Танец смерти. Мервин Пик

Раз­бу­дила ли ме­ня пол­ная лу­на, не знаю. Впол­не мог­ла. Или же ме­лан­хо­лия, обу­яв­шая дух мой и ок­ра­сив­шая все мои сны, ста­ла слиш­ком силь­на, и я бо­лее не мог вы­дер­жи­вать ее, – и прор­ва­лась сквозь сон мой, а я вдруг ос­тался на­яву и весь дро­жа.

Не ста­ну рас­ска­зывать вам здесь о нес­час­тли­вых об­сто­ятель­ствах, ко­торые от ме­ня от­пугну­ли мою до­рогую же­ну. Я не спо­собен по­ведать о той кош­марной раз­лу­ке. До­воль­но бу­дет ска­зать, что, нес­мотря на злос­час­тную лю­бовь на­шу – а быть мо­жет, как раз из-за нее, – нас раз­бро­сало в сто­роны, хо­тя, как ус­лы­шите вы в даль­ней­шем, от­ча­ян­ное это де­янье не при­вело в ито­ге ни к че­му, кро­ме кош­ма­ра.

Ло­жась спать, я ши­роко раз­дви­нул што­ры, ибо ночь бы­ла пас­мурна, те­перь же, рас­крыв гла­за, об­на­ружил, что спаль­ня моя за­лита све­том лу­ны.

Ле­жал я на бо­ку, а ли­цом ко мне сто­ял гар­де­роб – вы­сокий шкап, – и взгляд мой поб­луждал по его па­нелям, по­ка не ос­та­новил­ся на од­ной его ме­тал­ли­чес­кой руч­ке.

Мне бы­ло тя­гос­тно, од­на­ко по­камест – ни­како­го ощу­тимо­го по­вода к тре­воге; и я бы сно­ва зак­рыл гла­за, ес­ли б сер­дце мое вне­зап­но не прек­ра­тило бить­ся. Ибо ме­тал­ли­чес­кая руч­ка на двер­це шка­фа, в ко­торую упер­ся мой взгляд, на­чала очень мед­ленно, очень уве­рен­но по­вора­чивать­ся – без еди­ного зву­ка.

Ни с ка­кой до­лей точ­ности не мо­гу при­пом­нить, что за мыс­ли ов­ла­дели мной, по­куда эта ла­тун­ная руч­ка неп­рестан­но по­вора­чива­лась. Знаю лишь, что ли­хора­доч­ные мыс­ли, воз­никшие у ме­ня, все бы­ли про­пита­ны стра­хом, по­это­му рас­су­док мой об­ли­вал­ся по­том не ме­нее мо­его те­ла. Но взгля­да отор­вать я не мог – и не мог зак­рыть гла­за. Спо­собен я был лишь смот­реть, как са­ма шкап­ная двер­ца на­чала мед­ленно рас­па­хивать­ся с от­вра­титель­ной це­ленап­равлен­ностью, по­ка не от­кры­лась в лун­но-за­литую ком­на­ту нас­тежь.

И тут слу­чилось это… про­изош­ло в без­молвии, ког­да и зов ма­лень­кой со­вы из бли­жай­шей лес­ной ча­щи или вздох лис­твы не пот­ре­вожит ран­них ча­сов лет­ней но­чи: па­рад­ная моя одеж­да на ве­шал­ке мед­ленно вып­лы­ла из гар­де­роба и с без­гра­нич­ной глад­костью упо­ко­илась в воз­ду­хе пря­мо пе­ред мо­им ту­алет­ным сто­ликом.

Так не­ожи­дан­но, так не­лепо бы­ло это, что уди­витель­но, от­че­го я не ут­ра­тил са­мо­об­ла­дания и не зак­ри­чал. Но ужас зас­трял у ме­ня в гор­ле, и я не из­дал ни зву­ка, но про­дол­жал наб­лю­дать, как брю­ки сос­коль­зну­ли с по­пере­чины ве­шал­ки, по­куда их ниж­ние ко­неч­ности не ока­зались в па­ре дюй­мов от по­ла, и не ос­та­лись в этом по­ложе­нии, вя­лые и пус­тые. Ед­ва это про­изош­ло, как не­кое воз­му­щенье в пле­чах да­ло мне по­нять, что бе­лый жи­лет и длин­ный чер­ный фрак ста­ра­ют­ся вы­путать­ся из ве­шал­ки – и вот уж, все ра­зом, они ос­во­боди­лись, а са­ма ве­шал­ка, ос­та­вив за со­бою в ком­на­те без­го­ловый, без­ру­кий и без­но­гий приз­рак, вплы­ла в глу­бины шка­па, и двер­ца за нею зак­ры­лась.

Вот уже вя­лые – вви­ду от­сутс­твия рук в них – ру­кава ра­зыг­ра­ли пан­то­миму, по­вязы­вая бе­лый гал­стук под бе­лый во­рот­ни­чок, а за­тем, что са­мое стран­ное, пус­тая фи­гура в сле­ду­ющий же миг скло­нилась в воз­ду­хе под уг­лом в трид­цать гра­дусов от по­ла, взмах­нувши без­воль­ны­ми ру­кава­ми впе­ред, слов­но бы со­бира­ясь ныр­нуть, и, взмет­нувши «фал­ды», проп­лы­ла по ком­на­те пря­мо в ок­но.

Не ус­пев со­об­ра­зить, что де­лаю, я дос­тиг ок­на и ус­пел за­метить, как вда­леке, за га­зоном, па­рад­ный мой кос­тюм плав­но дер­жит путь к ду­бовой ро­щице, где за­тем он и скрыл­ся во ть­ме под де­ревь­ями.

Сколь­ко сто­ял я, пе­рево­дя взгляд с лу­жай­ки на дол­гую гус­тую опуш­ку дуб­ня­ка, – не ве­даю, как не знаю и то­го, сколь дол­го, на­конец пе­ресек­ши ком­на­ту об­ратно, смот­рел я на руч­ку гар­де­роб­ной двер­цы, по­куда не соб­рал во­еди­но все свое му­жес­тво и не схва­тил­ся за нее – и не по­вер­нул, и не рас­пахнул двер­цу. Знаю толь­ко, что в ито­ге я это сде­лал и уви­дел, что внут­ри ви­сит лишь го­лая де­ревян­ная ве­шал­ка.

На­конец я зах­лопнул двер­цу и по­вер­нулся к шка­пу спи­ной. При­нял­ся рас­ха­живать по ком­на­те в ли­хорад­ке страш­ных пред­чувс­твий. На­конец, из­можден­ный, рух­нул на кро­вать. И лишь ког­да заб­резжи­ла за­ря, я про­валил­ся в лип­кий сон.

А прос­нулся за пол­день. Ок­рес­тность бур­ли­ла зна­комы­ми зву­ками: в плю­ще за ок­ном гал­де­ли во­робьи, ла­яла со­бака, а в нес­коль­ких по­лях от до­ма та­рах­тел трак­тор; и, прис­лу­шива­ясь ко все­му это­му в по­лус­не, лишь че­рез це­лую ми­нуту я смог при­пом­нить пе­режи­тый ноч­ной кош­мар. Ко­неч­но же, то был все­го лишь кош­мар! Чем же еще мог он ока­зать­ся? С крат­ким смеш­ком я от­ки­нул с се­бя пок­ры­вала, встал на но­ги и при­нял­ся оде­вать­ся. И лишь ког­да соб­рался от­крыть двер­цу гар­де­роба, на миг при­ос­та­новил­ся. Сон был слиш­ком уж от­четлив, чтоб от не­го мож­но бы­ло от­махнуть­ся прос­то так, да­же при здра­вом све­те лет­не­го дня, но я вновь рас­сме­ял­ся, и от зву­ка мо­его же сме­ха по спи­не у ме­ня по­бежа­ли му­раш­ки. Как буд­то ди­тя – та­кое я од­нажды слы­шал – кри­чало в ужа­се: «Те­бя я не бо­юсь. Те­бя я не бо­юсь».

Рас­крыв шкап, я вздох­нул с об­легче­ни­ем – там, скром­но ви­ся в по­луть­ме, вид­нелся мой па­рад­ный кос­тюм. Сняв с ве­шал­ки тви­довый пид­жак, я уже соб­рался бы­ло зак­рыть двер­цу, но тут уви­дел, что к ко­лену мо­их ве­чер­них брюк прис­тал клок тра­вы.

У ме­ня всег­да име­лась при­выч­ка – мож­но ска­зать, да­же пун­ктик – со­дер­жать свою одеж­ду в хо­рошем сос­то­янии. А ко­ли так, мне по­каза­лось стран­ным, от­че­го на кос­тю­ме, ко­торый я чис­тил щет­кой вче­ра или по­зав­че­ра ве­чером, ос­тался та­кой не­дочет. По­чему я не об­ра­тил вни­мания на пу­чок тра­вы? Тем не ме­нее, как ни стран­но, я ска­зал се­бе, что, ра­зуме­ет­ся, это­му дол­жно быть ка­кая-то прос­тое объ­яс­не­ние, и ма­лень­кую сию заг­воз­дку выб­ро­сил из го­ловы.

По­чему, я не впол­не по­нимаю, но об этом сне я не рас­ска­зывал ни­кому – мо­жет стать­ся, из-за то­го, что все стран­ное или при­чуд­ли­вое про­тив­но мо­ему вку­су, и я пред­по­лагал – ве­ро­ят­но, зря, – что и дру­гим по­доб­ные ве­щи неп­ри­ят­ны. Весь день от ме­ня не от­сту­пало вос­по­минанье о жут­кой но­чи. Ес­ли б я так не опа­сал­ся, что ме­ня соч­тут, по мыс­ли мо­ей, стран­ным, как знать – я б, воз­можно, и снис­кал об­легченья, по­верив ко­му-ни­будь этот глу­пый сон. Ви­дите ли, он не прос­то ме­ня пу­гал – он, по­мимо про­чего, был еще и не­леп. Та­кому ско­рее улыб­нешь­ся, чем ис­пу­га­ешь­ся его. Но я пой­мал се­бе на том, что улы­бать­ся ему не мо­гу.

Сле­ду­ющие шесть дней ми­нова­ли без осо­бых про­ис­шес­твий. На седь­мой ве­чер – в пят­ни­цу – я от­пра­вил­ся в пос­тель го­раз­до поз­же, чем де­лаю это обыч­но: на ужин ко мне яви­лись нес­коль­ко дру­зей, и мы за­сиде­лись за бе­седой силь­но пос­ле по­луно­чи, ког­да же они уш­ли, я взял­ся за чте­ние, по­это­му в спаль­ню к се­бе под­нялся толь­ко око­ло двух, и тут же, пол­ностью оде­тым, по­валил­ся на кро­вать и еще по край­ней ме­ре ми­нут двад­цать про­дол­жал чи­тать кни­гу.

Сон­ли­вость уже одо­лева­ла ме­ня, но не ус­пел я встать, что­бы раз­деть­ся, как про­тив сво­ей во­ли ус­тре­мил взгляд на шкап. Пол­ностью уве­рив­шись, что сон мой и впрямь был сном – и ни­чем иным, кро­ме сна, – я под­дался этой от­вра­титель­ной при­выч­ке, по­это­му пос­ледним пе­ред тем, как ус­нуть, ви­дел толь­ко двер­ную руч­ку – и ни­чего бо­лее.

И вновь ше­вель­ну­лась она, и опять, столь же для ме­ня ужас­но, как и преж­де, про­дол­жа­ла по­вора­чивать­ся пред­на­мерен­ным вра­щень­ем сво­им, и сер­дце мое, ка­залось, зас­тря­ло меж реб­ра­ми, ко­лотясь и ста­ра­ясь ос­во­бодить­ся в без­молвии вто­рой ужа­са­ющей но­чи. Вся ко­жа моя со­чилась по­том, а рот на­пол­нился ал­чным вку­сом ужа­са.

То, что все это про­ис­хо­дило сыз­но­ва, бы­ло пов­то­рени­ем, ни­как ме­ня не уте­шало, ибо выг­ля­дело так, буд­то неч­то не­ког­да не­веро­ят­ное те­перь об­ра­тилось в не­ос­по­римое.

Мед­ленно, не­умо­лимо руч­ка по­вер­ну­лась, и двер­ца шка­па рас­пахну­лась, и мой ве­чер­ний кос­тюм вып­лыл, как и преж­де, и брю­ки сос­коль­зну­ли, по­куда не кос­ну­лись по­ла, ве­шал­ка вы­пута­лась из плеч, и, ка­залось, в не­лепом этом, од­на­ко жут­ком ри­ту­але нет ни­каких пе­ремен – по­ка не нас­тал миг, ког­да при­виде­ние дол­жно бы­ло по­вер­нуть­ся к ок­ну. На сей раз обо­роти­лось оно ко мне – и, хо­тя ли­ца у не­го не бы­ло, я знал, что оно на ме­ня смот­рит.

За­тем, ког­да все те­ло его не­ис­то­во зат­ряслось, я не бо­лее чем на се­кун­ду зак­рыл гла­за, но за это мгно­венье одеж­да ус­пе­ла ис­чезнуть за от­кры­тым ок­ном.

Я вско­чил на но­ги и бро­сил­ся к не­му. По­нача­лу не бы­ло вид­но ни­чего, ибо взор свой я ус­трем­лял на лу­жай­ку, яр­дов на шесть­де­сят тя­нув­шу­юся от мо­его до­ма до лес­ной опуш­ки. Ни еди­ное су­щес­тво – ни приз­рак, ни смер­тный – не мог­ло бы пре­одо­леть это рас­сто­яние за те нес­коль­ко се­кунд, что пот­ре­бова­лись мне на то, что­бы дос­тичь ок­на. Но тут не­кое дви­женье в по­лум­гле зас­та­вило ме­ня пос­мотреть вниз – и вот оно, сто­яло на уз­кой гра­ви­евой до­рож­ке пря­мо по­до мной. Спи­ной оно по­вер­ну­лось к до­му, а ру­кава по бо­кам бы­ли чуть при­под­ня­ты, хоть и пус­ты.

Бу­дучи не­пос­редс­твен­но над без­гла­вым су­щес­твом, я пой­мал се­бя на том, что вы­нуж­ден заг­ля­дывать в кош­марную ть­му круг­ло­го про­вала, чей внеш­ний обод очер­чи­вал­ся жес­тким бе­лым во­рот­ничком. Я гля­дел, бо­рясь с тош­но­той, а оно по­нес­лось – или же пос­коль­зи­ло – к лу­жай­ке; труд­но по­доб­рать сло­во, ка­кое мог­ло бы со­об­разно пред­по­ложить спо­соб, ко­им оно пе­реме­щалось по зем­ле, – фрак не­ес­тес­твен­но прям, а брю­чины, по­хоже, чуть ли не вле­кут­ся по тра­ве, хо­тя зем­ли на са­мом де­ле не ка­са­ют­ся.

Я был пол­ностью одет, это, по­хоже, при­дало мне му­жес­тва, ибо, нев­зи­рая на внут­ренний свой ужас, я сбе­жал по лес­тни­це и выс­ко­чил из до­му – и ус­пел за­метить, как при­виде­ние ис­че­за­ет в ро­ще за га­зоном. На бе­гу от­ме­тил я мес­то, где оно скры­лось в за­рос­лях, и, опа­са­ясь, что мо­гу по­терять эту не­чес­ти­вую тварь, ли­хора­доч­но по­нес­ся че­рез ши­роко рас­ки­нув­шу­юся лу­жай­ку.

И сде­лал это не­даром: дос­тигши опуш­ки ду­бовой ро­щи, я ус­пел пой­мать взгля­дом вы­сокий бе­лый во­рот­ни­чок и проб­леск ман­жет впе­реди и пра­вее ме­ня.

Ко­неч­но же, ро­щу эту я хо­рошо знал при све­те дня, а вот ночью она ка­залась со­вер­шенно иным мес­том, од­на­ко я сле­довал за при­виде­ни­ем, как умел, вре­мена­ми спо­тыка­ясь и ед­ва ли не те­ряя па­рив­шее су­щес­тво из ви­ду, по­ка оно мель­ка­ло впе­реди меж де­ревь­ев. В прод­ви­жении его, ка­залось, нет ко­леба­ний, и мне приш­ло в го­лову, су­дя по из­бран­но­му им нап­равле­нию, что уже вско­рос­ти оно дол­жно дос­тигнуть пер­вой из длин­ных ал­лей, что тя­нулись че­рез ро­щу с вос­то­ка на за­пад.

Так оно и про­изош­ло, ибо лишь нес­коль­ко мгно­вений спус­тя лис­тва у ме­ня над го­ловой рас­сту­пилась, и я ока­зал­ся на зак­ра­ине длин­но­го тра­вянис­то­го прос­пекта, об­са­жен­но­го ду­бами, а ме­нее чем в сот­не ша­гов ле­вее уви­дел свое бес­те­лес­ное оде­янье.

Бес­те­лес­но-то оно бы­ло, од­на­ко та­ковым вов­се не ка­залось, нес­мотря на от­сутс­твие ступ­ней, ла­доней или го­ловы. Пос­коль­ку мне ста­ло оче­вид­но, что пред­ме­ты мо­его ту­але­та пре­быва­ют в сос­то­янии край­не­го воз­бужденья – по­вора­чива­ют­ся ту­да и сю­да, по­рой об­хо­дят вок­руг ду­бово­го ство­ла на про­тиво­полож­ном краю прос­пекта, иног­да взмы­ва­ют на дюйм над зем­лей, а пле­чи по­да­ют­ся при этом впе­ред, как ес­ли б, нев­зи­рая на без­го­ловость, мой кос­тюм вгля­дывал­ся в даль­нюю су­жа­ющу­юся пер­спек­ти­ву лес­ной ал­леи.

Тут вне­зап­но сер­дце мое ед­ва не вып­рыгну­ло у ме­ня изо рта: мое ве­чер­нее платье (ман­же­ты и во­рот­ни­чок бе­лели в тус­клом све­те) не­ис­то­во зат­ряслось, и я, об­ра­тив­ши взгляд в том нап­равле­нии, ку­да был об­ра­щен кос­тюм, уви­дел, что к нам из­да­ли плы­вет ль­дис­то-го­лубое ве­чер­нее платье.

Все бли­же и бли­же под­плы­вало оно, бли­же и бли­же па­рило с лег­кою кра­сотой, а длин­ная юб­ка его во­лочи­лась по зем­ле. Од­на­ко ног у не­го не бы­ло, как не бы­ло ни рук, ни плеч. Не бы­ло и го­ловы, но все же что-то зна­комое по­чуди­лось мне в нем, ког­да на­конец оно дос­тигло мо­его чер­но­го на­ряда, и я уви­дел, как ру­кав мо­его фра­ка сколь­знул вок­руг ль­дис­то-го­лубой шел­ко­вой та­лии по­лой да­мы – и на­чал­ся та­нец, от ко­торо­го сты­ла моя кровь, ибо все дви­женья бы­ли мед­ли­тель­ны, ед­ва ль не до­сужи, од­на­ко без­го­ловое су­щес­тво все дро­жало, слов­но за­детая скри­пич­ная стру­на.

В про­тиво­вес кош­марно­му это­му ко­лебанью ве­чер­нее платье пар­тнер­ши его дви­галось на стран­но за­моро­жен­ный ма­нер, еще бо­лее кош­марный от­то­го, что у фи­гуры не бы­ло рук. Наб­лю­дая за ни­ми, я на­чал ощу­щать в те­ле жут­кую тош­но­ту, и ко­лени под мною ста­ли слаб­нуть. Ища опо­ры, я схва­тил­ся за вет­ку под­ле ме­ня, и к ужа­су мо­ему та об­ло­милась у ме­ня в ру­ке – со щел­чком, в ти­ши но­чи проз­ву­чав­шим, как ру­жей­ный выс­трел. Я ут­ра­тил рав­но­весие и рух­нул на ко­лени, но, тут же спох­ва­тив­шись, об­ра­тил взор свой на тан­цо­ров. Их не бы­ло – не бы­ло так, как буд­то не бы­ло их здесь ни­ког­да. Прос­пект, об­са­жен­ный вы­соки­ми де­ревь­ями, тя­нул­ся вдаль в то­жес­твен­ном без­молвии, за­литом лун­ным све­том.

И тут за­метил я неч­то по­хожее на ма­лую гру­ду ма­терии, не­оп­рятно сбро­шен­ной на рос­чисть. Соб­равшись с ду­хом, я шаг­нул под лун­ный свет и, шаг за ша­гом, стал приб­ли­жать­ся к без­жизнен­ной гру­де, а по­дой­дя к ней фу­тов на две­над­цать, уви­дел, что она сос­то­ит из чер­но­го ма­терь­яла, пе­репу­тав­ше­гося с тканью при­ят­нее, цве­том – го­лубо­го ль­да.

Там же, где за­мер я, ме­ня про­било по­том, и не мо­гу со­об­щить вам, сколь дол­го я там ос­та­вал­ся: тош­но­та на­рас­та­ла у ме­ня в же­луд­ке и ра­зуме, – и тут од­но ше­веленье не­ряш­ли­вой куч­ки не­мед­ленно пов­лекло за со­бою дру­гое, и пря­мо у ме­ня на гла­зах де­тали ту­але­тов при­нялись рас­пу­тывать­ся, и од­на за дру­гою под­ни­мать­ся с зем­ли и вновь со­бирать­ся в воз­ду­хе, а еще че­рез мгно­венье оба скры­лись из ви­ду: кра­сивое платье ус­тре­милось по тра­ве ту­да же, от­ку­да яви­лось, по­ка не сок­ра­тилось до ль­дис­то-го­лубой пы­лин­ки вда­ли прос­пекта. Мой же кос­тюм не ме­нее про­вор­но бе­жал в про­тиво­полож­ном нап­равле­нии и про­пал из ви­ду, я же ос­тался один.

Как доб­рался я до до­му, не уз­наю ни­ког­да – ско­рее, мнит­ся мне, ин­стинктом, не­жели рас­судком, ибо я весь го­рел в ли­хорад­ке и был смер­тель­но утом­лен.

Ког­да же на­конец я про­ковы­лял вверх по лес­тни­це к се­бе в спаль­ню – тут же рух­нул на ко­лени и под­нять­ся не мог нес­коль­ко ми­нут. Об­ретши на­конец опо­ру, я об­ра­тил взгляд свой на гар­де­роб и воз­зрил­ся на ла­тун­ную руч­ку, по­куда не ох­ва­тил ме­ня по­рыв му­жес­тва, и я не по­вер­нул ее; двер­ца рас­пахну­лась.

Внут­ри, как обыч­но стро­го, ви­сели мой фрак и брю­ки.

Пос­ле­довав­шую за­сим не­делю я про­жил в сос­то­янье нер­вно­го воз­бужде­ния; воз­бужденья при­чем са­мого звер­ско­го. Я был ис­пу­ган, но еще и – за­чаро­ван. Я ло­вил се­бя на мыс­лях лишь о том, что слу­чит­ся в сле­ду­ющую пят­ни­цу. Те нес­коль­ко дру­зей мо­их, с ко­торы­ми ви­делись мы в не­пос­редс­твен­ной бли­зос­ти от мо­его до­ма, по­ража­лись мо­ей на­руж­ности, пос­коль­ку ли­цо у ме­ня – обык­но­вен­но цве­та све­жего и ви­да ру­мяно­го – все по­сере­ло. У ме­ня дро­жали ру­ки, а гла­за ме­тались ту­да и сю­да, как ес­ли б ме­ня заг­на­ли в угол.

О том, что про­изош­ло, я не рас­ска­зывал ни­кому. Де­ло вов­се не в том, что я был храбр. Был я, ско­рее, тру­сом. Я не­из­менно пи­тал от­вра­щение ко все­му не­зем­но­му ли­бо че­му угод­но хоть от­да­лен­но сверхъ­ес­тес­твен­но­му, и го­ловы бы ни­почем не ос­ме­лил­ся вновь под­нять при­люд­но, знай, что ко мне от­но­сят­ся, как к че­му-то вро­де чу­дако­вато­го ме­тафи­зика. Я по­нимал, что луч­ше мне все это пе­режить в оди­ночес­тве, как бы на­пуган я ни был, не­жели рис­ко­вать воз­де­тыми бро­вями – взгля­дами ис­ко­са. Ког­да воз­можно, все эти семь дней дру­зей сво­их я из­бе­гал. Но бы­ло од­но осо­бен­ное сви­данье, ко­торым я не мог, да и не же­лал пре­неб­речь.

Я обе­щал, обе­щал вер­но, встре­тить­ся с не­кими сво­ими друзь­ями, ко­торые в сле­ду­ющую пят­ни­цу да­вали не­боль­шой ужин. Но де­ло не толь­ко в этом – ес­ли б речь шла толь­ко об ужи­не, я бы изоб­рел ка­кой-ни­будь дос­то­вер­ный пред­лог. Нет, при­чина бы­ла здесь со­вер­шенно в ином. Там дол­жна бы­ла при­сутс­тво­вать моя же­на – на­ши об­щие друзья в не­веденье сво­ем бы­ли пол­ны ре­шимос­ти нас за­ново свес­ти. Они ви­дели, как уп­ро­чива­ет­ся наш не­дуг. Что ка­са­ет­ся ме­ня, то весь мой ор­га­низм был бо­лен, ибо, ес­ли ска­зать прав­ду, без нее я был лишь по­лови­ною су­щес­тва. А она? Она, кто ос­та­вила ме­ня, не ви­дя ни ма­лей­шей на­деж­ды для нас, а лишь ук­репленье той из­вра­щен­ной и от­вра­титель­ной дря­ни, что по­нуж­да­ет муж­чин к их собс­твен­но­му унич­то­женью, чем боль­ше люб­ви – тем силь­нее же­ланье ра­нить. Что же она? Как и я, го­вори­ли они, эти мои друзья, мне, она так­же быс­тро чах­ла.

Мы оба бы­ли слиш­ком гор­ды, что­бы встре­чать­ся по собс­твен­ной во­ле. Слиш­ком гор­ды – или же слиш­ком са­молю­бивы. По­тому и ус­тро­или они ис­кусно тот са­мый ужин, и нас­та­ло вре­мя, ког­да я при­был к ним, хо­зяй­ка и хо­зя­ин встре­тили ме­ня, и я при­нял­ся вра­щать­ся средь их гос­тей.

Был ужин, за ним – нем­но­го тан­цев, и я, не будь одер­жим, бог весть, нас­лаждал­ся бы ве­чером, но ли­цо мое то и де­ло об­ра­щалось к ма­лень­ким зо­лотым ча­сам на ка­мин­ной пол­ке, а от ци­фер­бла­та их – к две­рям за порть­ерою, вед­шим из вес­ти­бюля.

Ве­чер длил­ся, и я уже на­чал пре­тер­пе­вать со­вер­шенней­шее по­тем­не­ние ду­ха, как вдруг она по­яви­лась, и сер­дце мое не­ис­то­во скак­ну­ло, а сам я от­ча­ян­но зат­ре­петал, ибо хоть она и бы­ла со­вер­шенно прек­расна, не ли­цо ее пер­вым за­метил я, а ль­дис­тую го­лубиз­ну ее платья.

Мы сош­лись так, буд­то ни­ког­да и не рас­ста­вались, и пусть да­же зна­ли, что встре­ча на­ша подс­тро­ена, в нас вдруг вспых­ну­ло столь­ко ра­дос­ти, что ни еди­ный по­мысел през­ренья не ом­ра­чил мыс­ли на­ши.

Но ко все­воз­растав­шей на­шей ра­дос­ти при­лежал под­спуд­ный ужас, ибо в гла­зах друг дру­га мы чи­тали, что пе­режи­ва­ем один и тот же кош­мар. Тан­цуя, мы оба зна­ли, что на­ши одеж­ды лишь до­жида­ют­ся мгно­венья – два ча­са спус­тя, – ког­да явит­ся неч­то жут­кое и на­делит их чуж­дою жизнью.

Что нам бы­ло де­лать? Од­но мы зна­ли на­вер­ня­ка: нуж­но уда­лить­ся от му­зыки и все­го соб­ра­ния – то­го, что бы­ло весь­ма со­бою до­воль­но, не­сом­ненно, ибо мы, дол­жно быть, смот­ре­лись влюб­ленной па­роч­кой, с дрожью, ру­ка об ру­ку, по­кидая ком­на­ту.

Мы по­нима­ли, что дол­жны дер­жать­ся вмес­те. Но еще я – как и она – знал, что, ес­ли мы ос­ме­лим­ся во­об­ще раз­ру­шить ча­ры, нам сле­ду­ет пе­рехо­дить в нас­тупле­ние – и ра­зом по­кон­чить с на­шей ролью. Но как? Что мог­ли мы сде­лать? Во-пер­вых – не раз­лу­чать­ся; во-вто­рых – не сни­мать на­ших ве­чер­них на­рядов.

Пос­ледние ча­сы пе­ред тем, как про­било три, бы­ли дол­ги, слов­но все дни на­шей жиз­ни. Я от­вез ее об­ратно к се­бе в дом, или же – сно­ва наш дом, – и мы ос­та­лись там по пре­иму­щес­тву в мол­чанье. По­нача­лу бе­седо­вали о том, что все это мо­жет зна­чить, но сие бы­ло вы­ше на­шего по­ниманья. Нас, по­хоже, из­бра­ли иг­рушка­ми ка­кого-то де­мона.

Мы ед­ва не ус­ну­ли – и тут поз­во­ноч­ник мне оку­тало пер­вой дрожью. Ее го­лова ле­жала у ме­ня на пле­че, и же­на мгно­вен­но прос­ну­лась – я уже вста­вал на но­ги, все те­ло мое сот­ря­салось, а ма­терия на спи­не и по пле­чам мо­им уже на­чала мяг­ко бить­ся, слов­но па­рус. Да­же в ужа­се сво­ем я обо­ротил­ся к ней – и она то­же вста­вала с ди­вана, по­дыма­лась так, буд­то ее без вся­ких уси­лий тя­нуло на­верх, а кош­марней все­го бы­ло то, что че­рез все ее ми­лое ли­цо бе­жал ка­кой-то ма­зок, слов­но бы чер­ты ее ста­ли ме­нее ре­аль­ны, чем преж­де.

– О, Хэр­ри, – вскри­чала она, – Хэр­ри, где же ты? – и вски­нула ру­ку мне навс­тре­чу; и о, как же дра­гоцен­но ка­санье паль­ца­ми друг дру­га, ибо их, ка­залось, здесь боль­ше нет, да и ли­ца на­ши то­же сбе­жали, и на­ши но­ги, и ру­ки, од­на­ко мы по-преж­не­му чувс­тво­вали поч­ву под но­гами и дав­ленье хо­лод­ных на­ших ла­доней.

За­тем нас про­било дол­гою дрожью – и нак­ры­ло тенью зло­наме­рения. Я ви­дел в ней лишь ль­дис­то-го­лубое платье, но не­кое зло – зло на­мерен­ное, – ка­залось, втис­ки­ва­ет­ся в на­ши оде­янья: мер­зкое бес­по­кой­ство, и нас раз­ди­ра­ет в сто­роны, и с то­го ми­га я боль­ше не мог ее кос­нуть­ся ли­бо по­лучить бла­гос­ло­венье кон­чи­ками ее паль­цев. И тог­да, про­тив на­шей во­ли, мы ста­ли дви­гать­ся – а по­ка мы вмес­те приб­ли­жались к ок­нам, я вновь ус­лы­шал ее го­лос:

– Хэр­ри! Хэр­ри, – очень сла­бо и вда­ли, хо­тя мы ос­та­вались впол­не близ­ки друг к дру­гу. – Хэр­ри! Хэр­ри, не по­кидай ме­ня.

Я ни­чего не мог сде­лать, ибо нас вмес­те вы­нес­ло в ши­рокие ок­на, а но­ги на­ши, не ка­сав­ши­еся зем­ли, за­мета­лись ту­да и сю­да в воз­ду­хе, слов­но у на­шей одеж­ды име­лась все­го од­на цель – встрях­нуть­ся и ос­во­бодить­ся от нас. Ни­как бы­ло не оп­ре­делить, сколь­ко дли­лась эта без­мол­вная су­мато­ха. Я знал од­но – вся она ис­полне­на зла.

Но мгно­венья бе­жали, и на­силие это пос­те­пен­но ос­ла­бева­ло, как ес­ли б ощу­щенье зла ос­та­валось по-преж­не­му мер­зким, од­на­ко са­ма одеж­да, су­дя по все­му, ус­та­вала. Ког­да кос­тю­мы на­ши всту­пили в ро­щу, ка­залось, они упо­ко­ились на на­ших те­лах, и, хо­тя са­ми мы ни­чего не слы­шали, они как буд­то бы от­ду­вались или же пых­те­ли, на­бира­ясь но­вых сил. Так, слов­но же­лание нас убить ни­куда не де­лось, а вот си­лы осу­щес­твить за­думан­ное из­бе­гали их. Ког­да же дос­тигли мы ал­леи, то дви­гались с тру­дом, а нем­но­го по­годя – рух­ну­ли вмес­те под ду­бом.

Поч­ти рас­све­ло, ког­да я вновь при­шел в соз­на­ние. Ме­ня все­го про­мочи­ла ле­дяная ро­са.

Ка­кой-то миг я не со­об­ра­жал, где я, но за­тем у ме­ня в уме взбух­ло все про­изо­шед­шее, и, по­вер­нувши го­лову впра­во и вле­во, я об­на­ружил, что один. Мо­ей же­ны ря­дом не бы­ло.

В умс­твен­ных му­ках я при­ковы­лял до­мой и взо­шел по лес­тни­це к се­бе в спаль­ню. Там бы­ло тем­но, и я чир­кнул спич­кой. Ед­ва ли по­нимал я, в ка­кую сто­рону об­ра­щено мое ли­цо, ког­да за­жигал ее, но сом­не­ния мои вско­ре раз­ве­ялись, пос­коль­ку пря­мо пе­редо мной бы­ло вы­сокое зер­ка­ло гар­де­роба. Там, стоя ко мне пе­редом при све­те спич­ки, был без­гла­вый че­ловек, а ма­ниш­ка его, ман­же­ты и во­рот­ни­чок си­яли.

От­пря­нув от не­го в ужа­се – не толь­ко от ви­да его, но и от осоз­нанья, что при­виде­ние до сих пор на сво­боде, а на­ша борь­ба с де­мона­ми бы­ла тщет­на, – я чир­кнул еще од­ной спич­кой и по­вер­нулся к кро­вати.

Там бок о бок ле­жали два че­лове­ка, и я, вгля­дев­шись в них прис­таль­нее, раз­ли­чил, что оба они по­кой­но улы­ба­ют­ся. Же­на моя ле­жала бли­же к ок­ну, а сам я – на сво­ем обыч­ном мес­те, в те­ни гар­де­роба.

Мы бы­ли оба мер­твы.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print