пе­ред за­пер­тым рас­ка­лен­ным ок­ном, он стрях­нул ее се­бе на язык.

Он буд­то прыг­нул в на­бега­ющую вол­ну прох­ла­ды. Ды­хание его те­перь от­да­вало аро­матом раз­давлен­но­го кле­вера.

У­илл Мор­ган так сжал пу­зырек, что тот трес­нул и раз­ва­лил­ся. На ру­ке выс­ту­пила кровь, и он гром­ко втя­нул воз­дух.

Дверь от­кры­лась. За ней, в ко­ридо­ре, сто­ял Нед Эм­мин­джер. Он шаг­нул внутрь, но про­был толь­ко се­кун­ду, по­том по­вер­нулся и вы­шел. Дверь зак­ры­лась.

Че­рез ми­нуту Мор­ган уже спус­кался в лиф­те, и в пор­тфе­ле у не­го поб­ря­кивал хлам из его пись­мен­но­го сто­ла.

Вый­дя, он обер­нулся и поб­ла­года­рил лиф­те­ра.

Дол­жно быть, ли­ца лиф­те­ра кос­ну­лось его ды­хание.

Лиф­тер улыб­нулся оша­лелой, лю­бящей, прек­расной улыб­кой!

 

В ма­лень­кой лав­ке в ма­лень­ком пе­ре­ул­ке в ту пол­ночь бы­ло тем­но. Не бы­ло вы­вес­ки в вит­ри­не: Ме­лис­саЖабб,ведь­ма.Не бы­ло пу­зырь­ков и фла­конов.

Он ко­лотил в дверь уже це­лых пять ми­нут, но ник­то ему не от­ве­чал. Тог­да он на­чал бить в дверь но­гами и бил ми­нуты две.

И на­конец, со вздо­хом, не­охот­но, дверь от­во­рилась.

Очень ус­та­лый го­лос ска­зал:

– Вой­ди­те.

В лав­ке бы­ло лишь чуть прох­ладнее, чем на ули­це. Ог­ромная глы­ба ль­да, в ко­торой на­кану­не ему при­мере­щилась прек­расная жен­щи­на, ста­ла мно­го мень­ше, буд­то сжа­лась, и во­да, неп­ре­рыв­но ка­пая с нее, об­ре­кала ее на ги­бель.

Где-то в тем­но­те бы­ла вче­раш­няя жен­щи­на. Но те­перь он чувс­тво­вал, что она в паль­то и соб­ра­лась ухо­дить. Он от­крыл бы­ло рот, что­бы зак­ри­чать, как-то прив­лечь к се­бе ее вни­мание, но его ос­та­новил ее го­лос:

– Я вас пре­дуп­режда­ла. Те­перь слиш­ком поз­дно.

– Ни­ког­да не бы­ва­ет слиш­ком поз­дно! – крик­нул он.

– Бы­ло бы не поз­дно вче­ра. Но за пос­ледние двад­цать ча­сов внут­ри вас обор­ва­лась пос­ледняя ма­лень­кая ни­точ­ка. Я это чувс­твую. Знаю. Это так. Ее боль­ше нет, нет, нет.

– Че­го боль­ше нет, черт возь­ми?

– Че­го нет? Ва­шей ду­ши, ра­зуме­ет­ся. Прог­ло­чена. Пе­рева­рена. Ис­чезла. Внут­ри у вас пус­то­та. Нич­то.

Из тем­но­ты про­тяну­лась ее ру­ка. Дот­ро­нулась до его гру­ди. Быть мо­жет, ему толь­ко по­чуди­лось, что ее паль­цы прош­ли меж­ду его ре­бер, про­вери­ли его лег­кие, свет его ра­зума, би­ение его нес­час­тно­го сер­дца.

– О да, ее боль­ше нет, – ска­зала она пе­чаль­но. – Как жал­ко! Го­род раз­вернул вас, как ле­денец на па­лоч­ке, и съ­ел. Те­перь вы как пок­ры­тая пылью бу­тыл­ка из-под мо­лока, бро­шен­ная в па­рад­ном боль­шо­го до­ма, гор­лышко ко­торой за­тяги­ва­ет па­ути­ной па­ук. Шум тран­спор­та прев­ра­тил в ме­сиво ваш кос­тный мозг. Под­земка вы­соса­ла из вас ды­хание, как вы­сасы­ва­ет ду­шу из мла­ден­ца кош­ка. С ва­шим го­лов­ным моз­гом рас­пра­вились пы­лесо­сы. Ал­ко­голь рас­тво­рил в се­бе поч­ти все ос­тавше­еся. Пи­шущие ма­шин­ки и компь­юте­ры прог­ло­тили мут­ный оса­док и, про­пус­тив че­рез свои внут­реннос­ти, из­вер­гли, на­печа­тали вас на бу­маге, рас­се­яли в ви­де кон­фетти, сбро­сили в люк ка­нали­зации. Те­леви­дение за­писа­ло вас в нер­вных ти­ках приз­ра­ков на ста­рых эк­ра­нах. А пос­ледние ос­тавши­еся кос­ти уне­сет, пе­реже­вывая вас пастью сво­ей две­ри с ре­зино­выми гу­бами боль­шо­го зло­го буль­до­га, го­род­ской ав­то­бус-экс­пресс.

– Нет! – вык­рикнул он. – Я ре­шил! Вы­ходи­те за ме­ня за­муж! Вы­хо…

От его кри­ка ле­дяной гроб рас­ко­лол­ся. Кус­ки об­ру­шились с ко­зел у не­го за спи­ной. Очер­та­ния прек­расной жен­щи­ны уш­ли в пол. Он мет­нулся в тем­но­ту пе­ре­ул­ка.

Он на­летел на сте­ну, и в это са­мое мгно­вение дверь гром­ко хлоп­ну­ла и ее за­пер­ли из­нутри.

Кри­чать бы­ло бес­по­лез­но. Он ос­тался один.

 

И­юль­ским ве­чером, ров­но че­рез год, в под­земке, он, впер­вые за трис­та шесть­де­сят пять дней, уви­дал Не­да Эм­мин­дже­ра.

Уво­зя мил­ли­ард душ в пре­ис­поднюю, с гро­хотом про­носи­лись по­ез­да, все вок­руг скре­жета­ло, от­ска­кива­ло от стен, из­ли­валось по­тока­ми ог­ненной ла­вы, и сре­ди все­го это­го сто­ял Нед Эм­мин­джер, на­пол­ненный до­вер­ху прох­ла­дой, как листья мя­ты под зе­леным лет­ним дож­дем. Вок­руг та­яли вос­ко­вые лю­ди. Нед же как буд­то сту­пал по дну толь­ко ему при­над­ле­жаще­го ручья, где свер­ка­ла и пе­рели­валась все­ми цве­тами ра­дуги фо­рель.

– Нед! – зак­ри­чал У­илл Мор­ган, под­бе­жал, схва­тил его ру­ку и стал усер­дно ее тряс­ти. – Нед, Нед! Мой до­рогой, мой луч­ший друг!

– А мо­жет, и в прав­ду луч­ший? – ска­зал мо­лодой Нед, улы­ба­ясь.

Вправ­ду, о бо­же, ко­неч­но вправ­ду! Ми­лый Нед, прек­расный Нед, друг, ка­кой встре­ча­ет­ся толь­ко раз в жиз­ни! Ды­ши на ме­ня, Нед! Ода­ри ме­ня сво­им жи­вот­во­рящим ды­хань­ем!

– Ты пре­зидент ком­па­нии, Нед! Я слы­шал!

– Да. Не зай­дешь вы­пить ста­кан­чик?

Ды­мок хо­лод­но­го, как лед, ли­мона­да под­ни­мал­ся от све­жего кре­мово­го кос­тю­ма Не­да Эм­мин­дже­ра, ког­да они ста­ли ис­кать так­си. Сре­ди во­дово­рота бра­ни, воп­лей, гуд­ков Нед под­нял ру­ку.

Подъ­еха­ло так­си. Они по­кати­ли в без­мя­теж­ность.

У мно­го­этаж­но­го до­ма, где бы­ла квар­ти­ра Не­да, в су­мер­ках, из те­ни шаг­нул навс­тре­чу им че­ловек с пис­то­летом.

– От­дай­те мне все, – ска­зал он.

– Поз­днее, – ска­зал Нед, улы­ба­ясь, ды­ша на че­лове­ка с пис­то­летом аро­матом све­жих лет­них яб­лок.

– Поз­днее. – Че­ловек от­сту­пил на­зад и дал им прой­ти. – Поз­днее.

Ког­да они уже под­ни­мались в лиф­те, Нед ска­зал:

– Ты зна­ешь, что я же­нил­ся? Ско­ро год бу­дет. Прек­расная же­на.

– Она… – ска­зал У­илл Мор­ган и зап­нулся, – кра­сивая?

– Очень кра­сивая. Уве­рен, что те­бе пон­ра­вит­ся. И пон­ра­вит­ся квар­ти­ра.

«Еще бы, – по­думал Мор­ган, – зе­леная по­ляна, хрус­таль­ный звон, ко­вер прох­ладной тра­вы вмес­то обыч­но­го. Все знаю, все».

Они вош­ли в квар­ти­ру, она и в са­мом де­ле бы­ла как тро­пичес­кий ос­тров. Мо­лодой Нед на­лил в ог­ромные бо­калы ле­дяное шам­пан­ское.

– За что мы выпь­ем?

– За те­бя, Нед. За твою же­ну. За ме­ня. За се­год­няшнюю пол­ночь.

– Но по­чему за пол­ночь?

– По­тому что в пол­ночь я спу­щусь на лиф­те к че­лове­ку, ко­торый ждет вни­зу с пис­то­летом. К че­лове­ку, ко­торо­му ты ска­зал: «поз­днее». И он сог­ла­сил­ся: «поз­днее». Я бу­ду там с ним на­еди­не. Смеш­но, умо­ритель­но смеш­но. А мое ды­хание са­мое обык­но­вен­ное, в нем нет аро­мата гру­ши или ды­ни. И он, злой от жа­ры, ждал все эти дол­гие ча­сы с мок­рым от по­та пис­то­летом. Ка­кая ве­лико­леп­ная шут­ка! Так… пь­ем?

– Пь­ем!

Они вы­пили.

И тут вош­ла же­на Не­да. Она ус­лы­шала, как они сме­ют­ся, каж­дый по-сво­ему, и зас­ме­ялась то­же.

Но гла­за ее, ед­ва она уви­дела У­ил­ла Мор­га­на, на­пол­ни­лись сле­зами.

И он по­нял, по ком она пла­чет.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Share on Google+
Google+
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print