Архив метки: драма

Двойное лицо. Линьдо Чжун

Моя дочь собиралась провести свой второй медовый месяц в Китае, но вдруг испугалась.

— Что, если я настолько придусь там к месту, что они решат, будто я одна из них? — спросила меня Уэверли. — Что, если они не пустят меня обратно в Штаты?

— Когда ты приедешь в Китай, — сказала я ей, — тебе даже рта не потребуется открывать. Они и так будут знать, что ты чужая.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она. Моя дочь любит говорить не в ту сторону. Она любит переспрашивать то, что я сказала. Читать далее

Кот. Ричард Бах

Это был кот, се­рый пер­сид­ский кот. У не­го не бы­ло име­ни. Он си­дел в за­рос­лях тра­вы у кон­ца взлет­но-по­садоч­ной по­лосы и вни­матель­но сле­дил за ис­тре­бите­лями, ко­торые один за дру­гим впер­вые ка­сались фран­цуз­ской зем­ли.

Кот да­же не вздра­гивал, ког­да де­сяти­тон­ные ре­ак­тивные ис­тре­бите­ли со свис­том гра­ци­оз­но про­носи­лись ми­мо — пе­ред­нее шас­си все еще в воз­ду­хе, тор­мозные па­рашю­ты вот-вот го­товы выс­ко­чить из сво­его ук­ры­тия под хвос­то­вым соп­лом. Его жел­тые гла­за спо­кой­но наб­лю­дали, оце­нивая ка­чес­тво по­сад­ки, ос­тро­уголь­ные уши чут­ко улав­ли­вали ед­ва раз­ли­чимое «пух!», с ко­торым рас­цве­тали по­зади са­моле­тов тор­мозные па­рашю­ты, го­лова нес­пешно по­вора­чива­лась вслед при­зем­ливше­муся са­моле­ту, за­тем воз­вра­щалась на­зад, что­бы пос­мотреть на по­сад­ку сле­ду­юще­го. Иног­да по­сад­ка по­луча­лась тя­желой, и гла­за на мгно­вение су­жались в тот мо­мент, ког­да по­душеч­ки лап ощу­щали, как сод­ро­га­ет­ся зем­ля под са­моле­том — он не де­лал поп­равку на бо­ковой ве­тер, и из-под его пос­тра­дав­ших ко­лес, вы­рыва­лось об­ла­ко си­зого ды­ма. Читать далее

Велосипедист в море. Я. М. А. Бисхёвел

Исаак часами стоял на юте. Это был приятный, но немного странный юноша: в море он тосковал по работе на суше, а сидя в конторе, мечтал о морских просторах. Он с трудом переносил скучную монотонность сухопутного существования, но денег для морских путешествий у него не было. И если ему все-таки удавалось наняться на какое-нибудь судно, то обычно он, очкарик, выполнял самую черную работу: чистил котлы, был на побегушках у офицеров, — а ведь самой большой его мечтой было стать за штурвал или хотя бы служить матросом. Но на корабле он сталкивался только с хвастливой грубостью матросов, которые, играя в карты, держали под рукой ножи, ругались друг с другом и почем зря бранили Исаака. Читать далее

Онтология детства. Виктор Пелевин

Обычно бываешь слишком захвачен тем, что происходит с тобой сейчас, чтобы вдруг взять и начать вспоминать детство. Вообще жизнь взрослого человека самодостаточна и – как бы это сказать – не имеет пустот, в которые могло бы поместиться переживание, не связанное прямо с тем, что вокруг. Иногда только, совсем рано утром, когда просыпаешься и видишь перед собой что-то очень привычное – хотя бы кирпичную стену, – вспоминаешь, что раньше она была другой, не такой, как сегодня, хотя и не изменилась с тех пор совершенно. Читать далее

Глаза голубой собаки. Габриэль Гарсия Маркес

Она прис­таль­но смот­ре­ла на ме­ня, а я все не мог по­нять, где преж­де я ви­дел эту де­вуш­ку. Ее влаж­ный тре­вож­ный взгляд заб­лестел в не­ров­ном све­те ке­роси­новой лам­пы, и я вспом­нил — мне каж­дую ночь снит­ся эта ком­на­та и лам­па, и каж­дую ночь я встре­чаю здесь де­вуш­ку с тре­вож­ны­ми гла­зами. Да-да, имен­но ее я ви­жу каж­дый раз, пе­рес­ту­пая зыб­кую грань сно­виде­ний, грань яви и сна. Я отыс­кал си­гаре­ты и за­курил, от­ки­нув­шись на спин­ку сту­ла и ба­лан­си­руя на его зад­них нож­ках, — тер­пкий кис­ло­ватый дым зас­тру­ил­ся коль­ца­ми. Мы мол­ча­ли. Я — по­качи­ва­ясь на сту­ле, она — грея тон­кие бе­лые паль­цы над стек­лянным кол­па­ком лам­пы. Те­ни дро­жали на ее ве­ках. Мне по­каза­лось, я дол­жен что-то ска­зать, и я про­из­нес на­угад: «Гла­за го­лубой со­баки», — и она отоз­ва­лась пе­чаль­но: «Да. Те­перь мы ни­ког­да это­го не за­будем». Она выш­ла из све­тяще­гося кру­га лам­пы и пов­то­рила: «Гла­за го­лубой со­баки. Я на­писа­ла это пов­сю­ду». Читать далее

Лекарство от рака. Андрей Ломачинский

В кон­це 1970-х в го­роде Вы­бор­ге жи­ли-бы­ли два вра­ча — док­тор Рай­тсман и док­тор Куз­не­цов. На чём спе­ци­али­зиро­вал­ся док­тор Рай­тсман, я за­был, а вот спе­ци­али­зацию док­то­ра Куз­не­цова я бу­ду пом­нить до са­мых глу­боких се­дин стар­ческо­го ма­раз­ма. Он­ко­лог он был. При­чём ес­ли ве­рить ма­тери­алам то­го уго­лов­но­го де­ла и до­кумен­там, прис­ланным на су­деб­но-эк­спертную ме­дицин­скую оцен­ку, то он­ко­логом он был клас­сным. Ни­каких дис­серта­ций не пи­сал, но в час­ти прак­ти­чес­ко­го ле­чения мно­гих зло­качес­твен­ных за­боле­ваний да и по те­оре­тичес­ким зна­ни­ям док­тор Куз­не­цов зап­росто мог сос­та­вить кон­ку­рен­цию ка­кому-ни­будь пе­рифе­рий­но­му про­фес­со­ру из об­лас­тно­го ме­дин­сти­тута. Кол­ле­ги о Куз­не­цове да­вали са­мые по­ложи­тель­ные от­зы­вы: взя­ток не брал прин­ци­пи­аль­но, спе­ци­аль­ную ли­тера­туру чи­тал тон­на­ми, в кон­суль­та­ци­ях не от­ка­зывал, а ког­да кон­суль­ти­ровал, то нос не за­дирал и был всег­да про­фес­си­ональ­но чес­тен — слов «это­го я не знаю» не бо­ял­ся. Читать далее

Добро пожаловать на Марс. Том Хэнкс

Керк Ул­лен все еще спал у се­бя в ка­мор­ке, за­кутав­шись в сте­ганое оде­яло и ук­рывшись свер­ху еще и ста­рым шер­стя­ным, ар­мей­ским. Как по­велось с 2003 го­да, ког­да ему ис­полни­лось пять лет, свою спаль­ню, ус­тро­ен­ную в зад­нем чу­лане ро­дитель­ско­го до­ма, он де­лил со сти­раль­ной ма­шиной и су­шил­кой фир­мы «Мэй­таг», с обод­ранным, расс­тро­ен­ным древ­ним спи­нетом, с не­нуж­ной швей­ной ма­шин­кой (мать не са­дилась за шитье со вре­мен вто­рого пре­зидент­ско­го сро­ка Бу­ша-стар­ше­го), а так­же с элек­три­чес­кой пи­шущей ма­шин­кой «Оли­вет­ти-Ун­дервуд», ко­торую приз­на­ли не­опе­рабель­ной пос­ле то­го, как Керк не­наро­ком за­лил ей в нут­ро ши­пучий кок­тей­ль. Ка­мор­ка не отап­ли­валась и веч­но ды­шала хо­лодом, да­же в это ран­нее ут­ро на ис­хо­де и­юня. Гла­за у Кер­ка аж за­кати­лись в за­тылок: ему сни­лось, буд­то он, еще шко­ляром, не мо­жет от­крыть ко­довый за­мок сво­его шкаф­чи­ка в раз­де­вал­ке спор­тза­ла. В седь­мой раз он по­вора­чивал за­мок на один шаг впра­во, за­тем на два вле­во и опять на один впра­во, как вдруг бе­лая вспыш­ка мол­нии за­лила раз­де­вал­ку ос­ле­питель­ным све­том. Вслед за этим, так же вне­зап­но, его ми­рок пол­ностью оку­тала ть­ма. Читать далее

Разрыв по-римски. Франсуаза Саган

Лу­ид­жи приг­ла­сил ее на кок­тей­ль, но это уже в пос­ледний раз. Она ни­чего не по­доз­ре­вала. И вот он от­да­ет эту бе­лово­лосую жен­щи­ну на рас­терза­ние ль­вам — сво­им друзь­ям.

Се­год­ня он на­конец-то раз­вя­жет­ся с этой скуч­ной, тре­бова­тель­ной и пре­тен­ци­оз­ной, а в об­щей-то, ни­чего осо­бен­но­го со­бой не пред­став­ля­ющей и вов­се не та­кой уж чувс­твен­ной жен­щи­ной. Ре­шение это (он и сам не мог бы оп­ре­делить, как дав­но оно у не­го за­роди­лось, хо­тя при­нял его сра­зу, без ко­леба­ний, в по­рыве гне­ва — ког­да они бы­ли на рим­ском пля­же) имен­но те­перь, че­рез два го­да, он при­ведет в ис­полне­ние. Читать далее

Папина сорока. Джеймс Олдридж

Папа мой ничем особенным не выделялся: обыкновенный англичанин, консерватор в политике, скромный и взыскательный в одежде, иногда дурно настроенный, иногда хорошо, но в общем-то человек довольно ровный. Манерой говорить он немного напоминал священника, хотя был он в нашем провинциальном австралийском городке редактором газеты.

К тому же у него было три кошки, собака и сорока.

Жили мы в большом деревянном доме, который строили где-то там, за сотни миль от города, а потом приволокли сюда на катках. Дом стоял в огромном саду — самом большом саду во всем городке. Овощами и фруктами у нас занимался отец, зато великолепный цветник был целиком на попечении мамы, и она вложила в него всю свою тоску по родной Англии. Жили мы тихо и уединенно, как и полагается добропорядочной английской семье, составляющей украшение города. Читать далее

Зубы. Татьяна Щербина

За воротами губ — частокол. С механизмом, перемалывающим что-то небольшое и не очень твердое. А на вид — оборка скелета, который только одним этим украшением себя и показывает, выглядывает наружу, зубцами-бойницами крепостной стены, ожерельем из костяного фарфора. 32 зуба. Самая уязвимая часть конструкции, постепенно их становится все меньше, они болят, сводят с ума, их вырывают, заменяют декорацией.

В России — в той, которую мы уже не раз потеряли, — у всех были некрасивые зубы. Глаза красивые, с поволокой, с прищуром, бархатные, влажные. Ямочки на щеках. Обаяние. Руки-ноги-пластика. Все это выразительное, потому что иначе себя не выразишь. С сотрудничеством трудно, со — только соблазнять, прикидываясь джедаем или животным. Животное на сцене — гарантия успеха. Зубов не видно, а если оно их показывает — значит, угрожает. Читать далее