Убийца лучшего друга. Дональд Уэстлейк

Де­тек­тив Эб­ра­хам Ли­вайн из Брук­лин­ско­го 43-го по­лицей­ско­го учас­тка грыз ка­ран­даш и сер­ди­то гля­дел на свой толь­ко что на­писан­ный от­чет. От­чет ему не нра­вил­ся, как и во­об­ще все это де­ло. Про­ис­шедшая ис­то­рия вы­зыва­ла ощу­щение неп­равдо­подоб­ности, и чем боль­ше он о ней ду­мал, тем силь­нее ук­репля­лось это чувс­тво.

Ли­вайн был не­высо­ким, при­земис­тым че­лове­ком. Под­вижное ли­цо, свет­лые с про­седью во­лосы подс­три­жены ко­рот­ко, по-во­ен­но­му, ежи­ком. Из пя­тиде­сяти трех про­житых лет двад­цать че­тыре го­да он прос­лу­жил в по­лиции, и пос­ледние нес­коль­ко лет у не­го слу­чались сер­дечные прис­ту­пы. Каж­дый раз они на­поми­нали о смер­ти, и Ли­вайн с тре­вогой прис­лу­шивал­ся к би­ению ста­ре­юще­го сер­дца.

В его ра­боте смерть во­об­ще час­то на­поми­нала о се­бе. Ес­тес­твен­ная смерть, слу­чай­ная, на­силь­ствен­ная.

Эта смерть бы­ла на­силь­ствен­ной, но Ли­ва­ин ис­пы­тывал ка­кое-то стран­ное чувс­тво. Он и его кол­ле­га Джек Кро­ули по­лучи­ли сиг­нал сра­зу пос­ле лен­ча. Сиг­нал пос­ту­пил от по­лицей­ско­го Тэн­не­ра с Прос­пект-пар­ка: че­ловек, наз­вавший­ся Лар­ри Пер­кинсом, по­дошел к Тэн­не­ру в пар­ке и за­явил, что толь­ко что от­ра­вил сво­его луч­ше­го дру­га. Тэн­нер по­шел с ним, и в квар­ти­ре, ку­да Пер­кинс при­вел его, дей­стви­тель­но, на­шел мер­твое те­ло. Он и пе­редал со­об­ще­ние. Ди­вайн и Кро­ули, воз­вра­щав­ши­еся в учас­ток пос­ле лен­ча, при­няли его. Они раз­верну­лись и по­еха­ли на­зад.

За ру­лем был Кро­ули, а Ли­вайн си­дел ря­дом, раз­мышляя о смер­ти. Эта смерть, по край­ней ме­ре, от­но­силась к чис­лу оп­рятных. Ни но­жей, ни бомб, ни раз­би­тых пив­ных бу­тылок. Яд — и все. Жер­тва дол­жна выг­ля­деть так, буд­то ее сра­зил сон, ес­ли, ко­неч­но, здесь не один из тех ядов, ко­торые вы­зыва­ют спаз­мы мышц пе­ред смертью.

Кро­ули вел ма­шину не спе­ша, без си­рены. Ему шел пя­тый де­сяток. Круп­ный, нес­коль­ко пол­но­ватый, с квад­ратны­ми ли­цом и тя­желым под­бо­род­ком, он про­из­во­дил впе­чат­ле­ние че­лове­ка за­уряд­но­го.

Ма­шина дви­галась вверх по Вось­мой аве­ню, ве­сен­нее сол­нце ос­ве­щало ка­пот. Они нап­равля­лись на пло­щадь Гер-филд, им ну­жен был квар­тал меж­ду Вось­мой аве­ню и За­пад­ным Прос­пект-пар­ком. Квар­тал приш­лось объ­ехать, по­тому что на Гер­филд бы­ло од­носто­рон­нее дви­жение. Нуж­ный им рай­он пред­став­лял со­бой двой­ной ряд об­луплен­ных ка­мен­ных зда­ний, раз­де­лен­ных внут­ри на ты­сячи квар­тир, у­ют­ных за­ко­ул­ков, ниш, ко­роб­ко­об­разных пе­щер, где ра­бот­ни­ки мет­ро спа­ли ночью. Мет­ро на Ман­хэтте­не — в шес­ти квар­та­лах от­сю­да, на пло­щади Ве­ликой Ар­мии.

В час дня прош­лой пят­ни­цы, в кон­це мая, тро­ту­ары бы­ли пус­тынны, зда­ния выг­ля­дели по­кину­тыми. Толь­ко ма­шины сто­яли вдоль ле­вой сто­роны ули­цы, сви­детель­ствуя о на­личии в до­мах скры­той жиз­ни.

Нуж­ный им дом на­ходил­ся в се­реди­не квар­та­ла, на пра­вой сто­роне. Сто­ян­ка ав­то­моби­лей бы­ла здесь зап­ре­щена, так что Кро­ули приш­лось ос­та­вить ма­шину на про­тиво­полож­ной сто­роне. Он щел­кнул сол­нечным ко­зырь­ком вмес­те с прик­реплен­ной к не­му слу­жеб­ной кар­точкой и пос­ле­довал к две­ри под лес­тни­цей. Дверь бы­ла от­кры­та. Ли­вайн и Кро­ули вош­ли внутрь. Пос­ле яр­ко­го сол­нечно­го све­та гла­зам Ли­вай­на пот­ре­бова­лось нес­коль­ко се­кунд, что­бы при­вык­нуть к тус­кло­му ос­ве­щению. На­конец он смог раз­ли­чить фи­гуры двух муж­чин, сто­ящих в кон­це ко­ридо­ра у зак­ры­той две­ри. Один из них был Тэн­нер — мо­лодой по­лицей­скии шес­ти фу­тов рос­та, с квад­ратным и не­выра­зитель­ным ли­цом. Дру­гой, оче­вид­но, Лар­ри Пер­кинс. Ли­вайн и Кро­ули дви­нулись по ко­ридо­ру. В те­чение се­ми лет сов­мес­тной ра­боты нег­ласно ус­та­нови­лось раз­де­ление тру­да ко­торое удов­летво­ряло их обо­их. Кро­ули за­давал воп­ро­сы, а Ли­вайн выс­лу­шивал от­ве­ты. Кро­ули пред­ста­вил­ся Тэн­не­ру, ко­торый ска­зал:

— Это Лар­ри Пер­кинс из до­ма 294 по Чет­вертой ули­це.

— Те­ло там? — спро­сил Кро­ули, ука­зывая на зак­ры­тую дверь.

— Да, сэр, — ска­зал Тэн­нер.

— Вой­дем, — пред­ло­жил Кро­ули. — Не спус­кай­те глаз с этой пташ­ки. Смот­ри­те, что­бы не упор­хну­ла.

— Мне на­до кое-что от­нести в биб­ли­оте­ку,— ска­зал не­ожи­дан­но Пер­кинс.

Все удив­ленно пос­мотре­ли на не­го.

Ли­вайн взгля­нул на Пер­кинса, ста­ра­ясь по­нять, что это за че­ловек, — тех­ни­чес­кий при­ем, ко­торым он поль­зо­вал­ся поч­ти ав­то­мати­чес­ки. Вна­чале он по­пытал­ся от­нести Пер­кинса к ка­кому-ни­будь оп­ре­делен­но­му ти­пу. За­тем нас­ту­пила по­ра най­ти осо­бые ин­ди­виду­аль­ные чер­ты, вы­деля­ющие Пер­кинса из об­ще­го ти­па. Бла­года­ря этим опе­раци­ям Ли­вайн мог сос­та­вить для се­бя до­воль­но пол­ную ха­рак­те­рис­ти­ку че­лове­ка, и боль­шей частью она ока­зыва­лась близ­кой к ис­ти­не.

Оп­ре­делить об­щий тип не сос­та­вило тру­да. Пер­кинс, в сво­ем чер­ном шер­стя­ном сви­тере, под­по­ясан­ный рем­нем цве­та ха­ки, в по­тер­тых туф­лях без нос­ков, был «ар­ти», бо­гема. Ка­ков их ло­зунг в этом го­ду? В прош­лом го­ду они про­воз­гла­сили мод­ным уны­ние, в этом го­ду при­зыва­ли «бить». Имен­но так. Зна­чит, Лар­ри Пер­кинс при­над­ле­жал к ка­тего­рии «бит­ни­ков». А ин­ди­виду­аль­ные осо­бен­ности обя­затель­но про­явят­ся вско­ре в раз­го­воре, ма­нерах.

Кро­ули пов­то­рил: «Да­вай­те вой­дем внутрь», — и все чет­ве­ро дви­нулись в ком­на­ту, где ле­жал труп.

В квар­ти­ре бы­ла од­на боль­шая ком­на­та, ку­хонь­ка не боль­ше чу­лана и кро­шеч­ная ван­ная. Уби­ра­юща­яся в сте­ну кро­вать сто­яла от­ки­нутой. Она бы­ла пок­ры­та по­лоса­той, как зеб­ра, тканью. Ку­хон­ный стол и па­ра кре­сел — вот и вся ме­бель. На сто­ле за ог­ромной гру­дой дол­го­иг­ра­ющих плас­ти­нок вид­нелся про­иг­ры­ватель. Все, за ис­клю­чени­ем про­иг­ры­вате­ля, выг­ля­дело поб­лекшим, из­но­шен­ным и по­дер­жанным, вклю­чая тон­кий, бе­жево­го цве­та ко­вер на по­лу и гряз­ные обои в цве­точ­ках. Два ок­на вы­ходи­ли на уз­кий за­цемен­ти­рован­ный двор и тор­це­вую сто­рону дру­гого ка­мен­но­го зда­ния. На ули­це был яр­кий сол­нечный день, но сю­да сол­нце и не ду­мало заг­ля­дывать.

Пос­ре­дине сто­ял кар­точный сто­лик с пи­шущей ма­шин­кой и дву­мя ки­пами бу­маги. Уби­тый на­ходил­ся здесь же. Он грудью на­валил­ся на сто­лик, выб­ро­шен­ные впе­ред ру­ки

тя­жело ле­жали на стоп­ках бу­маги, го­лова по­ко­илась на пи­шущей ма­шин­ке. Ли­цо бы­ло об­ра­щено к две­ри, гла­за зак­ры­ты, мыш­цы рас­слаб­ле­ны. По край­ней ме­ре, Ли­вайн мог удов­летво­рить­ся тем, что смерть бы­ла спо­кой­ная.

Кро­ули пос­мотрел на те­ло, про­вор­чал что-то и обер­нулся к Пер­кинсу.

— О’кей, — ска­зал он. — Рас­ска­жи нам о слу­чив­шемся.

— Я по­ложил яд ему в пи­во, — прос­то ска­зал Пер­кинс. Во вся­ком слу­чае, его ма­неры не по­ходи­ли на ма­неры «бит­ни­ков». — Он поп­ро­сил от­крыть бан­ку пи­ва. Вы­ливая его в ста­кан, я по­ложил ту­да яд. Пос­ле то­го как он умер, я по­шел и рас­ска­зал все по­лицей­ско­му.

— И это все?

— Да.

Ли­вайн спро­сил:

— По­чему вы его уби­ли?

Пер­кинс пос­мотрел по­верх Ли­вай­на:

— По­тому что он был пом­пезный осел.

— Смот­ри­те на ме­ня, — при­казал Кро­ули.

Пер­кинс тут же по­вер­нул го­лову, но де­тек­тив ус­пел уло­вить ед­ва за­мет­ное вол­не­ние в гла­зах юно­ши. Он, од­на­ко, не мог ска­зать, чем оно бы­ло выз­ва­но.

Ли­вайн бег­ло ог­ля­дел ком­на­ту, по­дер­жанную ме­бель, кар­точный стол, не­под­вижное те­ло, мо­лодо­го Пер­кинса, оде­того как «бит­ник», но раз­го­вари­ва­юще­го изыс­канно­веж­ли­во, внеш­не спо­кой­но­го, но со скры­тым силь­ным вол­не­ни­ем. Что же за­метил Ли­вайн в глу­бине его глаз? Ужас? Гнев? Моль­бу?

— Рас­ска­жи нам об этом пар­не, — ска­зал Кро­ули, ука­зывая на те­ло. — Его имя, где вы поз­на­коми­лись, в об­щем, все.

— Зо­вут его Эл Гру­бер. Вер­нулся из ар­мии око­ло вось­ми ме­сяцев на­зад. Жи­вет на свои сбе­реже­ния и на сол­дат­ское по­собие. Я хо­тел ска­зать: жил.

— Он был сту­ден­том кол­леджа?

— Бо­лее или ме­нее. Он прос­лу­шал нес­коль­ко кур­сов в «Ко­лум­бии»;—в Ко­лум­бий­ском уни­вер­си­тете, ве­чера­ми. Он был не толь­ко сту­ден­том.

— Кем еще? — спро­сил Кро­ули.

Пер­кинс по­жал пле­чами:

— Да поч­ти ни­кем. Пи­сате­лем. Неп­ризнан­ным пи­сате­лем. Вро­де ме­ня.

Ли­вайн спро­сил;

— И мно­го он по­лучал де­нег за свои про­из­ве­дения?

— Ни­чего, — ска­зал. Пер­кинс. На этот раз он не по­вер­нулся, что­бы взгля­нуть на Ли­вай­на, и про­дол­жал смот­реть на Кро­ули, по­ка от­ве­чал. — Один из жур­на­лов у не­го од­нажды что-то при­нял, но не ду­маю, что они опуб­ли­кова­ли это. Во вся­ком слу­чае, ему ни­чего не зап­ла­тили,

— Он был по­дав­лен этим? — спро­сил Кро­ули.

— Очень по­дав­лен. Мне хо­рошо зна­комо это чувс­тво.

— Так вы из той же уп­ряжки?

— Та­кая же жиз­ненная ис­то­рия, — ска­зал Пер­кинс. Он взгля­нул на те­ло Эла Гру­бера. — Ну, поч­ти та­кая же. Я то­же пи­шу и ни­чего за это не по­лучаю. Жи­ву на сол­дат­ское по­собие и свои сбе­реже­ния, нем­но­го за­раба­тываю пе­репис­кой на ма­шин­ке и хо­жу ве­чера­ми в «Ко­лум­бию».

В ком­на­ту вош­ли ме­дицин­ский эк­сперт и ре­бята из ла­бора­тории. Ли­вай­ну и Кро­ули ни­чего не ос­та­валось, как ждать и наб­лю­дать за про­ис­хо­дящим. Ког­да они уви­дели, что эк­сперт за­кон­чил пер­во­началь­ный ос­мотр, то ос­та­вили Пер­кинса на по­пече­ние Тэн­не­ра и выш­ли пе­рего­ворить с ним.

За­давал воп­ро­сы, как обыч­но, Кро­ули.

— Ну как, док? Что это, по-ва­шему?

— Дос­та­точ­но прос­той слу­чай, — ска­зал эк­сперт.— На пер­вый взгляд, пар­ня от­ра­вили здесь. По­чувс­тво­ван это, он по­дошел к пи­шущей ма­шин­ке, что­бы со­об­щить, кто убий­ца, и умер. На ку­хон­ном сто­ле наш­ли ис­поль­зо­ван­ный ста­кан и пу­зырек с ле­карс­твом. Мы про­верим их, они яв­но име­ют от­но­шение к де­лу.

— Ухит­рился ли он что-ни­будь от­пе­чатать пе­ред смертью? — спро­сил Кро­ули.

Эк­сперт по­качал го­ловой:

— Ни сло­ва. Бу­мага в ма­шин­ке скру­чена, вид­но, он очень спе­шил и все-та­ки не ус­пел.

— Он зря тра­тил вре­мя, — ска­зал Кро­ули, — Ма­лый сра­зу приз­нался.

— Тот, что ос­тался с по­лицей­ским?

— Угу.

— Не ка­жет­ся ли это стран­ным? — спро­сил эк­сперт. — Поп­ро­буй­те-ка от­ра­вить ко­го-ни­будь, а по­том выс­ко­чить на ули­цу и приз­нать­ся пер­во­му встреч­но­му по­лис­ме­ну.

Кро­ули по­жал пле­чами:

— Ну вы-то, ко­неч­но, не смог­ли бы.

— Я под­го­тов­лю для вас зак­лю­чение как мож­но быс­трее, — ска­зал эк­сперт.

— Бла­года­рю, док. Пош­ли, Эйб, дос­та­вим на­шего го­луб­ка в гнез­дышко.

— О’кей,— рас­се­ян­но про­из­нес Ли­вайн.

Он уже по­чувс­тво­вал что-то не­лад­ное. Ощу­щение то­го, что все здесь да­леко не так прос­то, воз­никло сра­зу же, как толь­ко он уло­вил неч­то в гла­зах Пер­кинса. Это чувс­тво рос­ло с каж­дой ми­нутой. Но си­ту­ация не ста­нови­лась яс­нее.

Они вер­ну­лись к Тэн­не­ру и Пер­кинсу, и КрО­ули ска­зал:

— О’кей, Пер­кинс, да­вай­те про­гуля­ем­ся.

— Вы со­бира­етесь заб­рать ме­ня? — спро­сил Пер­кинс.

Го­лос его был по­лон ка­кого-то стран­но­го не­тер­пе­ния.

— По­торап­ли­вай­ся, — ска­зал Кро­ули. Он не счи­тал нуж­ным от­ве­чать на праз­дные воп­ро­сы.

— Хо­рошо, — от­ве­тил Пер­кинс. И по­вер­нулся к Тэн­не­ру: — Не мог­ли бы вы сдать мои кни­ги и плас­тинки в биб­ли­оте­ку? Они дол­жны быть воз­вра­щены се­год­ня. Все на сту­ле. И кро­ме то­го, в стоп­ке па­ра плас­ти­нок Эла.

— Ко­неч­но, — от­ве­тил Тэн­нер. Он прис­таль­но и нас­то­рожен­но пос­мотрел на Пер­кинса, и Ли­вайн от­ме­тил, что то же ощу­щение, не да­ющее по­коя ему, ви­димо, ох­ва­тило и Тэн­не­ра.

— Пой­дем, — ска­зал Кро­ули не­тер­пе­ливо, и Пер­кинс дви­нул­ся к две­ри.

«Я дол­жен ус­та­новить ис­ти­ну», — по­думал Ли­вайн.

Как толь­ко Кро­ули и Пер­кинс по­кину­ли квар­ти­ру, Ли­вайн стал рас­смат­ри­вать кни­ги и плас­тинки, ко­торые Пер­кинс хо­тел вер­нуть в биб­ли­оте­ку. Здесь бы­ло два сбор­ни­ка пь­ес ели­заве­тин­ской эпо­хи, «Еже­год­ник но­вых ис­кусств» и две кни­ги по кри­мино­логии. Плас­тинки глав­ным об­ра­зом пред­став­ля­ли за­писи на­род­ных пе­сен.

Ли­вайн нах­му­рил­ся и по­дошел к Тэн­не­ру.

— О чем вы го­вори­ли с Пер­кинсом пе­ред на­шим при­ходом? — спро­сил он.

Вид у Тэн­не­ра был оза­дачен­ный.

— Об ог­ра­ничен­ности мыш­ле­ния прес­тупни­ков, — от­ве­тил он. — Здесь что-то не­чис­то, лей­те­нант.

— Воз­можно, вы пра­вы, — сог­ла­сил­ся Ли­вайн и пос­ле­довал за Кро­ули и Пер­кинсом.

Все трое се­ли на пе­ред­нее си­денье ма­шины, Кро­ули опять был за ру­лем, а Пер­кинс рас­по­ложил­ся пос­ре­дине. Еха­ли мол­ча. Ли­вайн пы­тал­ся по­нять, где же кры­лась фаль­шь.

В учас­тке, пос­ле ре­гис­тра­ции, Пер­кинса про­вели в од­ну из ком­нат для доп­ро­са. Здесь сто­ял прос­той об­шарпан­ный стол и че­тыре сту­ла. Кро­ули сел за стол, Пер­кинс нап­ро­тив, Ли­вайн рас­по­ложил­ся в ле­вом уг­лу, а сте­ног­ра­фист с блок­но­том в ру­ке за­нял чет­вертый стул за спи­ной Кро­ули.

Пер­вые воп­ро­сы Кро­ули, по су­ти де­ла, пов­то­ряли те, ко­торые он за­давал на квар­ти­ре Гру­бера, на этот раз для то­го, что­бы их за­писать.

— О’кей, — ска­зал Кро­ули, ког­да по­кон­чил с ни­ми. — Вы и Гру­бер за­нима­лись од­ним и тем же де­лом, ве­ли один и тот же об­раз жиз­ни. Вы оба бы­ли не­пуб­ли­ку­ющи­мися пи­сате­лями, оба по­сеща­ли ве­чер­ние кур­сы в «Ко­лум­бии», оба су­щес­тво­вали на весь­ма скуд­ные средс­тва.

— Все вер­но, — ска­зал Пер­кинс.

— Дав­но ли вы поз­на­коми­лись?

— Око­ло шес­ти ме­сяцев на­зад. Мы встре­тились в «Ко­лум­бии» и еха­ли вмес­те в мет­ро пос­ле за­нятий. Раз­го­вори­лись, вы­яс­ни­ли, что оба меч­та­ем об од­ном и том же, и ста­ли друзь­ями. Ви­дите ли, бед­ность лю­бит ком­па­нию.

— В «Ко­лум­бии» по­сеща­ли од­ни и те же клас­сы?

— Толь­ко один. Твор­ческо­го про­цес­са. Его вел про­фес­сор Сто­ун­гелл.

— Где вы ку­пили яд?

— Я не по­купал. Ку­пил его Эл, ког­да вер­нулся из ар­мии, и дер­жал при се­бе. Он не пе­рес­та­вал го­ворить, что ес­ли вско­ре хо­рошо не за­рабо­та­ет, то по­кон­чит с со­бой. Но на са­мом де­ле он не ду­мал об этом. Это бы­ла сво­его ро­да шут­ка.

Кро­ули по­тянул се­бя за моч­ку пра­вого уха. По дол­го­лет­не­му опы­ту ра­боты с пар­тне­ром Ли­вайн знал: этот жест озй­ача­ет, что Кро­ули в за­меша­тель­стве.

— Вы пош­ли к не­му се­год­ня, что­бы убить?

— Да, имен­но так.

Ли­вайн по­качал го­ловой. Ко­неч­но же, это неп­равда.

— По­чему вы при­нес­ли с со­бой биб­ли­отеч­ные кни­ги? — мяг­ко спро­сил он.

— Я шел в биб­ли­оте­ку, — ска­зал Пер­кинс, по­вер­нувшись вмес­те со сту­лом к Ли­вай­ну.

— Смот­ри­те на ме­ня, — ряв­кнул Кро­ули. Пер­кинс по­вер­нулся опять к Кро­ули, и сно­ва Ли­вайн ус­пел за­метить ту же вспыш­ку в его гла­зах, на этот раз бо­лее силь­ную и в то же вре­мя бо­лее по­хожую на моль­бу. О чем Пер­кинс мог умо­лять?

— Я шел в биб­ли­оте­ку, — пов­то­рил Пер­кинс. — Эл взял па­ру плас­ти­нок на мой або­немент, и я за­шел за ни­ми. По до­роге я ре­шил его убить.

— По­чему? — спро­сил Кро­ули.

— По­тому что он был пом­пезный осел, — уп­ря­мо пов­то­рил Пер­кинс.

— По­тому что он до­бил­ся, что его рас­сказ был при­нят од­ним из ли­тера­тур­ных жур­на­лов, а вам это не уда­лось? — под­ска­зал Кро­ули.

Воз­можно. От­части. А в де­лом из-за его ха­рак­те­ра. Он был не­об­щи­тель­ный че­ловек. И слиш­ком мно­го о се­бе во­об­ра­жал.

— По­чему вы уби­ли его се­год­ня? По­чему не на прош­лой или на сле­ду­ющей не­деле?

— По­тому что я за­хотел это сде­лать се­год­ня.

— По­чему вы са­ми сда­лись?

— Вы все рав­но заб­ра­ли бы ме­ня.

Вы соз­на­вали это пе­ред тем, как уби­ли его? — спро­сил Ли­вайн.

— Не знаю,—от­ве­тил Пер­кинс, не по­вора­чива­ясь к Ли­вай­ну. Не за­думы­вал­ся. А ког­да это про­изош­ло, по­нял, что по­лиция так или ина­че най­дет ме­ня. Об­ра­тят­ся к про­фес­со­ру Сто­ун­геллу, к дру­гим лю­дям, ко­торые зна­ли нас обо­их, и ре­шил не до­жидать­ся. По­шел и соз­нался,

— Вы за­яви­ли по­лицей­ско­му, — ска­зал Ли­вайн, — что уби­ли сво­его луч­ше­го дру­га.

— Все вер­но.

— По­чему вы упот­ре­били вы­раже­ние «луч­ший друг», ес­ли не­нави­дели его так силь­но, что хо­тели убить?

— Он был мо­им луч­шим дру­гом. По край­ней ме­ре, в Нью-Й­ор­ке. Я, по су­ти, ни­кого не знал, кро­ме про­фес­со­ра Сто­ун­гелла. Эл был мо­им луч­шим дру­гом, по­тому что был единс­твен­ным.

— Вы со­жале­ете, что уби­ли его? — спро­сил Ли­вайн.

На этот раз Пер­кинс по­вер­нулся к не­му, не об­ра­щая вни­мания на Кро­ули.

— Нет, сэр, — ска­зал он, и его гла­за те­перь ни­чего не вы­ража­ли.

В ком­на­те во­цари­лось мол­ча­ние. Кро­ули и Ли­вайн смот­ре­ли друг на дру­га. На не­мой воп­рос Кро­ули Ли­вайн по­жал пле­чами и по­качал го­ловой. Что-то здесь бы­ло не-так, но что — он не знал. Пер­кинс, ко­торый мог бы про­лить свет на это де­ло, окон­ча­тель­но все за­путал.

Кро­ули по­вер­нулся к сте­ног­ра­фис­ту:

— Офор­ми­те как по­ложе­но. И приш­ли­те ко­го-ни­будь, что­бы заб­рать го­луб­ка в его гнез­дышко.

Пос­ле то­го как сте­ног­ра­фист ушел, Ли­вайн ска­зал:

— Пер­кинс,— вы хо­тите что-ни­будь до­бавить не для про­токо­ла?

Пер­кинс ус­мехнул­ся. Он от­вернул­ся от Кро­ули и ус­та­вил­ся в пол, буд­то уви­дел там неч­то за­нят­ное.

— Не для про­токо­ла? — про­бор­мо­тал он. — По­ка здесь вас двое, все бу­дет для про­токо­ла.

— Вы хо­тите, что­бы один из нас ушел?

Пер­кинс опять взгля­нул на Ли­вай­на и пе­рес­тал улы­бать­ся. Ка­залось, он на ми­нуту за­думал­ся, а за­тем от­ри­цатель­но по­качал го­ловой:

— Нет, но, во вся­ком слу­чае, бла­года­рю вас. Не^ду­маю, что смо­гу что-ни­будь до­бавить. По край­ней ме­ре сей­час.

Ли­вайн нах­му­рил­ся и опять усел­ся на стул, прис­таль­но вгля­дыва­ясь в Пер­кинса. Юно­ша ка­зал­ся не очень-то ис­крен­ним: слиш­ком уж мно­го про­тиво­речий на­горо­дил он. И ра­зоб­рать­ся в Пер­кинсе ни­как не уда­валось об­раз его рас­плы­вал­ся.

Пос­ле то­го как Пер­кинса уве­ли двое по­лицей­ских в фор­ме, Кро­ули под­нялся, по­тянул­ся, вздох­нул, дер­нул се­бя за моч­ку уха и спро­сил:

— Что ду­ма­ешь об этом, Эйб?

— Не нра­вит­ся мне все это.

— Знаю. Ви­дел по тво­ему ли­цу. Но он приз­нался, что же еще?

— Как ты зна­ешь, са­мо­ого­вор не та­кое уж ред­кое яв­ле­ние.

— Но здесь не тот слу­чай, — ска­зал Кро­ули. — Па­рень мо­жет приз­нать­ся в прес­тупле­нии, ко­торо­го не со­вер­шал, ког­да ему нуж­на рек­ла­ма или что-то в этом ро­де, ли­бо ес­ли он пок­ры­ва­ет ко­го-ни­будь. Пер­кинс мне не ка­жет­ся зво­нарем, вряд ли су­щес­тву­ет кто-то тре­тий, ко­го он мог

бы пок­ры­вать.

— Ес­ли учесть выс­шую ме­ру на­каза­ния, при­нятую в шта­те, то приз­на­ние в убий­стве, ко­торо­го он не со­вер­шал, мо­жет стать для не­го са­мо­убий­ством.

Кро­ули по­качал го­ловой:

— А что, это, по­жалуй, по­хоже на Пер­кинса.

— На Пер­кинса ни­чего не по­хоже. Он воз­двиг пе­ред на­ми глад­кую сте­ну, на ко­торую мы пя­лим­ся. Но за ней что-то есть, па­ру раз это прос­каль­зы­вало.

— Не де­лай из му­хи сло­на, Эйб. Ма­лый соз­нался. Он убий­ца. Да­вай ос­та­новим­ся на этом.

— По­нимаю, что ра­бота за­кон­че­на. И все же что-то ме­ня все-та­ки бес­по­ко­ит.

— О’кей, — ска­зал Кро­ули. Он сно­ва сел и по­ложил но­ги на стол. — Да­вай раз­бе­рем­ся. Что те­бя бес­по­ко­ит?

— Все, Во-пер­вых, мо­тив. Ведь не уби­ва­ют че­лове­ка толь­ко за то, что он пом­пезный осел, а че­рез ми­нуту не ут­вер­жда­ют, что он был тво­им луч­шим дру­гом.

— Об­сто­ятель­ства по­рой тол­ка­ют лю­дей на страш­ные пос­тупки. Да­же по от­но­шению к друзь­ям.

— Сог­ла­сен. Пой­дем даль­ше. Спо­соб убий­ства. Он не выг­ля­дит прав­до­подоб­ным. Ког­да че­ловек уби­ва­ет им­пуль­сив­но, он хва­та­ет что-ни­будь и на­носит удар. При­дя в се­бя, скры­ва­ет­ся. Но ког­да при­меня­ешь яд, Что­бы от­ра­вить ко­го-то, то при­бега­ешь к до­воль­но трус­ли­вому спо­собу. И вряд ли у те­бя воз­никнет же­лание сра­зу же то­ропить­ся звать по­лицей­ско­го. Сов­сем не то пси­холо­гичес­кое сос­то­яние.

— Он ис­поль­зо­вал яд, по­тому что тот ока­зал­ся под ру­кой, пред­по­ложил Кро­ули. — Гру­бер ку­пил его,-воз­можно, он сто­ял на ку­хон­ном сто­ле или где-то еще, и Пер­кинс им­пуль­сив­но схва­тил его и вы­сыпал в пи­во.

—Что-то здесь не вя­жет­ся, — за­метил Ли­вайн. — Ты пь­ешь пи­во из ба­нок?

—Кро­ули ус­мехнул­ся:

— Пью.

— Я ви­дел мно­го пус­тых пив­ных ба­нок в квар­ти­ре, из од­ной из них Гру­бер пил свое пос­леднее пи­во.

— Ну да. Так что из то­го?

Ког­да ты пь­ешь ба­ноч­ное пи­во, ты на­лива­ешь его из бан­ки в ста­кан или пь­ешь пря­мо из бан­ки?

— Пря­мо из бан­ки. Но не каж­дый так де­ла­ет..

— Лад­но. А что ты ска­жешь .о биб­ли­отеч­ных кни­гах? Со­бира­ясь убить, по­несешь ли ты с со­бой биб­ли­отеч­ные кни­ги?

— Это бы­ло им­пуль­сив­ное убий­ство. Он не знал, как пос­ту­пит, по­ка там не ока­зал­ся.

Ли­вайн встал.

— Черт зна­ет что, — ска­зал он. — Мож­но от­ве­тить на каж­дый воп­рос в от­дель­нос­ти. И слу­чай вро­де бы прос­той. Так по­чему же так мно­го воп­ро­сов, ко­торые нуж­да­ют­ся в объ­яс­не­нии?

Кро­ули по­жал пле­чами:

— Не знаю. На мой взгляд, глав­ное то, что па­рень соз­нался, это­го для ме­ня дос­та­точ­но.

— А для ме­ня нет, — про­гово­рил Ли­вайн. — Я ду­маю вер­нуть­ся ту­да и по­пытать­ся рас­пу­тать это де­ло. Хо­чешь, пой­дем вмес­те?

— Ник­то не во­дил ру­кой Пер­кинса, ког­да он под­пи­сывал свое приз­на­ние, — ска­зал Кро­ули.

— Не воз­ра­жа­ешь, ес­ли я те­бя на вре­мя по­кину?

— Дей­ствуй. Приш­ло твое вре­мя, де­тек­тив-фан­та­зер, — ус­мехнул­ся Кро­ули.

Пер­вым мес­том, ку­да от­пра­вил­ся Ли­вайн, был дом Гру­бера.

Ли­вайн спус­тился вниз к по­лупод­валь­ной две­ри под лес­тни­цей, во­шел в ко­ридор, но ос­та­новил­ся не пе­ред дверью уби­того, а пе­ред квар­ти­рой нап­ро­тив. На прик­реплен­ном к две­ри клоч­ке бу­маги не­ук­лю­жими дет­ски­ми ка­раку­лями бы­ло вы­веде­но: «Уп­равля­ющий». Ли­вайн нег­ромко пос­ту­чал и стал ждать. Че­рез ми­нуту дверь, при­дер­жи­ва­емая це­поч­кой, от­кры­лась. При­мер­но на уров­не пя­ти фу­тов по­каза­лось круг­лое ли­цо:

— Кто вам ну­жен?

— По­лиция, — от­ве­тил Ли­вайн. Он рас­крыл свой бу­маж­ник и по­казал кар­точку.

— О, ко­неч­но, — про­из­нес хо­зя­ин.

Дверь зах­лопну­лась, и Ли­вайн ус­лы­шал, как заз­ве­нела це­поч­ка, по­том дверь ши­роко рас­пахну­лась.’

Уп­равля­ющий ока­зал­ся ма­лень­ким пух­лым че­ловеч­ком. На нем бы­ли вель­ве­товые брю­ки и ниж­няя ру­баш­ка в жир­ных пят­нах. Он про­сипел: «Вхо­дите, вхо­дите», — и, по­вер­нувшись спи­ной к Ли­вай­ну, нап­ра­вил­ся с свою зах­ламлен­ную, с зат­хлым за­пахом ком­на­ту.

Ли­вайн ска­зал:

— Я хо­чу по­гово­рить с ва­ми о Гру­бере.

Уп­равля­ющий зак­рыл дверь и впе­ревал­ку по­шел на се­реди­ну ком­на­ты, ка­чая го­ловой.

— Ну не жа­лость ли? — вос­клик­нул он. — Эл был слав­ный ма­лый. Без де­нег, но слав­ный ма­лый. Са­дитесь ку­да хо­тите.

Ли­вайн ог­ля­дел­ся: ком­на­та пе­репол­не­на жут­кой, тя­желой, по­косив­шей­ся ме­белью. Он выб­рал на­име­нее из­но­шен­ное крес­ло и сел на са­мый кра­ешек. Хо­тя он был не­высо­кого рос­та, ко­лени его поч­ти ка­сались под­бо­род­ка; не по­кида­ло ощу­щение, что, сто­ит по­шеве­лить­ся, тут же упа­дешь.

Уп­равля­ющий ко­лоб­ком про­катил­ся по ком­на­те, опус­тился в од­но из кре­сел, пог­ру­зив­шись так, буд­то уже ни­ког­да не со­бирал­ся из не­го вы­лезть.,

— Нас­то­ящее го­ре, — про­дол­жал Се­товать он. — И по­думать толь­ко — я, воз­можно, мог бы пре­дот­вра­тить это.

— Вы? Ка­ким об­ра­зом?

— Это слу­чилось при­мер­но в пол­день, — ска­зал уп­равля­ющий. — Я смот­рел те­леви­зор и вдруг ус­лы­шал го­лос из квар­ти­ры нап­ро­тив. Кто-то кри­чал: «Эл! Эл!» Тог­да я вы­шел в ко­ридор, но кри­ки прек­ра­тились. Я не знал, что де­лать. По­дож­дал с ми­нуту и опять по­шел смот­реть те­лепе­реда­чу. Ве­ро­ят­но, тог­да это и про­изош­ло.

— Не слы­шали ли вы ка­кого-ни­будь дру­гого шу­ма, ког­да бы­ли в ко­ридо­ре? Толь­ко крик?

— Да, толь­ко это. Я ду­мал, что это был один из их спо­ров, и со­бирал­ся ска­зать, что­бы ве­ли се­бя по­тише, но все прек­ра­тилось преж­де, чем я ус­пел от­крыть свою дверь.

— Спо­ров?

— Да, меж­ду мис­те­ром Гру­бером и мис­те­ром Пер­кинсом. Они име­ли при­выч­ку спо­рить, как толь­ко сой­дут­ся, кри­чали друг на дру­га, — в об­щем, су­щий обезь­ян­ник. Дру­гие жиль­цы всег­да вы­ража­ли не­доволь­ство. Они спо­рили иног­да поз­дно ночью. Жиль­цы, ко­неч­но же, вска­кива­ли и зво­нили мне с жа­лоба­ми.

— О чем же они спо­рили?

Уп­равля­ющий по­жал пол­ны­ми пле­чами:

— Кто зна­ет? На­зыва­ли ка­кие-то име­на. Лю­дей. Пи­сате­лей. Оба они счи­тали се­бя ве­лики­ми пи­сате­лями или чем-то в этом ро­де.

— Мо­жет, они дра­лись,, гро­зили друг дру­гу? Нап­ри­мер, не уг­ро­жал ли один из них убить дру­гого?

— Нет, они толь­ко кри­чали и об­зы­вали друг дру­га. Ту­пица, не­веж­да и то­му по­доб­ные вы­раже­ния… Но на са­мом де­ле, они, я ду­маю, лю­били друг дру­га. Во вся­ком слу­чае, всег­да бы­ли вмес­те. Им прос­то нра­вилось спо­рить, толь­ко и все­го. Зна­ете, как это при­нято у сту­ден­тов. У ме­ня здесь преж­де сни­мали ком­на­ты ре­бята из кол­леджа, и они бы­ли точ­но та­кими же. Все лю­бят спо­рить. Ко­неч­но, ни­чего по­доб­но­го рань­ше здесь не слу­чалось.

— Что за че­ловек был Гру­бер? Вы не мог­ли бы рас­ска­зать о нем?

Уп­равля­ющий ка­кое-то вре­мя об­ду­мывал воп­рос.

— Спо­кой­ный па­рень,— про­гово­рил он на­конец. — За ис­клю­чени­ем тех слу­ча­ев, ког­да на­ходил­ся с мис­те­ром Пер­кинсом. Тог­да он кри­чал так же гром­ко и час­то, как и дру­гие. Но обыч­но был спо­кой­ным. И с хо­роши­ми ма­нера­ми. Это прос­то уди­витель­но для сов­ре­мен­но­го пар­ня. Он был всег­да веж­лив и всег­да го­тов прий­ти на по­мощь, ес­ли это тре­бова­лось. Пом­ню, как-то раз я та­щил .кро­вать на тре­тий этаж. Мис­тер Гру­бер по­дошел и энер­гично стал по­могать, так что боль­шую часть ра­боты сде­лал он.

— И, ка­жет­ся, он был пи­сате­лем? По край­ней ме­ре, пы­тал­ся стать им?

— О, бе­зус­ловно. Я поч­ти все вре­мя слы­шал стук пи­шущей ма­шин­ки. И мис­тер Гру­бер всег­да но­сил с со­бой блок­нот, за­писы­вал в нем что-то. Я спро­сил его од­нажды, что он ту­да, за­носит, и он от­ве­тил, что это опи­сания мест, по­доб­ных Прос­пект-пар­ку, и лю­дей, зна­комых ему. Он го­ворил, что всег­да хо­тел стать пи­сате­лем, по­доб­ным ка­кому-то пар­ню по име­ни Вулф, ко­торый то­же жил в Брук­ли­не.

— По­нимаю, по­нимаю. — Ли­вайн с тру­дом выб­рался из крес­ла. — Очень вам бла­года­рен.

— Не сто­ит, — от­махнул­ся уп­равля­ющий и за­семе­нил за Ли­вай­ном к две­ри. — Это все, чем я мог по­мочь.

— Еще раз бла­года­рю, — про­из­нес Ли­вайн.

Он вы­шел в ко­ридор и ос­та­новил­ся, об­ду­мывая си­ту­ацию. Сза­ди щел­кнул за­мок две­ри. Ли­вайн по­вер­нулся, про­шел по ко­ридо­ру к квар­ти­ре Гру­бера и пос­ту­чал.

Как он и по­лагал, в квар­ти­ре для наб­лю­дения на не­кото­рое вре­мя был ос­тавлен по­лицей­ский. Ког­да тот от­крыл дверь, Ли­вайн по­казал ему удос­то­вере­ние и ска­зал:

— Я ве­ду рас­сле­дова­ние по это­му де­лу. Мне хо­телось бы еще раз ос­мотреть мес­то.

По­лицей­ский впус­тил его, и Ли­вайн стал вни­матель­но пе­реби­рать лич­ные ве­щи Гру­бера. На­конец на дне ящи­ка ку­хон­но­го сто­ла он на­шел пять за­пис­ных кни­жек. Че­тыре бы­ли пол­ностью ис­пи­саны чет­ким и- ак­ку­рат­ным по­чер­ком, а пя­тая ока­залась ис­пи­сан­ной лишь на­поло­вину. Ли­вайн от­нес блок­но­ты на кар­точный сто­лик, отод­ви­нул пи­шущую ма­шин­ку, сел и на­чал их бег­ло пе­релис­ты­вать.

Он на­шел то, что ис­кал, в се­реди­не треть­его блок­но­та. Опи­сание Лар­ри Пер­кинса, сде­лан­ное че­лове­ком, толь­ко что уби­тым Пер­кинсом. Опи­сание, или, ско­рее, ис­сле­дова­ние ха­рак­те­ра, за­нимав­шее че­тыре стра­ницы, на­чина­лось с внеш­не­го пор­тре­та и пе­рехо­дило к об­сужде­нию лич­ности Пер­кинса. Ли­вайн об­ра­тил осо­бое вни­мание на пос­леднюю часть этой за­писи: «Лар­ри не хо­чет пи­сать, он хо­чет быть пи­сате­лем, а это раз­ные ве­щи. Он жаж­дет ро­ман­ти­чес­ко­го оре­ола, сла­вы и де­нег и ду­ма­ет, что добь­ет­ся это­го, став пи­сате­лем. Вот по­чему он по­вер­хностно за­нимал­ся те­ат­ром, жи­вописью и все­ми дру­гими так на­зыва­емы­ми изящ­ны­ми ис­кусс­тва­ми. Пе­редо мной и Лар­ри сто­ит од­на и та же прег­ра­да: ни один из нас не мо­жет ска­зать что-то осо­бен­ное, зас­лу­жива­ющее вни­мания. Раз­ни­ца меж­ду на­ми в том, что я ста­ра­юсь най­ти, что ска­зать, а Лар­ри хо­чет вы­ехать лишь на од­ной бой­кос­ти. Од­нажды он пой­мет, что по­тер­пел по­раже­ние на этом пу­ти. И этот день бу­дет для не­го ро­ковым».

Ли­вайн зак­рыл блок­нот, взял пос­ледний, тот, что был не до кон­ца ис­пи­сан, и пе­релис­тал его. Од­но сло­во в этом блок­но­те прив­лекло его вни­мание: «Ни­гилизм». Гру­бер яв­но не­нави­дел это сло­во и в то же вре­мя бо­ял­ся его. «Ни­гилизм — это смерть, — бы­ло на­писа­но на од­ной стра­нице. — Это ве­ра в то, что убеж­де­ний не су­щес­тву­ет, что нет за­дачи, сто­ящей то­го, что­бы тра­тить на нее вре­мя. Мо­жет ли пи­сатель так счи­тать? Ли­тера­тура — это по­ложи­тель­ное дей­ствие. Как же мож­но ее ис­поль­зо­вать во имя от­ри­цатель­ных це­лей? Вы­раже­ние ни­гилиз­ма есть смерть. Ес­ли я не мо­гу ска­зать ни­чего Об­на­дежи­ва­юще­го, я во­об­ще не дол­жен го­ворить».

Ли­вайн по­ложил за­пис­ные книж­ки об­ратно в ящик ку­хон­но­го сто­ла, поб­ла­года­рил по­лицей­ско­го и по­шел к ма­шине. Он на­де­ял­ся, что за­пол­нит про­белы в ха­рак­те­рис­ти­ке Пер­кинса с по­мощью за­пис­ных кни­жек Гру­бера, но, по-ви­димо­му, оп­ре­делить лич­ность Пер­кинса пред­став­ля­лось Гру­беру та­ким же труд­ным де­лом, как сей­час Ли­вай­ну. Он уз­нал мно­гое о по­кой­ном: тот был ис­крен­ним, силь­но чувс­тву­ющим, тре­бова­тель­ным к се­бе, нас­коль­ко к это­му спо­собен мо­лодой че­ловек, и все же Пер­кинс все еще ос­та­вал­ся для не­го за­гад­кой. «Бой­кость», — так ска­зал Гру­бер. Но что скры­валось за этой бой­костью? Спо­соб­ность убить, а по­том приз­нать­ся? Или что-то еще?

Ли­вайн сел в ма­шину и нап­ра­вил­ся в сто­рону Ман­хэтте­на.

Про­фес­сор Хар­ви Сто­ун­гелл на­ходил­ся в а­уди­тории, ког­да де­тек­тив по­явил­ся в Ко­лум­бий­ском уни­вер­си­тете, но де­вуш­ка, си­дев­шая за сто­лом пе­ред ка­бине­том де­кана, ска­зала ему, что Сто­ун­гелл бук­валь­но че­рез нес­коль­ко ми­нут вый­дет из а­уди­тории и бу­дет не­кото­рое вре­мя сво­боден.

Дверь ка­бине­та бы­ла зак­ры­та, так что Ли­вайн ждал в ко­ридо­ре, наб­лю­дая за сту­ден­та­ми, спе­шащи­ми по сво­им де­лам.

Про­фес­сор по­явил­ся при­мер­но ми­нут че­рез пят­надцать в соп­ро­вож­де­нии двух сту­ден­тов. Это был вы­сокий и строй­ный че­ловек с уд­ли­нен­ным ли­цом и гус­той пе­пель­ной ше­велю­рой. Ему мож­но бы­ло дать и пять­де­сят, и семь­де­сят лет. Одет он был в тви­довый пид­жак с ко­жаны­ми встав­ка­ми на лок­тях и ши­рокие се­рые брю­ки.

— Про­фес­сор Сто­ун­гелл? — спро­сил Ли­вайн.

— Да.

Ли­вайн пред­ста­вил­ся и по­казал свое удос­то­вере­ние.

— Мне хо­телось бы по­гово­рить с ва­ми нес­коль­ко ми­нут.

— По­жалуй­ста. Толь­ко из­ви­ните, я сей­час…

Сто­ун­гелл дал кни­гу од­но­му из сту­ден­тов, ука­зывая, ка­кие раз­де­лы тот дол­жен про­читать, и объ­яс­нил дру­гому сту­ден­ту, по­чему тот не по­лучил удов­летво­ритель­ной оцен­ки за пос­леднее за­дание.

Ког­да сту­ден­ты уш­ли, Ли­вайн про­шел в тес­ный уз­кий ка­бинет Сто­ун­гелла и сел за стол.

— Вы по по­воду мо­их сту­ден­тов? — спро­сил про­фес­сор.

— Двух из них. С ва­шего ве­чер­не­го кур­са. Гру­бер и Пер­кинс.

— Эти двое? Что с ни­ми, они по­пали в бе­ду?

— Бо­юсь, да. Пер­кинс приз­нался, что убил Гру­бера.

Уз­кое ли­цо Сто­ун­гелла поб­ледне­ло.

— Гру­бер умер? Убит?

— Пер­кинсом. Он от­дал се­бя в ру­ки пра­восу­дия пос­ле слу­чив­ше­гося. Но, бу­ду с ва­ми от­кро­венен, ме­ня тре­вожит один мо­мент. Не мо­гу это­го объ­яс­нить. Вы зна­ли обо­их. Я по­думал, что вы мог­ли бы кое-что рас­ска­зать мне.

Сто­ун­гелл за­курил си­гаре­ту, пред­ло­жил Ли­вай­ну, но тот от­ка­зал­ся. Он бро­сил ку­рить вско­ре пос­ле то­го, как его ста­ло бе­епо­ко­ить сер­дце.

— На­до нем­но­го по­думать, — ска­зал че­рез ми­нуту Сто­ун­гелл. — Гру­бер и Пер­кинс… Они оба бы­ли хо­роши­ми сту­ден­та­ми в мо­ей груп­пе, воз­можно, да­же луч­ши­ми. И бы­ли хо­роши­ми при­яте­лями.

— Я слы­шал, что они дру­жили.

— Меж­ду ни­ми бы­ло дру­жес­кое со­рев­но­вание, — про­дол­жал Сто­ун­гелл. — Сто­ило од­но­му на­чать ра­боту, как и дру­гой при­нимал­ся за по­доб­ную, стре­мясь прев­зой­ти дру­га-со­пер­ни­ка. Впро­чем, это ско­рее ка­салось Пер­кинса, чем Гру­бера. И они всег­да за­нима­ли про­тиво­полож­ные по­зиции в лю­бом воп­ро­се и кри­чали друг на дру­га, слов­но зак­ля­тые вра­ги. Но на са­мом де­ле бы­ли очень близ­ки­ми людь­ми. Я не мо­гу се­бе пред­ста­вить, как один из них мог убить дру­гого.

— Был ли Гру­бер по­хож на Пер­кинса?

— Мож­но ли так ска­зать? Нет, они бы­ли со­вер­шенно не­похо­жи. Ста­рая ис­то­рия о том, что про­тиво­полож­ности при­тяги­ва­ют­ся. Гру­бер был, не­сом­ненно, бо­лее чувс­тви­тель­ным и ис­крен­ним. Я не хо­чу этим ска­зать, что Пер­кинс был со­вер­шенно бес­чувс­твен­ным и не­ис­крен­ним. Пер­кинсу свой­ствен­ны чувс­тви­тель­ность и ис­крен­ность, но они бы­ли поч­ти ис­клю­читель­но нап­равле­ны на не­го са­мого. Все со­от­но­сил с со­бой, со сво­ими чувс­тва­ми и же­лани­ями. Гру­бер был го­раз­до ши­ре, его чувс­тви­тель­ность бы­ла об­ра­щена к внеш­не­му ми­ру, к чувс­твам дру­гих лю­дей. Все это мож­но прос­ле­дить по их про­из­ве­дени­ям. Си­ла Гру­бера зак­лю­чалась в глу­бокой мо­тива­ции об­ра­зов, в тон­ком изоб­ра­жении вза­имо­от­но­шений меж­ду пер­со­нажа­ми. Пер­кинс от­ли­чал­ся бой­костью в соз­да­нии и раз­ви­тии ди­нами­чес­ких сю­жетов. Но его ха­рак­те­рам не хва­тало глу­бины. В дей­стви­тель­нос­ти, его нич­то не ин­те­ресо­вало, кро­ме са­мого се­бя,

— Су­дя по все­му, он не из тех пар­ней, кто спе­шит соз­нать­ся в со­вер­шенном убий­стве.

— Я по­нимаю, что вы име­ете в ви­ду. Да, Это на не­го не по­хоже. Не ду­маю, что Пер­кинс спо­собен ис­пы­тывать уг­ры­зения со­вес­ти. Ско­рее, он из тех, кто счи­та­ет, что прес­тупник лишь тот, кто пой­ман.

— Од­на­ко не мы пой­ма­ли его. Он сам при­шел к нам.

Ли­вайн рас­смат­ри­вал наз­ва­ния книг на пол­ке по­зади Сто­ун­гелла.

— А что вы мо­жете ска­зать об их пси­хичес­ком сос­то­янии в пос­ледние дни? — спро­сил он. — В об­щих чер­тах, ко­неч­но. Бы­ли они счас­тли­вы или нес­час­тли­вы, раз­дра­житель­ны или до­воль­ны?

— Ду­маю, оба они бы­ли нем­но­го по­дав­ле­ны, — ска­зал Сто­уй­гелл. — Хо­тя по раз­ным при­чинам. Оба вер­ну­лись из ар­мии ме­нее го­да на­зад и при­еха­ли в Нью-Й­орк, что­бы по­пытать­ся стать пи­сате­лями. Гру­беру труд­но да­вал­ся сю­жет. Мы го­вори­ли об этом нес­коль­ко раз.

— А Пер­кинс?

— По­доб­ные проб­ле­мы его осо­бен­но не вол­но­вали. Он, как я уже го­ворил, пи­сал до­воль­но лов­ко и ис­кусно, но все это бы­ло по­вер­хностно. Ду­маю, они дей­стви­тель­но мог­ли ссо­рить­ся. Пер­кинс ви­дел, что у Гру­бера бы­ли си­ла и ис­крен­ность, ко­торых не­дос­та­вало ему, а Гру­бер счи­тал, что Пер­кинс сво­боден от ис­ка­ний и сом­не­ний, так силь­но ме­ша­ющих ему, Гру­беру.

В прош­лом ме­сяце они го­вори­ли о том, что бро­сят кол­ледж, вер­нутся до­мой и за­будут обо всех этих ве­щах. Но ник­то из них не сде­лал это­го, по край­ней ме­ре до сих пор. Гру­бер не мог, по­тому что же­лание пи­сать бы­ло слиш­ком силь­но в нем, Пер­кинс, по­тому что очень хо­тел стать зна­мени­тым пи­сате­лем.

— Год мо­жет по­казать­ся прек­расным мгно­вени­ем, ког­да по­луча­ешь все, к че­му стре­мишь­ся, — за­метил Ли­вайн.

Сто­ун­гелл улыб­нулся.

—Ког­да вы мо­лоды, — ска­зал он, — год мо­жет по­казать­ся веч­ностью. Тер­пе­ние — ат­ри­бут ста­рос­ти.

— По­лагаю, вы пра­вы. Что вы мо­жете ска­зать о под­ру­гах или дру­гих лю­дях, ко­торые зна­ли их?

— Есть здесь од­на де­вуш­ка, они оба с ней встре­чались. Опять со­пер­ни­чес­тво. Не ду­маю, что это бы­ло что-то серь­ез­ное, но силь­ным бы­ло же­лание от­бить ее друг у дру­га.

— Вы зна­ете ее имя?

— Да ко­неч­но. Она учи­лась в од­ной груп­пе с Пер­кинсом и Гру­бером. Поп­ро­бую най­ти ее до­маш­ний ад­рес.

Сто­ун­гелл дос­тал с пол­ки ящик с не­боль­шой кар­то­текой и прос­мотрел ее.

— Вот, на­шел, — ска­зал он. — Ее зо­вут Ан­на Ма­рия Сто­ун. Жи­вет на Гро­ув-стрит. По­жалуй­ста.

Де­тек­тив взял кар­точку у Сто­ун­гелла, за­писал имя и ад­рес.

— Из­ви­ните за бес­по­кой­ство, — ска­зал он.

— Не сто­ит, — от­ве­тил Сто­ун­гелл, вста­вая. Он про­тянул ру­ку, и Ли­вайн, по­жимая ее, от­ме­тил, что она кра­сивая и тон­кая, но уди­витель­но силь­ная.

— Не знаю, мо­гу ли я вам еще чем-то по­мочь,—ска­зал про­фес­сор.

— Не ду­маю, — про­гово­рил Ли­вайя. —Это бы­ло бы пус­той тра­той ва­шего вре­мени. Пер­кинс, в кон­це кон­цов, соз­нался.

— Еще… — на­чал Сто­ун­гелл.

Ли­вайн кив­нул.

— Знаю. Это то, что да­ло бы мне лиш­нюю ра­боту.

— Ес­ли бы вы зна­ли, о чем я ду­маю. Все про­ис­шедшее пред­став­ля­ет­ся мне вы­дум­кой, фан­та­зи­ей. Два мо­лодых сту­ден­та, к ко­торым я про­яв­лял ин­те­рес, дол­жны бы­ли хо­дить по зем­ле спус­тя пол­ве­ка пос­ле мо­ей смер­ти, и вдруг вы го­вори­те мне, что од­но­го из них нет в жи­вых, а дру­гой все рав­но что мертв. Это не ук­ла­дыва­ет­ся в го­лове. Они не при­дут се­год­ня ве­чером на за­нятия — нет, я еще не мо­гу по­верить в это.

 

Ан­на Ма­рия Сто­ун жи­ла в квар­ти­ре на пя­том эта­же до­ма без лиф­та, на Гро­ув-стрит в Грин­вич-Вил­лидж. Ли­вайн за­пыхал­ся, по­ка дос­тиг треть­его эта­жа, и ос­та­новил­ся на ми­нуту, что­бы от­ды­шать­ся и дать ус­по­ко­ить­ся сво­ему сер­дцу. Не бы­ло зву­кав ми­ре бо­лее гром­ко­го, чем би­ение его собс­твен­но­го сер­дца в эти дни, ког­да это би­ение ус­ко­рялось или ста­нови­лось слиш­ком не­ров­ным, что вы­зыва­ло у де­тек­ти­ва та­кой страх, ка­кого он не ис­пы­тывал за все двад­цать че­тыре го­да служ­бы в по­лиции.

На­конец он доб­рался до пя­того эта­жа и пос­ту­чал в дверь квар­ти­ры 5Б. Из­нутри до­нес­ся не­яс­ный шум, от­крыл­ся смот­ро­вой гла­зок, и на не­го по­доз­ри­тель­но ус­та­вил­ся го­лубой глаз.

— Кто там? — спро­сил приг­лу­шен­ный го­лос.

— По­лиция, — от­ве­тил Ли­вайн. Он вы­тащил свой бу­маж­ник и под­нял его вы­соко, так, что­бы глаз в смот­ро­вом глаз­ке мог ви­деть удос­то­вере­ние.

— Се­кун­ду, — про­из­нес глу­хой го­лос, и смот­ро­вой гла­зок зак­рылся.

Пос­лы­шалось ляз­ганье от­пи­ра­емых зам­ков, дверь от­кры­лась, и не­высо­кая строй­ная де­вуш­ка с бе­локу­рым хвос­том, оде­тая в ро­зовые элас­тичные брю­ки и се­рый пу­шис­тый сви­тер, жес­том пред­ло­жила Ли­вай­ну вой­ти.

— Возь­ми­те крес­ло, — ска­зала она, зак­ры­вая за ним дверь.

— Бла­года­рю вас.— Ли­вайн опус­тился в весь­ма не­удоб­ное кор­зи­но­об­разное крес­ло, а де­вуш­ка се­ла на та­кое же ли­цом к не­му. Ка­залось, ей там впол­не удоб­но.

— В чем я про­вини­лась? — спро­сила она его. — Не­ос­то­рож­но пе­реш­ла ули­цу или что-ни­будь еще?

Ли­вайн улыб­нулся. По­чему это лю­ди обыч­но счи­та­ют се­бя в чем-то про­винив­ши­мися, ес­ли по­лиция за­ходит к ним?

— Нет, — от­ве­тил он. — Это ка­са­ет­ся двух ва­ших дру­зей: Эла Гру­бера и Лар­ри Пер­кинса.

— Этих двух?

Де­вуш­ка выг­ля­дела спо­кой­ной. Она бы­ла слег­ка за­ин­три­гова­на, но от­нюдь не встре­воже­на. Вид­но бы­ло, что ей не о чем боль­ше ду­мать, кро­ме как о не­ос­то­рож­ном пе­рехо­де ули­цы.

— Что они нат­во­рили?

— Как близ­ки вы бы­ли с ни­ми?

Де­вуш­ка по­жала пле­чами.

— Я бы­ла в их об­щес­тве, толь­ко и все­го. Мы вмес­те учи­лись в «Ко­лум­бии». Они оба хо­рошие пар­ни, но ни­чего серь­ез­но­го ни с од­ним из них у ме­ня не бы­ло.

— Не знаю, как ска­зать вам об этом, — на­чал бы­ло Ли­вайн. Что­бы не так сра­зу. — Он нем­но­го по­мол­чал. — Вско­ре пос­ле по­луд­ня Пер­кинс сдал­ся по­лиции, за­явив, что он толь­ко что убил Гру­бера.

Де­вуш­ка вы­тара­щила на не­го гла­за. Дваж­ды она пы­талась что-то про­из­нести, но так ни­чего и не ска­зала. Мол­ча­ние за­тяги­валось, и толь­ко тут Ли­вайн по­думал, прав­ду ли го­вори­ла де­вуш­ка, мо­жет быть, все-та­ки бы­ло что-то серь­ез­ное в ее от­но­шени­ях с од­ним из этих пар­ней. За­тем она за­мига­ла и от­верну­лась от не­го, что­бы от­кашлять­ся. Се­кун­ду прис­таль­но смот­ре­ла в ок­но, по­том по­вер­ну­лась и ска­зала:

— Он мо­рочит вам гО­лову.

Де­тек­тив по­качал го­ловой:

— Мне бы так­же это­го хо­телось.

— Иног­да у Лар­ри бы­вали стран­ные про­яв­ле­ния чувс­тва юмо­ра, — ска­зала она. — Это все­го лишь от­вра­титель­ная шут­ка. И, как всег­да, по по­воду Эла. Вы ведь не наш­ли те­ло?

— Бо­юсь, наш­ли. Он был от­равлен, и Пер­кинс приз­нался, что имен­но он дал ему яд.

— Эту ма­лень­кую бу­тылоч­ку Эл всег­да дер­жал ря­дом. Это бы­ла толь­ко шут­ка. Ни­чего бо­лее.

Она еще нем­но­го по­дума­ла, по­жала пле­чами, как бы ко­леб­лясь — ве­рить или не ве­рить, и за­тем об­ра­тилась к не­му:

— По­чему вы приш­ли ко мне?

— Не знаю, го­ворить ли вам? Ка­кое-то ощу­щение неп­равдо­подо­бия. Что-то в этом де­ле не так, но что, я не знаю. Здесь нет ни кап­ли ло­гики, Я не мо­гу ни­чего до­бить­ся от Пер­кинса, и слиш­ком поз­дно что-ни­будь до­бивать­ся от Гру­бера. Но что­бы по­нять слу­чив­ше­еся, не­об­хо­димо луч­ше уз­нать этих лю­дей.

— И вы хо­тите, что­бы я рас­ска­зала вам о них?

— От­ку­да вы уз­на­ли обо мне? От Лар­ри?

— Нет, он сов­сем о вас не упо­минал. Я по­лагаю, ин­стинкт джентль­ме­на. Я раз­го­вари­вал с ва­шим учи­телем, про­фес­со­ром Сто­ун­геллом.

—Да, да. — Она вдруг под­ня­лась од­ним рез­ким и быс­трым дви­жени­ем, буд­то вспом­ни­ла о чем-то важ­ном.— Хо­тите ко­фе?

— Бла­года­рю вас, с удо­воль­стви­ем.

— Идем­те. Мы мо­жем раз­го­вари­вать, по­ка я бу­ду его го­товить.

Ли­вайн пос­ле­довал за ней че­рез квар­ти­ру. Ко­ридор при­вел их из уз­кой длин­ной гос­ти­ной ми­мо спаль­ни и ван­ной в кро­шеч­ную кух­ню. Она го­тови­ла и рас­ска­зыва­ла:

— Они хо­рошие друзья. Я хо­тела ска­зать, что они бы­ли хо­роши­ми друзь­ями. И в то же вре­мя как они от­ли­ча­ют­ся друг от дру­га! Ей-Бо­гу! Прос­ти­те, я все вре­мя пу­таю прош­лое и нас­то­ящее.

— Го­вори­те так, как буд­то они оба жи­вы, ска­зал Ли­вайн. — Это, дол­жно быть, лег­че.

— Я дей­стви­тель­но ни­как не мо­гу по­верить в дру­гое, — ска­зала она. — Эл… он нам­но­го скром­нее, чем Лар­ри, хо­тя по-сво­ему силь­но чувс­тво­вал. У не­го был как бы пе­ревер­ну­тый ком­плекс мес­си­анс­тва. По­нима­ете, он пред­став­лял се­бе, что ста­нет ве­ликим пи­сате­лем, но бо­ял­ся, что у не­го нет дос­та­точ­но ма­тери­ала для это­го. Му­ки и по­пыт­ки ана­лизи­ровать се­бя, не­нависть ко все­му на­писан­но­му, по­тому что счи­та­ет: все не­дос­та­точ­но хо­рошо. Склян­ка с ядом— это об­ман и вмес­те с тем од­на из тех шу­ток, в ко­торых есть до­ля ис­ти­ны. Эти мыс­ли, пос­то­ян­но его уг­не­та­ющие, ви­димо, и при­вели к вы­воду, что смерть не худ­ший вы­ход.’

Она за­кон­чи­ла го­товить ко­фе и сто­яла, как бы ос­мысли­вая свои собс­твен­ные сло­ва.

— Те­перь он на­шел вы­ход, не так ли? Я не удив­люсь, ес­ли ока­жет­ся, что он поп­ро­сил Лар­ри при­вес­ти при­говор в ис­полне­ние.

— Вы пред­по­лага­ете, что он поп­ро­сил Лар­ри об этом?

Она по­кача­ла го­ловой:

— Нет, во-пер­вых, Эл во­об­ще ни­кого не мог про­сить ни о ка­кой по­мощи. Я это знаю, по­тому что, ког­да я па­ру раз пы­талась за­гово­рить с ним на эту те­му, он прос­то слу­шать об этом не мог. Не то что­бы не хо­тел, не мог — и все. Он счи­тал, что сам дол­жен все­го до­бить­ся. Лар­ри же не от­ли­ча­ет­ся аль­тру­из­мом, и к его по­мощи при­бег­нуть мож­но в са­мом край­нем слу­чае. В дей­стви­тель­нос­ти Лар­ри неп­ло­хой па­рень. Он толь­ко ужас­но эго­цен­трич­ный. Они оба та­кие, но по-раз­но­му, Эл ис­кал свое мес­то в ми­ре, был всег­да не­дово­лен со­бой, тер­зался этим, а Лар­ри всег­да гор­дился со­бой. Зна­ете, Лар­ри мог ска­зать: «Для ме­ня глав­ное — это я», а Эл мог спро­сить: «Сто­ящий ли я че­ловек?»

— Мо­жет быть, меж­ду ни­ми про­изош­ла ссо­ра на днях или еще что-ни­будь вро­де это­го, что мог­ло тол­кнуть Лар­ри на убий­ство?

— Ни о чем та­ком я не знаю. Они ста­нови­лись все бо­лее и бо­лее по­дав­ленны­ми, но ник­то из них не уп­ре­кал дру­гого. Эл ко­рил се­бя за то, что у не­го ни­чего не по­луча­ет­ся, а Лар­ри прок­ли­нал глу­пость ми­ра. Вы зна­ете, Лар­ри хо­тел де­лать то же са­мое, что Эл, но Лар­ри не тре­вожил воп­рос: дос­то­ин ли он это­го, есть ли у не­го спо­соб­ности. Он дваж­ды ска­зал мне, что хо­чет стать зна­мени­тым пи­сате­лем и ста­нет им, да­же ес­ли для это­го пот­ре­бу­ет­ся ог­ра­бить банк, что­бы под­ку­пить из­да­телей, ре­дак­то­ров кри­тиков. Это шут­ка, ко­неч­но, по­хожая на бу­тыл­ку с ядом Эла, но я ду­маю, что в этой шут­ке так­же бы­ла до­ля ис­ти­ны. — Ко­фе го­тов. — Она на­лила две чаш­ки и се­ла нап­ро­тив. Ли­вайн до­бавил в ко­фе нем­но­го сгу­щен­но­го мо­лока и рас­се­ян­но его по­меши­вал.

— Я хо­чу знать, по­чему, — ска­зал он. — Это по­кажет­ся стран­ным. Счи­та­ют, что по­лицей­ские хо­тят знать кто, но не по­чему. Я знаю кто, но хо­чу знать по­чему. Лар­ри единс­твен­ный, кто мог бы рас­ска­зать вам, но не ду­маю, что он это сде­ла­ет.

Де­тек­тив вы­пил нем­но­го ко­фе и под­нялся.

— Не воз­ра­жа­ете, ес­ли я поз­во­ню от вас? — спро­сил он.

— Иди­те пря­мо. Те­лефон в гос­ти­ной, око­ло книж­но­го шка­фа.

Ли­вайн вер­нулся в гос­ти­ную и поз­во­нил на служ­бу. Он поп­ро­сил Кро­ули и, ког­да его кол­ле­га по­дошел, по­ин­те­ресо­вал­ся:

— Пер­кинс уже под­пи­сал приз­на­ние?

— Ско­ро под­пи­шет. Его толь­ко что от­пе­чата­ли.

— О’кей, за­дер­жи­те его там, ког­да он под­пи­шет. Хо­чу по­гово­рить с ним. Я на Ман­хэтте­не, сей­час воз­вра­ща­юсь.

— Че­го ты хо­чешь до­бить­ся?

— Я не уве­рен, что че­го-ни­будь добь­юсь. Прос­то хо­чу по­гово­рить в Пер­кинсом еще раз.

— Что те­бя тре­вожит? У нас есть труп, есть приз­на­ние, есть убий­ца. За­чем же соз­да­вать са­мому се­бе ра­боту?

— Не знаю. Мо­жет, это все и лиш­нее.

— О’кей, я за­дер­жу его. В той же ком­на­те, что и рань­ше.

Ли­вайн вер­нулся в кух­ню.

— Бла­года­рю за ко­фе, — ска­зал он. — Ес­ли вам боль­ше не­чего мне ска­зать, то я вас по­кидаю.

— Не­чего, — ска­зала она. —Лар­ри те­перь единс­твен­ный, кто мог бы ска­зать вам что-то еще.

Она про­води­ла его до вход­ной две­ри, и он, ухо­дя, опять поб­ла­года­рил ее.

Вер­нувшись в учас­ток, Ли­вайн за­шел за пе­ре­оде­тым в штат­ское де­тек­ти­вом Рик­ко, вы­соким, ат­ле­тичес­ки сло­жен­ным че­лове­ком лет трид­ца­ти пя­ти. Он ско­рее по­ходил на сот­рудни­ка рай­он­ной про­кура­туры, чем на по­лицей­ско­го. Ли­вайн пред­ло­жил ему при­нять учас­тие в иг­ре, и они оба от­пра­вились в ком­на­ту, где до­жида­лись Пер­кинс и Кро­ули.

— Пер­кинс, — на­чал Ли­вайн. С ми­нуту он хо­дил по ком­на­те, да­вая Кро­ули воз­можность всту­пить в иг­ру, тот что-то на­чал рас­ска­зывать Рик­ко, — это Дан Рик­ко, ре­пор­тер из «Дей­ли-нь­юс».

Пер­кинс взгля­нул на Рик­ко с яв­ным ин­те­ресом. Ли­ва­ин про се­бя от­ме­тил, что это пер­вое про­яв­ле­ние не­под­дель­но­го ин­те­реса.

— Ре­пор­тер?

— Да, — ска­зал Рик­ко. Он взгля­нул на Ли­вай­на. — А это кто?-

Он иг­рал убе­дитель­но.и изящ­но.

— Сту­дент Лар­ри Пер­кинс, — от­ве­тил Ли­вайн, сде­лав уда­рение на име­ни. — Он от­ра­вил сво­его то­вари­ща, то­же .сту­ден­та.

— О, вот как. — Рик­ко мель­ком взгля­нул на Пер­кинса. — Из-за че­го? — спро­сил он, об­ра­ща­ясь к Ли­вай­ну. — Де­вуш­ка? Рев­ность?

—Ду­маю, нет. Тут ско­рее не­кое ин­теллек­ту­аль­ное по­буж­де­ние. Они оба хо­тели стать пи­сате­лями.

Рик­ко по­жал пле­чами:

— Два пар­ня — кон­ку­рен­ты в од­ном де­ле? И при­том та­кие го­рячие?

— Глав­ное, — под­чер­кнул Ли­вайн.— Пер­кинс меч­та­ет быть зна­мени­тым. Он хо­тел прос­ла­вить­ся, став зна­мени­тым пи­сате­лем, но из это­го ни­чего не выш­ло. Тог­да он ре­шил Стать зна­мени­тым убий­цей.

Рик­ко взгля­нул на Пер­кинса.

— Это вер­но?

Пер­кинс сер­ди­то пос­мотрел на них, осо­бен­но на Ли­вай­на:

— Ка­кая раз­ни­ца?

— Пар­нишка пла­чет по элек­три­чес­ко­му сту­лу, — ска­зал Ли­вайн с грус­тной иро­ни­ей. — У нас есть под­пи­сан­ное им приз­на­ние. Де­ло за­кон­че­но. Но я ис­пы­тываю к не­му сим­па­тию, и мне не хо­телось бы, что­бы он ушел из жиз­ни, не до­бив­шись то­го, к че­му так стре­мил­ся. Я по­думал, не смог­ли бы вы дать что-ни­будь о нем на вто­рой по­лосе под хо­рошим за­голов­ком, та­кое, что­бы он мог по­весить на сте­не сво­ей ка­меры?

Рик­ко хмык­нул и по­качал го­ловой.

— Ни­какой воз­можнос­ти, — ска­зал он. — Да­же ес­ли я на­пишу боль­шой рас­сказ, ре­дак­ция мо­жет ос­та­вить от не­го лишь па­ру строк. Та­кого ро­да ис­то­рии сто­ят де­сять цен­тов дю­жина. Лю­ди уби­ва­ют друг дру­га по все­му Нью-Й­ор­ку двад­цать че­тыре ча­са в сут­ки. Ес­ли это не пред­став­ля­ет боль­шо­го сек­су­аль­но­го ин­те­реса, ес­ли это не од­но из мас­со­вых убий­ств, вро­де то­го слу­чая с пар­нем, ко­торый под­ло­жил бом­бу в са­молет, то убий­ца в Нью-Й­ор­ке — до­воль­но за­уряд­ное яв­ле­ние. И ко­му он ну­жен вес­ной, ког­да тан­це­валь­ный се­зон в са­мом раз­га­ре?

—-Но у вас же есть вли­яние в га­зете, Дан,—ска­зал Ли­вайн.—Мо­жет, вы, по край­ней ме­ре, да­дите те­лег­рафное со­об­ще­ние об этом слу­чае.

— Ни шан­са на мил­ли­он. Та­ких прес­тупле­ний в Нью-Й­ор­ке каж­дый год сот­ни. Очень жаль, Эйб, хо­телось бы сде­лать для вас что-ни­будь, но ни­чего не по­лучит­ся.

Ли­вайн вздох­нул.

— О’кей, Дан, — про­из­нес он. — Раз вы так го­вори­те.

— Еще раз прос­ти­те. — Рик­ко улыб­нулся Пер­кинсу.

Ты уж из­ви­ни, па­рень. Вот ес­ли бы ты при­резал пе­вич­ку или что-ни­будь в этом ро­де…

Ког­да Рик­ко ушел, Ли­вайн мель­ком взгля­нул на Кро­ули, ко­торый усер­дно дер­гал се­бя за моч­ку уха и выг­ля­дел весь­ма оза­дачен­ным. Ли­вайн сел ли­цом к Пер­кинсу:

— Ну?

— Дай­те мне ми­нуту, — ог­рызнул­ся Пер­кинс. — Я хо­чу по­думать.

— Я был прав, не так ли? — спро­сил Ли­вайн. — Вы хо­тели сго­реть в пла­мени сла­вы?

— Вер­но, вер­но! Эл выб­рал свой путь, а я свои. Ка­кая раз­ни­ца?

— Ни­какой раз­ни­цы, — ска­зал Ли­вайн. Он ус­та­ло под­нялся и нап­ра­вил­ся к две­ри. — Я отош­лю вас об­ратно в ка­меру.

— Пос­лу­шай­те, — ска­зал вдруг Пер­кинс. — Зна­ете ли, я не уби­вал его. По­нима­ете, он по­кон­чил жизнь са­мо­убий­ством.

Ли­вайн от­крыл дверь и нап­ра­вил­ся к двум по­лицей­ским, ожи­дав­шим в ко­ридо­ре.

— По­дож­ди­те! — В го­лосе Пер­кинса зву­чало от­ча­яние.

— Знаю, знаю, — ска­зал Ли­вайн. — Гру­бер дей­стви­тель­но сам по­кон­чил с со­бой, и я пред­по­лагаю, что вы сож­гли за­пис­ку, ко­торую он ос­та­вил.

— Вы ме­ня осуж­да­ете за это?

— Пло­хо твое де­ло, па­рень.

Пер­кинс не хо­тел ухо­дить. Ли­вайн с не­воз­му­тимым ви­дом наб­лю­дал, как его уво­дили, за­тем поз­во­лил се­бе рас­сла­бить­ся. Он опус­тился на стул и стал за­дум­чи­во рас­смат­ри­вать ве­ны на ру­ках.

Кро­ули прер­вал мол­ча­ние:

— Что все это зна­чит, Эйб?

— Толь­ко то, что ты слы­шал.

— Гру­бер — са­мо­убий­ца?

— Они оба.

— Что лее мы бу­дем те­перь де­лать?

— Ни­чего. Мы про­вели рас­сле­дова­ние, по­лучи­ли приз­на­ние, про­из­ве­ли арест. Те­перь все сде­лано.

— Но…

— Но черт возь­ми! — Ли­вайн сви­репо пос­мотрел на сво­его кол­ле­гу. — Этот ма­лень­кий об­ман прес­ле­довал оп­ре­делен­ные це­ли, Джек. Он хо­тел приз­нать­ся в прес­тупле­нии и за­рабо­тать элек­три­чес­кий стул. Он сам выб­рал се­бе судь­бу. Это был его вы­бор. Я не то­ропил его: он сам выб­рал свой собс­твен­ный ко­нец. И по­лучит то, че­го хо­тел.

— Но пос­лу­шай, Эйб…

— Не хо­чу ни­чего слу­шать!

— Дай мне ска­зать хоть сло­во.

Ли­вайн вдруг вско­чил, и все, что так дол­го на­кап­ли­валось у не­го внут­ри, выр­ва­лось на­ружу: и не­годо­вание, и ярость, и ра­зоча­рова­ние.

Черт возь­ми! Ты это­го еще не по­нима­ешь. У те­бя в за­пасе еще лет шесть-семь. Ты не зна­ешь, что -зна­чит каж­дый раз, прос­нувшись ут­ром в пос­те­ли, ле­жать, вслу­шивать­ся в не­ров­ное би­ение сво­его сер­дца и со стра­хом ожи­дать смер­ти! Ты не зна­ешь, что зна­чит чувс­тво­вать, как твое те­ло на­чина­ет уми­рать. Оно ста­новит­ся ста­рым и уми­ра­ет, и все ле­тит к чер­то­вой ма­тери!

— Но что же де­лать с…

— Я те­бе ска­жу, что! Они сде­лали вы­бор! Оба мо­лодые, у них силь­ные те­ла и креп­кие сер­дца, и го­ды впе­реди, де­сят­ки лет, а они за­хоте­ли рас­стать­ся со всем этим. Они за­хоте­ли от­бро­сить все то, че­го у ме­ня уже нет. Не по­думай толь­ко, что я хо­чу пос­ле­довать их при­меру. Из­ба­ви Бог! Но раз они выб­ра­ли смерть, так да­дим им уме­реть!

Тя­жело ды­ша от нап­ря­жения, Ли­вайн бро­сал фра­зу за фра­зой в ли­цо Кро­ули. За­тем вдруг нас­ту­пила ти­шина, и он ус­лы­шал пре­рывис­тый шум сво­его ды­хания и по­чувс­тво­вал, как че­рез все те­ло, че­рез все мус­ку­лы и нер­вы про­бежа­ла дрожь. Ос­то­рож­но он опус­тился на стул, ус­та­вив­шись в од­ну точ­ку на сте­не, ста­ра­ясь ус­по­ко­ить ды­хание.

Джек Кро­ули что-то го­ворил, но это бы­ло уже да­леко, и Ли­вайн не мог его ус­лы­шать. Он прис­лу­шивал­ся к дру­гому к са­мому гром­ко­му зву­ку во всем ми­ре. К рва­ному рит­му сво­его сер­дца.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Share on Google+
Google+
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print