Соглядатай. Владимир Набоков

1

С этой да­мой, с этой Ма­тиль­дой, я поз­на­комил­ся в мою пер­вую бер­лин­скую осень. Мне толь­ко что наш­ли мес­то гу­вер­не­ра — в рус­ской семье, еще не ус­певшей об­ни­щать, еще жив­шей приз­ра­ками сво­их пе­тер­бург­ских при­вычек. Я де­тей ни­ког­да не вос­пи­тывал, со­вер­шенно не знал, о чем с деть­ми го­ворить, как дер­жать­ся. Их бы­ло двое, маль­чиш­ки. Я чувс­тво­вал в их при­сутс­твие уни­зитель­ное стес­не­ние. Они ве­ли счет мо­им па­пиро­сам, и это их ров­ное лю­бопытс­тво так на ме­ня дей­ство­вало, что я стран­но, на от­ле­те, дер­жал па­пиро­су, слов­но впер­вые ку­рил, и все ро­нял пе­пел к се­бе на ко­лени, и тог­да их яс­ный взгляд вни­матель­но пе­рехо­дил с мо­ей дро­жащей ру­ки на блед­но-се­рую, уже раз­ма­зан­ную по вор­су пыль­цу. Ма­тиль­да бы­вала в гос­тях у их ро­дите­лей и пос­то­ян­но ос­та­валась ужи­нать. Как-то раз шу­мел про­лив­ной дождь, ей да­ли зон­тик, и она ска­зала: «Вот и от­лично, боль­шое спа­сибо, мо­лодой че­ловек ме­ня про­водит и при­несет зонт об­ратно». С тех пор вош­ло в мои обя­зан­ности ее про­вожать. Она, по­жалуй, нра­вилась мне, эта раз­битная, пол­ная, во­ло­окая да­ма с боль­шим ртом, ко­торый со­бирал­ся в ко­мок, ког­да она, пуд­рясь, смот­ре­лась в зер­каль­це. У нее бы­ли тон­кие ло­дыж­ки, лег­кая пос­тупь, за ко­торую мно­гое ей про­щалось. От нее ис­хо­дило щед­рое теп­ло, как толь­ко она по­яв­ля­лась, мне уже мни­лось, что в ком­на­те жар­ко на­топ­ле­но, и, ког­да, от­ве­дя вос­во­яси эту боль­шую жи­вую печь, я воз­вра­щал­ся один сре­ди чмо­канья ртут­но­го блес­ка без­жа­лос­тной но­чи, бы­ло мне хо­лод­но, хо­лод­но до омер­зе­ния. По­том при­ехал из Па­рижа ее муж и стал с ней бы­вать в гос­тях вмес­те, — муж как муж, я ма­ло на не­го об­ра­тил вни­мание, толь­ко за­метил его ма­неру ко­рот­ко и гул­ко от­кашли­вать­ся в ку­лак, пе­ред тем как за­гово­рить, и тя­желую, чер­ную, с блес­тя­щим на­бал­дашни­ком трость, ко­торой он пос­ту­кивал об пол, по­ка Ма­тиль­да, вос­торжен­но зах­ле­быва­ясь, прев­ра­щала про­щание с хо­зяй­кой в мно­гос­ловный мо­нолог. Муж, спус­тя ме­сяц, от­был, и в пер­вую же ночь, что я сно­ва про­вожал Ма­тиль­ду, она пред­ло­жила мне под­нять­ся к ней на­верх, что­бы взять книж­ку, ко­торую дав­но уве­щева­ла ме­ня про­честь, — что-то по-фран­цуз­ски о ка­кой-то рус­ской де­вице Ари­ад­не (*1). Шел, как обыч­но, дождь, вок­руг фо­нарей дро­жали оре­олы, пра­вая моя ру­ка уто­пала в жар­ком кро­товом ме­ху, ле­вая дер­жа­ла рас­кры­тый зон­тик, в ко­торый ночь би­ла, как в ба­рабан. Этот зон­тик, — по­том, в квар­ти­ре у Ма­тиль­ды, — рас­пя­тый вбли­зи па­рово­го отоп­ле­ния, все ка­пал, ка­пал, ро­нял сле­зу каж­дые пол­ми­нуты и так на­капал боль­шую лу­жу. А книж­ку я взять за­был.

Ма­тиль­да бы­ла не пер­вой мо­ей лю­бов­ни­цей. До нее лю­била ме­ня до­маш­няя пор­тни­ха в Пе­тер­бурге, то­же пол­ная и то­же все со­вето­вав­шая мне про­честь ка­кую-то книж­ку («Му­роч­ка, ис­то­рия од­ной жиз­ни»). Обе они, эти пол­ные жен­щи­ны, из­да­вали сре­ди те­лес­ных бурь тон­кий, поч­ти дет­ский писк, и мне ка­залось иног­да, что не сто­ило про­делать все, что я про­делал, то есть, по­мирая со стра­ху, пе­ре­ехать фин­скую гра­ницу (в курь­ер­ском по­ез­де, прав­да, и с про­за­ичес­ким про­пус­ком), что­бы из од­них объ­ятий по­пасть в дру­гие, поч­ти тож­дес­твен­ные. К то­му же Ма­тиль­да ста­ла вско­ре ме­ня то­мить. У нее был один пос­то­ян­ный, гне­тущий ме­ня раз­го­вор, — о му­же. Этот че­ловек — бла­город­ный зверь. Он обо­жа­ет ме­ня и ди­ко рев­нив. Он в Кон­стан­ти­нопо­ле шле­пал од­ним фран­цу­зом об пол, как тряп­кой. Он страс­тен до жу­ти. Но в сво­ей жес­то­кос­ти он кра­сив. Я ста­рал­ся пе­реме­нить раз­го­вор, но это был Ма­тиль­дин ко­нек, на ко­торый она са­дилась плот­но и с удо­воль­стви­ем. Об­раз му­жа, соз­да­ва­емый ею, бы­ло труд­но слить с об­ли­ком че­лове­ка, ко­торо­му я так ма­ло уде­лил вни­мания, и вмес­те с тем мне бы­ло чрез­вы­чай­но неп­ри­ят­но ду­мать, что мо­жет быть, это вов­се не ее доб­ротная фан­та­зия и дей­стви­тель­но сей­час в Па­риже, по­чуя бе­ду, та­ращит гла­за, скри­пит зу­бами и силь­но ды­шит че­рез нос рев­ни­вый из­верг.

Бы­вало, пле­тусь до­мой, пор­тси­гар пуст, от рас­свет­но­го ве­тер­ка го­рит ли­цо, как пос­ле гри­ма, каж­дый шаг от­да­ет­ся гул­кой болью в го­лове, и вот, по­вора­чивая так и сяк мое пло­хонь­кое счастье, я див­люсь, я жа­лею се­бя, я чувс­твую уны­ние и страх. В са­мом де­ле: че­лове­ку, что­бы счас­тли­во су­щес­тво­вать, нуж­но хоть час в день, хоть де­сять ми­нут су­щес­тво­вать ма­шиналь­но. Я же, всег­да об­на­жен­ный, всег­да зря­чий, да­же во сне не пе­рес­та­вал наб­лю­дать за со­бой, ни­чего в сво­ем бы­тии не по­нимая, ша­лея от мыс­ли, что не мо­гу за­быть­ся, и за­видуя всем тем прос­тым лю­дям — чи­нов­ни­кам, ре­волю­ци­оне­рам, ла­воч­ни­кам, — ко­торые уве­рен­но и сос­ре­дото­чен­но де­ла­ют свое ма­лень­кое де­ло. У ме­ня же обо­лоч­ки не бы­ло. И в эти страш­ные, неж­но-го­лубые ут­ра, цо­кая каб­лу­ком че­рез пус­ты­ню го­рода, я во­об­ра­жал че­лове­ка, по­теряв­ше­го рас­су­док от­то­го, что он на­чал бы явс­твен­но ощу­щать дви­жение зем­но­го ша­ра. Хо­дил бы он ба­лан­си­руя, хва­та­ясь за ме­бель, или са­дил­ся бы у ок­на, воз­бужден­но улы­ба­ясь, как пас­са­жир, ко­торый в по­ез­де вам вдруг го­ворит: «Здо­рово шпа­рит!» Но вско­ре, от всей этой шат­кости и кач­ки, его ста­ло бы тош­нить, он со­сал бы ли­мон и лед, ло­жил­ся бы плаш­мя на пол, и все — по­нап­расну. Дви­жение ос­та­новить нель­зя, ма­шинист слеп, а тор­мо­за не най­ти, — и умер бы он от раз­ры­ва сер­дца, ког­да ско­рость ста­ла бы не­выно­симой.

И я был так оди­нок. Ма­тиль­да, ко­торая лу­каво спра­шива­ла ме­ня, не пи­шу ли сти­хов, Ма­тиль­да, ко­торая на лес­тни­це или у подъ­ез­да ис­кусно на­усь­ки­вала ме­ня на по­целуй, толь­ко что­бы иметь по­вод от­ряхнуть­ся и страс­тно про­шипеть: «Су­мас­шедший маль­чик…» — Ма­тиль­да, ко­неч­но, бы­ла не в счет. Ко­го же я еще знал в Бер­ли­не? Сек­ре­таря бла­гот­во­ритель­но­го об­щес­тва, семью, где слу­жил гу­вер­не­ром, вла­дель­ца рус­ско­го книж­но­го ма­гази­на Вай­ншто­ка, ста­руш­ку-нем­ку, у ко­торой преж­де сни­мал ком­на­ту, -вот и об­челся. Та­ким об­ра­зом, всем сво­им без­за­щит­ным бы­ти­ем я слу­жил за­ман­чи­вой ми­шенью для нес­частья. Оно и при­няло приг­ла­шение.

Бы­ло око­ло шес­ти. Воз­дух в ком­на­тах по-су­мереч­но­му тя­желел, я ед­ва раз­ли­чал стро­ки смеш­но­го че­хов­ско­го рас­ска­за, ко­торый спо­тыкав­шимся го­лосом чи­тал мо­им вос­пи­тан­ни­кам, но не смел вклю­чить свет: у них бы­ло, у этих маль­чи­шек, стран­ное, не­дет­ское тя­готе­ние к эко­ном­ности, гнус­ная ка­кая-то хо­зяй­ствен­ность, они в точ­ности зна­ли, сколь­ко сто­ит кол­ба­са, мас­ло, свет, раз­личные по­роды ав­то­моби­лей… И, чи­тая им вслух «Ро­ман с кон­тра­басом», тщет­но пы­та­ясь их раз­ве­селить и чувс­твуя стыд за се­бя и за бед­но­го ав­то­ра, я знал, я знал, что они от­лично ви­дят мою борь­бу с су­мереч­ной мутью и хо­лод­но сле­дят, вы­дер­жу ли я до той ми­нуты, ког­да в до­ме нап­ро­тив, по­давая при­мер, заж­жется пер­вая лам­па. Я вы­дер­жал и был наг­ражден све­том. Толь­ко что я при­гото­вил­ся при­дать го­лосу боль­шую жи­вость (приб­ли­жалось са­мое умо­ритель­ное мес­то в рас­ска­зе), как вдруг из при­хожей поз­вал те­лефон. Мы бы­ли од­ни до­ма, маль­чи­ки сра­зу вско­чили и бро­сились на­пере­гон­ки по нап­равле­нию к зво­ну. Я же ос­тался си­деть с рас­кры­той кни­гой на ко­ленях, неж­но улы­ба­ясь прер­ванной стро­ке. Ока­залось, что вы­зыва­ют ме­ня. Я сел в хрус­тя­щее крес­ло, при­ложил тру­бу к уху. Мои уче­ники сто­яли под­ле — один спра­ва, дру­гой сле­ва, не­воз­му­тимо ме­ня сто­рожа.

— Сей­час со­бира­юсь к вам, — ска­зал муж­ской го­лос. — Вы бу­дете до­ма, на­де­юсь?

Я спро­сил:

— Кто го­ворит?

— Не уз­на­ете? Тем луч­ше — бу­дет сюр­приз, — ска­зал го­лос.

— Но я хо­чу знать — кто, — нас­та­ивал я со сме­хом. (По­том я не мог без ужа­са и сты­да вспом­нить же­ман­ную иг­ри­вость мо­его то­на.)

— Преж­девре­мен­но, — су­хо ска­зал го­лос.

Тут я вко­нец рас­ша­лил­ся:

— От­че­го? От­че­го? Вот это за­бав­но…

За­метив, что го­ворю с пус­то­той, я по­жал пле­чами, и по­весил труб­ку. Мы вер­ну­лись в гос­ти­ную, я ска­зал:

— Ну, где же, зна­чит, мы ос­та­нови­лись? — и, най­дя мес­то, про­дол­жал чте­ние.

Но мне бы­ло как-то бес­по­кой­но. Ме­хани­чес­ки чи­тая вслух, я все рас­суждал про се­бя, кто этот гость. При­ез­жий из Рос­сии, быть мо­жет? Я смут­но пе­реб­рал зна­комые ли­ца, зна­комые го­лоса, — их бы­ло, увы, нем­но­го, — ос­та­новил­ся по­чему-то на сту­ден­те Уша­кове… Мой единс­твен­ный уни­вер­си­тет­ский год, не­бога­тый встре­чами, хра­нил это­го Уша­кова, как сок­ро­вище. Ког­да, сре­ди раз­го­вора, при слу­чай­ном упо­мина­нии о «Га­уде­аму­се» и сту­ден­ческой бес­ша­баш­ности, я де­лал зна­ющее, слег­ка меч­та­тель­ное ли­цо, то это от­но­силось к Уша­кову, хо­тя, ви­дит Бог, я бе­седо­вал с ним все­го дваж­ды (о по­лити­чес­ких или иных пус­тя­ках, не пом­ню). Вряд ли, од­на­ко, он был бы так та­инс­тве­нен по те­лефо­ну. И я те­рял­ся в до­гад­ках, во­об­ра­жая то аген­та ком­му­нис­ти­чес­ко­го со­юза, то чу­дака-мил­ли­оне­ра, ко­торо­му ну­жен сек­ре­тарь.

Зво­нок. Маль­чиш­ки опять оп­ро­метью бро­сились в при­хожую. Я то­же вы­шел пос­мотреть. Они с удо­воль­стви­ем, со зна­ни­ем де­ла отод­ви­нули сталь­ной бол­тик, что-то еще по­ковы­ряли, и дверь от­кры­лась…

Стран­ное вос­по­мина­ние… Да­же те­перь, ког­да мно­гое из­ме­нилось, — да­же те­перь я слег­ка за­мираю, вы­зывая из па­мяти, как опас­но­го прес­тупни­ка из ка­меры, то стран­ное вос­по­мина­ние. Тог­да-то об­ру­шилась, со­вер­шенно без­звуч­но — как на эк­ра­не -це­лая сте­на мо­ей жиз­ни. Я по­нял, что сей­час слу­чит­ся неч­то пот­ря­са­ющее, но на ли­це у ме­ня, не­сом­ненно, бы­ла улыб­ка, и, ка­жет­ся, угод­ли­вая, и моя ру­ка, ко­торая тя­нулась, об­ре­чен­ная встре­тить пус­то­ту, эту пус­то­ту пред­чувс­тво­вала и все-та­ки до кон­ца пы­талась до­вес­ти жест, зве­нев­ший у ме­ня в го­лове сло­вами: эле­мен­тарная веж­ли­вость.

— Уб­рать ру­ку, — бы­ло пер­вое, что ска­зал гость, гля­дя на мою про­тяну­тую и уже опус­кавшу­юся в без­дну ла­донь.

Не­даром я да­веча не уз­нал его го­лоса. То, что те­лефон пе­редал, как не­кото­рую на­тужен­ность, ис­ка­зив­шую зна­комый тембр, бы­ло на са­мом де­ле со­вер­шенно ис­клю­читель­ным бе­шенс­твом, гус­тым зву­ком, ко­торо­го я до тех пор не слы­шал ни в од­ном че­лове­чес­ком го­лосе. И как жи­вая кар­ти­на, сто­ит эта сце­на у ме­ня в па­мяти: яр­ко оза­рен­ная при­хожая, я, не зна­ющий, что де­лать с неп­ри­нятой мо­ей ру­кой, спра­ва маль­чик, сле­ва маль­чик, гля­дящие оба не на гос­тя, а по­чему-то на ме­ня, и сам этот гость, в олив­ко­вом ма­кин­то­ше с мод­ны­ми на­шив­ка­ми на пле­чах, та­кой блед­ный, слов­но ого­рошен­ный маг­ни­ем, — гла­за на­выка­те, чер­ный рав­но­бед­ренный тре­уголь­ник подс­три­жен­ных усов над ядо­вито-пух­лой гу­бой. И вдруг на­чалось лег­кое, спер­ва еле при­мет­ное дви­жение: его гу­бы, рас­кле­ив­шись, чмок­ну­ли, чер­ная, тол­стая трость в его ру­ке чуть дрог­ну­ла, и я уже не мог от­вести гла­за от этой трос­ти.

— В чем де­ло? — спро­сил я. — В чем де­ло? Не­дора­зуме­ние, ка­жет­ся… Ка­жет­ся, ка­кое-то не­дора­зуме­ние…

И тут для неп­рис­тро­ен­ной и еще то­мив­шей­ся мо­ей ру­ки я на­шел уни­зитель­ное, не­воз­можное мес­то: в смут­ном стрем­ле­нии сох­ра­нить свое дос­то­инс­тво я опус­тил ру­ку на пле­чо уче­ника; маль­чик же ус­мехнул­ся и по­косил­ся на мою кисть.

— Вот что, гос­по­дин хо­роший, — вдруг брыз­нул гость, -отой­ди­те-ка от них ма­лость: я их тро­гать не бу­ду, мо­жете не за­щищать, — а мне ну­жен прос­тор, так как я со­бира­юсь из вас пыль вы­кола­чивать.

— Вы в чу­жом до­ме, — ска­зал я. — Вы не име­ете пра­ва скан­да­лить. Я не по­нимаю, че­го вы от ме­ня хо­тите…

Он ме­ня уда­рил. Он тростью хва­тил ме­ня по пле­чу, го­рячо и звуч­но, и от си­лы уда­ра я ух­нул в сто­рону, пле­теное крес­ло от­пря­нуло от ме­ня, как жи­вое. Он раз­махнул­ся опять, ска­ля зу­бы; удар при­шел­ся по мо­ей под­ня­той ру­ке. Тог­да я от­сту­пил, прос­ко­чил бо­ком в гос­ти­ную, а он за мной. И вот еще лю­бопыт­ная под­робность: я ведь в го­лос кри­чал, звал по име­ни и от­чес­тву, гром­ко спра­шивал его, что я ему сде­лал. Ког­да он опять ме­ня нас­тиг, я поп­ро­бовал за­щитить­ся ка­кой-то схва­чен­ной на хо­ду по­душ­кой, но он вы­бил ее у ме­ня из рук.

— Это бе­зоб­ра­зие, — крик­нул я. — Я бе­зоруж­ный. Ме­ня ок­ле­вета­ли. Вы за это до­рого…

Опять. От­сту­пая, я за­шел за стол, и на ми­нуту все оце­пене­ло сно­ва жи­вой кар­ти­ной. Он сто­ял, ска­лясь и под­няв трость, а за ним по сто­ронам две­ри зас­ты­ли маль­чи­ки. Быть мо­жет, вос­по­мина­ние у ме­ня в этом мес­те как-то ис­ко­вер­ка­но, но, ей-Бо­гу, мне ка­жет­ся, что один из них сто­ял, сло­жив ру­ки крес­том, прис­ло­нив­шись к сте­не, а дру­гой си­дел на руч­ке крес­ла, и оба не­воз­му­тимо наб­лю­дали за рас­пра­вой, со­вер­шавшей­ся на­до мной. И по­годя все опять приш­ло в дви­жение, мы все чет­ве­ро пе­реш­ли в дру­гую ком­на­ту, он по­пал мне в бед­ро, а по­том ос­ле­питель­ным и ужас­ным уда­ром ша­рах­нул ме­ня по ли­цу. Лю­бопыт­но, что я сам ни­ког­да бы не мог уда­рить че­лове­ка, как бы он ме­ня ни ос­корбил, и да­же те­перь, под его тя­желой тростью, не толь­ко не умел пе­рей­ти в на­паде­ние, бу­дучи нес­ве­дущ в му­жес­твен­ных при­емах, но — да­же в эти ми­нуты бо­ли и уни­жения — не пред­став­лял се­бе, что мо­гу под­нять ру­ку на ближ­не­го, осо­бен­но еже­ли ближ­ний гне­вен и мус­ку­лист, и не пы­тал­ся бе­жать к се­бе в ком­на­ту, где в ящи­ке был ре­воль­вер, куп­ленный мною, увы, толь­ко для от­пу­га приз­ра­ков.

Со­зер­ца­тель­ное оце­пене­ние мо­их уче­ников, раз­личные по­зы, в ко­торых они, как фрес­ки, зас­ты­вали по уг­лам той или иной ком­на­ты, пре­дус­мотри­тель­ность, с ко­торой они заж­гли свет, как толь­ко я по­пятил­ся в тем­ную сто­ловую, — все это, дол­жно быть, об­ман вос­при­ятия, от­дель­ные впе­чат­ле­ния, ко­торым я при­дал зна­читель­ность и пос­то­янс­тво, столь же ус­ловные, впро­чем, как на ре­пор­тер­ском сним­ке сог­ну­тая в ко­лене но­га пе­шехо­да с пор­тфе­лем (та­кой-то по пу­ти на кон­фе­рен­цию). На са­мом же де­ле они, по-ви­димо­му, не все вре­мя при­сутс­тво­вали при мо­ей каз­ни, бы­ла ка­кая-то ми­нута, ког­да, бо­ясь за ро­дитель­скую ме­бель, они де­лови­то при­нялись зво­нить в по­лицию, — по­пыт­ка, сра­зу пре­сечен­ная гро­мовым ок­ри­ком, — но я не знаю, ку­да по­мес­тить эту ми­нуту, в на­чало или в са­мый ко­нец, пос­ле то­го апо­фе­оза стра­даний и ужа­са, ког­да, упав меш­ком на пол, я под­став­лял круг­лую спи­ну уда­рам и хрип­ло пов­то­рял:

— До­воль­но, до­воль­но, у ме­ня боль­ное сер­дце, до­воль­но, у ме­ня боль­ное…

Сер­дце, от­ме­чу в скоб­ках, всег­да ра­бота­ло ис­прав­но.

И че­рез не­кото­рое вре­мя все кон­чи­лось. Он за­курил, гром­ко ды­ша и гре­мя спи­чеч­ной ко­роб­кой; пос­то­ял, пог­ля­дел и, ска­зав что-то о ма­лень­ком уро­ке, поп­ра­вил на го­лове шля­пу и пос­пешно вы­шел. Я сра­зу встал с по­лу и нап­ра­вил­ся к се­бе в ком­на­ту. Маль­чи­ки бе­гом прос­ле­дова­ли за мной. Один из них поп­ро­бовал про­лезть в мою дверь. Я от­швыр­нул его уда­ром лок­тя и, знаю, сде­лал ему боль­но. Дверь я за­пер на ключ, об­мыл ли­цо, чуть не кри­ча от ед­ко­го при­кос­но­вения во­ды, и за­тем, вы­тащив из-под кро­вати че­модан, при­нял­ся ук­ла­дывать ве­щи. Это бы­ло труд­но, ло­мило в спи­ну, ле­вая ру­ка пло­хо дей­ство­вала, сле­пили сле­зы.

Ког­да, в паль­то, не­ся тя­желый че­модан, я вы­шел в при­хожую, маль­чи­ки сра­зу опять по­яви­лись. Я на них да­же не взгля­нул. Спус­ка­ясь по лес­тни­це, я чувс­тво­вал, как они свер­ху смот­рят на ме­ня, пе­рег­нувшись че­рез пе­рила. По­ниже я встре­тил учи­тель­ни­цу му­зыки, при­ходив­шую как раз по втор­ни­кам. Это бы­ла крот­кая рус­ская де­вица в оч­ках, с тол­сты­ми, кри­выми но­гами. Я не пок­ло­нил­ся ей, от­вернул опух­шее ли­цо и, под­го­ня­емый смер­тель­ной ти­шиной ее удив­ле­ния, выс­ко­чил на ули­цу.

До то­го, как по­кон­чить с со­бой, я хо­тел по тра­диции на­писать кое-ка­кие пись­ма да по­сидеть хоть пять ми­нут в бе­зопас­ности, а по­тому, клик­нув так­со­мотор, от­пра­вил­ся ту­да, где жил рань­ше. По счастью, зна­комая мне ком­натка ока­залась сво­бод­ной, и ста­руш­ка-хо­зяй­ка ста­ла сра­зу сте­лить мне пос­тель… нап­расные хло­поты. Я с не­тер­пе­ни­ем ждал ее ухо­да, она во­зилась дол­го, на­пол­ня­ла во­дой кув­шин, гра­фин, за­тяги­вала што­ру, что-то дер­га­ла, с ра­зину­тым чер­ным ртом, гля­дя вверх. На­конец, по­мя­укав, она уш­ла.

Пош­лый, нес­час­тный, дро­жащий ма­лень­кий че­ловек в ко­тел­ке сто­ял пос­ре­ди ком­на­ты, по­чему-то по­тирая ру­ки. Та­ким я на мгно­вение уви­дел се­бя в зер­ка­ле. За­тем я быс­тро вы­нул из че­мода­на бу­магу, кон­верты, на­шел в кар­ма­не убо­гий ка­ран­да­шик и сел к сто­лу. Но ока­залось, что пи­сать мне не к ко­му. Я ма­ло ко­го знал и ни­кого не лю­бил. Пись­ма от­па­ли, от­па­ло все ос­таль­ное: мне смут­но ка­залось, что не­об­хо­димо приб­рать ве­щи, на­деть чис­тое белье, ос­та­вить в кон­верте все мои день­ги -двад­цать ма­рок — с за­пис­кой, ко­му их от­дать. Но тут я по­нял, что все это ре­шил я не се­год­ня, а ког­да-то дав­но, в раз­ное вре­мя, ког­да без­за­бот­но пред­став­лял се­бе, как лю­ди стре­ля­ют­ся. Так за­коре­нелый го­рожа­нин, по­лучив не­ожи­дан­ное приг­ла­шение от зна­комо­го по­мещи­ка, по­купа­ет в пер­вую оче­редь фляж­ку и креп­кие са­поги, — не по­тому, что они мо­гут и впрямь при­годить­ся, а так, бес­созна­тель­но, вследс­твие ка­ких-то преж­них неп­ро­верен­ных мыс­лей о де­рев­не, о длин­ных про­гул­ках по ле­сам и го­рам. Но нет ни ле­сов, ни гор — сплош­ная паш­ня, и ша­гать в жа­ру по шос­се не­охо­та. Так и я по­нял не­сураз­ность и ус­ловность мо­их преж­них пред­став­ле­ний о пред­смертных за­няти­ях; че­ловек, ре­шив­ший­ся на са­мо­ис­треб­ле­ние, да­лек от жи­тей­ских дел, и за­сесть, ска­жем, пи­сать за­веща­ние бы­ло бы столь же не­лепым, как при­нять в та­кую ми­нуту средс­тво от вы­паде­ния во­лос, ибо вмес­те с че­лове­ком ис­треб­ля­ет­ся и весь мир, в пыль рас­сы­па­ет­ся пред­смертное пись­мо и с ним все поч­таль­оны и как дым ис­че­за­ет до­ход­ный дом, за­вещан­ный не­сущес­тву­юще­му по­томс­тву.

И вот то, что я дав­но по­доз­ре­вал, — бес­смыс­ленность ми­ра, — ста­ло мне оче­вид­но. Я по­чувс­тво­вал вдруг не­веро­ят­ную сво­боду, — вот она-то и бы­ла зна­ком бес­смыс­леннос­ти. Я взял двад­ца­тимар­ко­вый би­лет и ра­зор­вал его на клоч­ки. Я снял с ру­ки ча­сики, швыр­нул их на пол и швы­рял их до тех пор, по­ка они не ос­та­нови­лись. Я по­думал, что мо­гу, ес­ли за­хочу, вы­бежать сей­час на ули­цу, с неп­ристой­ны­ми сло­вами об­нять лю­бую жен­щи­ну, зас­тре­лить вся­кого, кто под­вернет­ся, рас­ко­лош­ма­тить вит­ри­ну… Фан­та­зия без­за­кония ог­ра­ниче­на — я ни­чего не мог при­думать да­лее.

Опас­ли­во и не­лов­ко я за­рядил пис­то­лет, за­тем по­тушил в ком­на­те свет. Мысль о смер­ти, так пу­гав­шая ме­ня не­ког­да, бы­ла те­перь близ­ка и прос­та. Я бо­ял­ся, страш­но бо­ял­ся чу­довищ­ной бо­ли, ко­торую, быть мо­жет, мне пу­ля при­чинит, но бо­ять­ся чер­но­го бар­хатно­го сна, ров­ной ть­мы, ку­да бо­лее при­ем­ле­мой и по­нят­ной, чем бес­сонная пес­тро­та жиз­ни, — нет, как мож­но это­го бо­ять­ся, глу­пос­ти ка­кие… Стоя пос­ре­ди тем­ной ком­на­ты, я рас­стег­нул на гру­ди ру­баш­ку, нак­ло­нил­ся кор­пу­сом впе­ред, на­щупал меж­ду ре­бер сер­дце, бив­ше­еся, как не­боль­шое жи­вот­ное, ко­торое хо­чешь пе­ренес­ти в бе­зопас­ное мес­то и ко­торо­му не мо­жешь объ­яс­нить, что не­чего бо­ять­ся, а нап­ро­тив, для не­го же ста­ра­ешь­ся… но оно бы­ло та­кое жи­вое, мое сер­дце, — плот­но при­ложить ду­ло к тон­кой ко­же, под ко­торой оно уп­ру­го пуль­си­рова­ло, бы­ло мне как-то про­тив­но, и по­тому я слег­ка отод­ви­нул не­удоб­но сог­ну­тую ру­ку, так, что­бы сталь не ка­салась мо­ей го­лой гру­ди. За­тем я нап­рягся и выс­тре­лил. Был силь­ный тол­чок, и что-то по­зади ме­ня див­но заз­ве­нело, — ни­ког­да не за­буду это­го зво­на. Он сра­зу пе­решел в жур­ча­ние во­ды, в гор­танный во­дяной шум; я вздох­нул, зах­лебнул­ся, все бы­ло во мне и вок­руг ме­ня те­куче, бур­ли­во. Я сто­ял по­чему-то на ко­ленях, хо­тел упе­реть­ся ру­кой в пол, но ру­ка пог­ру­зилась в пол, как в без­донную во­ду.

2

Че­рез не­кото­рое вре­мя, ес­ли во­об­ще тут мож­но го­ворить о вре­мени, вы­яс­ни­лось, что пос­ле нас­тупле­ния смер­ти че­лове­чес­кая мысль про­дол­жа­ет жить по инер­ции. Я был ту­го за­кутан не то в са­ван, не то прос­то в плот­ную тем­но­ту. Я все пом­нил, — имя, зем­ную жизнь, — со стек­лянной яс­ностью, и ме­ня не­обык­но­вен­но уте­шало, что бес­по­ко­ить­ся те­перь не о чем. Ког­да из не­понят­но­го ощу­щения ту­гих бин­тов я с озор­ной бес­печностью вы­вел пред­став­ле­ние о гос­пи­тале, то сра­зу, пос­лушно мо­ей во­ле, вы­рос­ла вок­руг ме­ня приз­рачная боль­нич­ная па­лата, и бы­ли у ме­ня со­седи, — та­кие же му­мии, как я, — по три му­мии с каж­дой сто­роны. Ка­кая же это здо­ровен­ная шту­ка, че­лове­чес­кая мысль, что вот — бь­ет — по­верх смер­ти и Бог зна­ет еще сколь­ко бу­дет тре­петать и тво­рить, пос­ле то­го, как мой мер­твый мозг дав­но стал ни к че­му не спо­собен. И с лег­ким лю­бопытс­твом я по­думал о том, как это ме­ня хо­рони­ли, бы­ла ли па­нихи­да и кто при­шел на по­хоро­ны.

Но как цеп­ко, как де­лови­то, слов­но сос­ку­чив­шись по ра­боте, при­нялась моя мысль мас­те­рить по­добие боль­ни­цы, по­добие дви­жущих­ся бе­лых лю­дей меж­ду ко­ек, с од­ной из ко­торых до­носи­лось по­добие че­лове­чес­ко­го сто­на! Бла­годуш­но под­да­ва­ясь этим пред­став­ле­ни­ям, го­ряча и под­драз­ни­вая их, я до­шел до то­го, что соз­дал це­лую ес­тес­твен­ную кар­ти­ну, прос­тую по­весть о не­мет­кой пу­ле, о лег­кой сквоз­ной ра­не; и тут воз­ник мной сот­во­рен­ный врач и пос­пе­шил под­твер­дить мою бес­печную до­гад­ку. А за­тем, ког­да я встал, сме­ясь, клясть­ся, что не­уме­ло раз­ря­жал ре­воль­вер, — по­яви­лась и моя ста­руш­ка, в чер­ной со­ломен­ной шля­пе с виш­ня­ми, се­ла у мо­ей кой­ки, по­любо­пытс­тво­вала, как я се­бя чувс­твую, и, лу­каво гро­зя паль­цем, упо­мяну­ла о ка­ком-то кув­ши­не, вдре­без­ги раз­би­том пу­лей… о, как лов­ко, как по-жи­тей­ски прос­то моя мысль объ­яс­ни­ла звон и жур­ча­ние, соп­ро­водив­шие ме­ня в не­бытие.

Я по­лагал, что пос­мер­тный раз­бег мо­ей мыс­ли ско­ро вы­дох­нется, но, по-ви­димо­му, мое во­об­ра­жение при жиз­ни бы­ла так мощ­но, так пру­жинис­то, что те­перь хва­тало его на­дол­го. Оно про­дол­жа­ло раз­ра­баты­вать те­му выз­до­ров­ле­ния и до­воль­но ско­ро вы­писа­ло ме­ня из боль­ни­цы. Я вы­шел на ули­цу — рес­тавра­ция бер­лин­ской ули­цы уда­лась на сла­ву — и поп­лыл по па­нели, ос­то­рож­но и лег­ко сту­пая еще сла­быми, как бы бес­плот­ны­ми но­гами. И ду­мал я о жи­тей­ских ве­щах, о том, что на­до по­чинить ча­сы и дос­тать па­пиро­сы, о том, что у ме­ня нет ни гро­ша. Пой­мав се­бя на этих ду­мах, — не очень, впро­чем, тре­вож­ных, — я жи­во во­об­ра­зил тот те­лес­но­го цве­та с ка­рей тенью би­лет, ко­торый я ра­зор­вал пе­ред са­мо­убий­ством, и мое тог­дашнее ощу­щение сво­боды, без­на­казан­ности. Те­перь, од­на­ко, пос­ту­пок мой при­об­ре­тал не­кото­рое мсти­тель­ное зна­чение, и я был рад, что ог­ра­ничил­ся толь­ко пе­чаль­ной ша­лостью, а не вы­шел ку­роле­сить на ули­цу, так как я знал те­перь, что пос­ле смер­ти зем­ная мысль, ос­во­бож­денная от те­ла, про­дол­жа­ет дви­гать­ся в кру­гу, где все по-преж­не­му свя­зано, где все об­ла­да­ет срав­ни­тель­ным смыс­лом, и что по­тус­то­рон­няя му­ка греш­ни­ка имен­но и сос­то­ит в том, что жи­вучая его мысль не мо­жет ус­по­ко­ить­ся, по­ка не раз­бе­рет­ся в слож­ных пос­ледс­тви­ях его зем­ных оп­ро­мет­чи­вых пос­тупков.

Я шел по зна­комым ули­цам, и все бы­ло очень по­хоже на дей­стви­тель­ность, и нич­то, од­на­ко, не мог­ло мне до­казать, что я не мертв и все это не заг­робная гре­за. Я ви­дел се­бя со сто­роны ти­хо иду­щим по па­нели, — я уми­лял­ся и ро­бел, как еще не­опыт­ный дух, гля­дящий на жизнь чем-то зна­комо­го ему че­лове­ка.

Плав­ное, ма­шиналь­ное стрем­ле­ние при­вело ме­ня к лав­ке Вай­ншто­ка. Мгно­вен­но на­печа­тан­ные в уго­ду мне кни­ги спеш­но по­яви­лись в вит­ри­не. Од­ну до­лю се­кун­ды не­кото­рые заг­ла­вия бы­ли еще ту­ман­ны, я всмот­релся, ту­ман рас­се­ял­ся. Ког­да я во­шел, в ма­гази­не бы­ло пус­то, и тус­клым адо­вым пла­менем го­рела в уг­лу чу­гун­ная печ­ка. Где-то вни­зу за при­лав­ком пос­лы­шалось крях­те­ние Вай­ншто­ка. «За­кати­лось, — бор­мо­тал он нап­ря­жен­но, -за­кати­лось». По­годя он вып­ря­мил­ся, и тут я ули­чил в не­точ­ности свою фан­та­зию, при­нуж­денную, прав­да, ра­ботать очень быс­тро: Вай­ншток но­сил усы, а те­перь их не бы­ло, моя меч­та не ус­пе­ла его до­делать, и вмес­то усов бы­ло на его блед­ном ли­це ро­зовое от бритья мес­то.

— Фу, как вы сквер­но смот­ри­те, — ска­зал он, здо­рова­ясь со мной, — фу, фу. Что с ва­ми? Хво­рали?

Я от­ве­тил, что дей­стви­тель­но был бо­лен.

— Те­перь гри­пап, — за­гадоч­но ска­зал Вай­ншток и вздох­нул. — Дав­но не ви­делись, — за­гово­рил он опять.

— Ска­жите, вы тог­да служ­бу наш­ли?

Я от­ве­тил, что был од­но вре­мя гу­вер­не­ром, но те­перь это мес­то по­терял и очень хо­чу ку­рить. Во­шел по­купа­тель и спро­сил рус­ско-ис­пан­ский сло­варь.

— Ка­жет­ся, име­ет­ся, — ска­зал Вай­ншток, по­вер­нувшись к пол­ке и паль­цем про­водя по тол­стень­ким ко­реш­кам.

Меж тем мое вни­мание прив­лек ти­хий ка­шель в глу­бине ма­гази­на. Кто-то, охая, про­шур­шал, скры­тый кни­гами.

— Вы се­бе за­вели по­мощ­ни­ка? — спро­сил я у Вай­ншто­ка, ког­да по­купа­тель ушел.

— Я его на днях рас­счи­таю, — ти­хо от­ве­тил Вай­ншток. -Это аб­со­лют­но не­год­ный ста­рик. Мне ну­жен мо­лодой.

— А как по­жива­ет чер­ная ру­ка, Ви­кен­тий Ль­во­вич?

— Ес­ли бы вы не бы­ли та­ким злос­тным скеп­ти­ком, -вну­шитель­но ска­зал Вай­ншток, — я су­мел бы вам рас­ска­зать мно­го ин­те­рес­но­го. — Он нем­но­го оби­дел­ся, а это бы­ло нек­ста­ти: приз­рачная, без­де­неж­ная моя лег­кость тре­бова­ла ка­кого-то раз­ре­шения, а моя фан­та­зия соз­да­вала до­воль­но ник­чемный раз­го­вор…

— Нет, нет, Ви­кен­тий Ль­во­вич, по­чему скеп­тик? Нап­ро­тив, я из-за это­го в свое вре­мя рас­ко­шелил­ся.

Дей­стви­тель­но, ког­да я поз­на­комил­ся с Вай­ншто­ком, то сра­зу в нем об­на­ружил родс­твен­ную мне чер­ту — склон­ность к на­вяз­чи­вым иде­ям. Вай­ншток был убеж­ден, что ка­кие-то лю­ди, ко­торых он с та­инс­твен­ной ла­конич­ностью и со зло­вещим уда­рени­ем на пер­вом сло­ге на­зывал «аген­ты», пос­то­ян­но за ним сле­дят. Он на­мекал на су­щес­тво­вание чер­но­го спис­ка, где буд­то бы на­ходит­ся его имя. Я пос­ме­ивал­ся над ним, но внут­ренне хо­лодел. Мне по­каза­лось од­нажды стран­ным, что че­ловек, ко­торо­го я слу­чай­но за­метил в трам­вае, — неп­ри­ят­ный блон­дин с бе­га­ющи­ми гла­зами, — был в тот же день встре­чен мною опять: он сто­ял на уг­лу мо­ей ули­цы и де­лал вид, что чи­та­ет га­зету. С той по­ры я на­чал по­ба­ивать­ся. Я сер­дился на се­бя, из­де­вал­ся мыс­ленно над сво­им во­об­ра­жени­ем. По но­чам мне чу­дилось, что кто-то ле­зет ко мне в ок­но. На­конец я ку­пил ре­воль­вер и со­вер­шенно ус­по­ко­ил­ся. На этот рас­ход (тем бо­лее не­лепый, что «ваф­феншайн» у ме­ня от­ня­ли) я те­перь и на­мекал Вай­ншто­ку.

— На что вам ору­жие? — от­ве­тил он. — Они хит­рые, как бес­тии. Про­тив них воз­можна толь­ко од­на за­щита — моз­ги. Моя ор­га­низа­ция… — Он вдруг по­доз­ри­тель­но вски­нул на ме­ня гла­за, как буд­то ска­зал лиш­нее.

Тог­да я ре­шил­ся: объ­яс­нил, ста­ра­ясь го­ворить шут­ли­во, что мое по­ложе­ние стран­ное, за­нимать де­нег боль­ше нег­де, а жить и ку­рить нуж­но, — и, го­воря все это, я вспо­минал раз­вязно­го нез­на­ком­ца с вы­битым пе­ред­ним зу­бом, ко­торый как-то явил­ся к ма­тери мо­их вос­пи­тан­ни­ков и со­вер­шенно та­ким же шут­ли­вым то­ном рас­ска­зал, что ему нуж­но ехать ве­чером в Вис­ба­ден и не хва­та­ет ров­но де­вянос­то пфен­ни­гов. («Ну, нас­чет Вис­ба­денов вы ос­тавь­те, — спо­кой­но ска­зала она. — А двад­цать пфен­ни­гов я вам, так и быть, дам. Боль­ше не мо­гу из чис­то прин­ци­пи­аль­ных со­об­ра­жений».) Впро­чем, те­перь при этом со­пос­тавле­нии я не ощу­тил ни ма­лей­ше­го сты­да. Пос­ле выс­тре­ла, выс­тре­ла, по мо­ему мне­нию, смер­тель­но­го, я с лю­бопытс­твом гля­дел на се­бя со сто­роны, и му­читель­ное прош­лое мое — до выс­тре­ла — бы­ло мне как-то чуж­до. Этот раз­го­вор с Вай­ншто­ком ока­зал­ся на­чалом для ме­ня но­вой жиз­ни. Я был те­перь по от­но­шению к са­мому се­бе пос­то­рон­ним. Ве­ра в приз­рачность мо­его су­щес­тво­вания да­вала мне пра­во на не­кото­рые раз­вле­чения.

Глу­по ис­кать за­кона, еще глу­пее его най­ти. На­дума­ет ни­щий ду­хом, что весь путь че­лове­чес­тва мож­но объ­яс­нить ка­вер­зной иг­рою пла­нет или борь­бой пус­то­го с ту­гона­битым же­луд­ком, приг­ла­сит к бо­гине Клио (*2) ак­ку­рат­но­го сек­ре­тар­чи­ка из ме­щан, от­кро­ет оп­то­вую тор­говлю эпо­хами, на­род­ны­ми мас­са­ми, и тог­да нес­добро­вать от­дель­но­му ин­ди­виду­уму, с его дву­мя бед­ны­ми «у», без­на­деж­но а­ука­ющи­мися в ча­щобе эко­номи­чес­ких при­чин. К счастью, за­кона ни­како­го нет, — зуб­ная боль про­иг­ры­ва­ет бит­ву, дож­дли­вый де­нек от­ме­ня­ет на­мечен­ный мя­теж, — все зыб­ко, все от слу­чая, и нап­расно ста­рал­ся тот рас­хля­бан­ный и брюз­гли­вый бур­жуа в клет­ча­тых шта­нах вре­мен Вик­то­рии, на­писав­ший тем­ный труд «Ка­питал» — плод бес­сонни­цы и миг­ре­ни. Есть ос­трая за­бава в том, что­бы, ог­ля­дыва­ясь на прош­лое, спра­шивать се­бя: что бы­ло бы, ес­ли бы… за­менять од­ну слу­чай­ность дру­гой, наб­лю­дать, как из ка­кой-ни­будь се­рой ми­нуты жиз­ни, про­шед­шей не­замет­но и бес­плод­но, вы­рас­та­ет див­ное ро­зовое со­бытие, ко­торое в свое вре­мя так и не вы­лупи­лось, не про­си­яло. Та­инс­твен­ная эта вет­вистость жиз­ни, в каж­дом мгно­вении чувс­тву­ет­ся рас­путье, -бы­ло так, а мог­ло бы быть ина­че, — и тя­нут­ся, дво­ят­ся, тро­ят­ся нес­метные ог­ненные из­ви­лины по тем­но­му по­лю прош­ло­го.

Все эти прос­тые мыс­ли — о зыб­кости жиз­ни — при­ходят мне на ум, ког­да я ду­маю о том, как лег­ко мог­ло слу­чить­ся, что я ни­ког­да бы не по­пал в дом но­мер пять на Пав­линь­ей ули­це, ни­ког­да бы не уз­нал ни Ва­ни, ни Ва­ниной сес­тры, ни Ро­мана Бог­да­нови­ча, ни мно­гих дру­гих лю­дей, так не­ожи­дан­но и неп­ри­выч­но зак­ру­жив­ших вок­руг ме­ня. И на­обо­рот… По­селись я пос­ле приз­рачно­го вы­хода из боль­ни­цы в дру­гом до­ме, быть мо­жет, не­мыс­ли­мое счастье зап­росто бы со мной раз­го­вори­лось, — как знать… как знать…

На­до мной, в вер­хнем надс­тро­ен­ном эта­же, жи­ли рус­ские. Поз­на­комил ме­ня с ни­ми Вай­ншток, у ко­торо­го они бра­ли кни­ги, -то­же оча­рова­тель­ный при­ем со сто­роны фан­та­зии, уп­равля­ющей жизнью. До нас­то­яще­го зна­комс­тва бы­ли, впро­чем, пос­то­ян­ные встре­чи на лес­тни­це и те слег­ка тре­вож­ные взгля­ды, ко­торы­ми за гра­ницей об­ме­нива­ют­ся рус­ские. Ва­ню я от­ме­тил сра­зу, и сра­зу по­чувс­тво­вал сер­дце­би­ение, как во сне, ког­да до­быча меч­ты тут у те­бя в ком­на­те — по­дой­ди и схва­ти. Мо­лодая да­ма с ми­лым буль­дожь­им ли­цом ока­залась впос­ледс­твии Ва­ниной сес­трой, Ев­ге­ни­ей Ев­гень­ев­ной. Муж Ев­ге­нии Ев­гень­ев­ны, ве­селый гос­по­дин с тол­стым но­сом, то­же был по­рож­де­ни­ем лес­тни­цы. Я ему при­дер­жал как-то дверь, и его не­мец­кое «спа­сибо» в точ­ности про­риф­мо­вало с пред­ложным па­дежом бан­ка, в ко­тором он, кста­ти ска­зать, слу­жил.

У них жи­ла родс­твен­ни­ца, Ма­ри­ан­на Ни­кола­ев­на, и по ве­черам бы­вали гос­ти, поч­ти всег­да од­ни и те же. Хо­зяй­кой до­ма счи­талась Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на. У нее был при­ят­ный юмор; она-то и проз­ва­ла сес­тру Ва­ней, в те го­ды, ког­да мень­шая тре­бова­ла, что­бы ее зва­ли Мон­на-Ван­ной, на­ходя в зву­ке сво­его име­ни -Вар­ва­ра — что-то тол­стое и ря­бое. Я не сра­зу при­вык к это­му муж­ско­му умень­ши­тель­но­му, пос­те­пен­но же оно при­няло для ме­ня как раз тот от­те­нок, ко­торый гре­зил­ся Ва­не в том­ных жен­ских име­нах. Сес­тры бы­ли по­хожи друг на друж­ку, но от­кро­вен­ная буль­дожья тя­жело­ватость ли­ца стар­шей бы­ла у Ва­ни толь­ко чуть-чуть на­мече­на, и бы­ла ина­че, и как бы при­дава­ла зна­читель­ность и сво­ерод­ность об­щей кра­соте ее ли­ца.

По­хожи у сес­тер бы­ли и гла­за, чер­но-ка­рие, слег­ка асим­метрич­ные, слег­ка рас­ко­сые, с за­бав­ны­ми склад­ка­ми на тем­ных ве­ках. У Ва­ни гла­за бы­ли еще бар­хатнее и, в от­ли­чие от сес­три­ных, нес­коль­ко бли­зору­ки, точ­но их кра­сота де­лала их не сов­сем при­год­ны­ми для упот­ребле­ния. Обе бы­ли тем­но­воло­сы и но­сили оди­нако­вые при­чес­ки: про­бор пос­ре­дине и боль­шой, плот­ный узел низ­ко на за­тыл­ке. Но у стар­шей во­лосы не ле­жали с та­кой не­бес­ной глад­костью, ли­шены бы­ли дра­гоцен­но­го от­ли­ва… Мне хо­чет­ся стрях­нуть Ев­ге­нию Ев­гень­ев­ну, ос­та­вить ее сов­сем, что­бы сес­тер не при­ходи­лось срав­ни­вать, и вмес­те с тем я знаю, что, не будь это­го сходс­тва, че­го-то бы не­дос­та­вало Ва­нино­му оба­янию. Вот толь­ко ру­ки у нее бы­ли не­изящ­ные — блед­ная ла­донь как-то не со­от­ветс­тво­вала вер­хней сто­роне, крас­но­ватой, с боль­ши­ми кос­тяшка­ми. И на круг­лых ног­тях бы­ли всег­да бе­лесые пят­нышки.

Ка­кое еще нуж­но нап­ря­жение, до ка­кой еще прис­таль­нос­ти дой­ти, что­бы сло­вами пе­редать зри­мый об­раз че­лове­ка? Вот обе сес­тры си­дят на ди­ване, Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на в чер­ном бар­хатном платье, с боль­ши­ми бу­сами на бе­лой шее, Ва­ня в ма­лино­вом, с мел­ки­ми жем­чу­гами вмес­то бус, гла­за у нее си­яют, пе­рено­сица меж­ду чер­ных бро­вей по­чему-то за­пуд­ре­на. Сес­тры в оди­нако­вых но­вых туф­лях и вот то и де­ло пог­ля­дыва­ют друг друж­ке на но­ги, — и на чу­жой но­ге, вер­но, выг­ля­дит луч­ше, чем на сво­ей. Их родс­твен­ни­ца, Ма­ри­ан­на Ни­кола­ев­на, бе­локу­рая жен­щи­на с ин­тенсив­ной ма­нерой го­ворить, рас­ска­зыва­ет Сму­рову и Ро­ману Бог­да­нови­чу об ужа­сах граж­дан­ской вой­ны. Муж Ев­ге­нии Ев­гень­ев­ны, Хру­щов, — ве­селый гос­по­дин с тол­стым блед­ным но­сом, ко­торый он пос­то­ян­но тис­ка­ет, по­тяги­ва­ет, пы­та­ет­ся от­вернуть сбо­ку, уце­пив­шись за ноз­дрю, — го­ворит на по­роге со­сед­ней ком­на­ты с Му­хиным, мо­лодым че­лове­ком в пен­сне. Оба сто­ят по бо­кам две­ри, друг про­тив дру­га, как ка­ри­ати­ды.

Му­хин и ве­лича­вый Ро­ман Бог­да­нович дав­но уже бы­ва­ют здесь, Сму­ров же по­явил­ся срав­ни­тель­но не­дав­но, но это­го сра­зу не ска­жешь. Не бы­ло зас­тенчи­вос­ти, ко­торая так вы­деля­ет че­лове­ка сре­ди лю­дей, хо­рошо друг дру­га зна­ющих, свя­зан­ных меж­ду со­бой ус­ловны­ми от­зву­ками быв­ших шу­ток, жи­выми для них име­нами, так что но­вопо­явив­ший­ся чувс­тву­ет се­бя, как ес­ли бы он вдруг спох­ва­тил­ся, что по­весть, ко­торую он при­нял­ся чи­тать в жур­на­ле, на­чалась уже дав­но, в ка­ких-то пре­дыду­щих, не­из­вес­тных но­мерах, и, слу­шая об­щий раз­го­вор, бо­гатый на­мека­ми на не­ведо­мое, он мол­чит, пе­рево­дит взгляд с од­но­го на дру­гого, смот­ря по то­му, кто го­ворит, и чем быс­трее реп­ли­ки, тем под­вижнее его гла­за; вско­ре нез­ри­мый мир, жи­вущий в сло­вах ок­ру­жа­ющих, на­чина­ет его тя­готить, ему ка­жет­ся, что на­роч­но за­те­ян раз­го­вор, ку­да он не вхож. Но ес­ли по­рой Сму­ров и чувс­тво­вал се­бя не­лов­ко, он во вся­ком слу­чае не по­казы­вал это­го. Приз­на­юсь, в те пер­вые ве­чера он на ме­ня про­из­вел до­воль­но при­ят­ное впе­чат­ле­ние. Был он рос­та не­боль­шо­го, но ла­ден и ло­вок, его скром­ный чер­ный кос­тюм и чер­ный гал­стук бан­ти­ком, ка­залось, сдер­жанно на­мека­ют на ка­кой-то тай­ный тра­ур. Его блед­ное, тон­кое ли­цо бы­ло мо­лодо, но чут­кий наб­лю­датель мог бы в его чер­тах най­ти сле­ды пе­чали и опы­та. Он дер­жался прек­расно, улы­бал­ся спо­кой­но, нем­но­го грус­тной улыб­кой, мед­лившей у не­го на гу­бах. Го­ворил он ма­ло, но все выс­ка­зыва­емое им бы­ло ум­но и умес­тно, а ред­кие шут­ки его, слиш­ком изящ­ные, что­бы выз­вать бур­ный смех, от­кры­вали в раз­го­воре по­тай­ную двер­цу, впус­кая не­ожи­дан­ную све­жесть. Ка­залось, что он не мог сра­зу же не пон­ра­вить­ся Ва­не, имен­но этой бла­город­ной, за­гадоч­ной скром­ностью, блед­ностью лба и узостью рук… Кое-что, — нап­ри­мер, сло­во «бла­годарс­твуй­те», про­из­но­симое пол­ностью с сох­ра­нени­ем бу­кета сог­ласных, -дол­жно бы­ло неп­ре­мен­но от­крыть чут­ко­му наб­лю­дате­лю, что Сму­ров при­над­ле­жит к луч­ше­му пе­тер­бург­ско­му об­щес­тву.

Ма­ри­ан­на Ни­кола­ев­на, го­ворив­шая об ужа­сах вой­ны, на мгно­вение умол­кла, по­чувс­тво­вав на­конец, что бо­рода­тый и пыш­ный Ро­ман Бог­да­нович дав­но хо­чет вста­вить свое слов­цо, ко­торое он дер­жал во рту, как боль­шую ка­рамель; но ему не по­вез­ло, Сму­ров ока­зал­ся про­вор­нее.

— Вни­мая ужа­сам вой­ны (*3), — ска­зал с улыб­кой Сму­ров, — мне не жаль ни дру­га, ни ма­тери дру­га, а жаль мне тех, кто на вой­не не по­бывал. Труд­но пе­редать, ка­кое му­зыкаль­ное нас­лажде­ние в жуж­жа­нии пуль, — или ког­да ле­тишь карь­ером в ата­ку…

— Вой­на всег­да от­вра­титель­на, — су­хо пе­реби­ла Ма­ри­ан­на Ни­кола­ев­на. — Я, ве­ро­ят­но, ина­че вос­пи­тана, чем вы. Че­ловек, от­ни­ма­ющий жизнь у дру­гого, всег­да убий­ца, будь он па­лач или ка­вале­рист.

— Я лич­но… — ска­зал Сму­ров, но она опять его пе­реби­ла:

— Во­ен­ная доб­лесть — это пе­режи­ток прош­ло­го. В те­чение мо­ей вра­чеб­ной прак­ти­ки мне час­то при­ходи­лось ви­деть лю­дей, ис­ка­лечен­ных и вы­битых из жиз­ни вой­ной. Че­лове­чес­тво те­перь стре­мит­ся к дру­гим иде­алам. Нет ни­чего уни­зитель­нее, чем быть пу­шеч­ным мя­сом. Мо­жет быть, дру­гое вос­пи­тание…

— Я лич­но… — ска­зал Сму­ров.

— Дру­гое вос­пи­тание, — быс­тро про­дол­жа­ла она, — в иде­ях гу­ман­ности и об­ще­куль­тур­ных ин­те­ресов, зас­тавля­ет ме­ня на это смот­реть дру­гими гла­зами, чем вы. Я ни в ко­го не па­лила и ни­кого не за­капы­вала. Будь­те по­кой­ны — сре­ди вра­чей, мо­их кол­лег, боль­ше най­дет­ся ге­ро­ев, чем на по­ле бит­вы…

— Я лич­но… — ска­зал Сму­ров.

— Но до­воль­но об этом, — от­ре­зала Ма­ри­ан­на Ни­кола­ев­на. — Я ви­жу, что ни вы ме­ня не убе­дили, ни я вас. Пре­ния за­кон­че­ны.

Нас­ту­пило лег­кое мол­ча­ние. Сму­ров спо­кой­но раз­ме­шивал ло­жеч­кой чай. Да, оче­вид­но, он быв­ший офи­цер, смель­чак, пар­тнер смер­ти, и толь­ко из скром­ности ни­чего не го­ворит о сво­их прик­лю­чени­ях.

— А я вот что хо­тел рас­ска­зать, — гря­нул Ро­ман Бог­да­нович. — Вы упо­мяну­ли о Кон­стан­ти­нопо­ле, Ма­ри­ан­на Ни­кола­ев­на. Был у ме­ня там один хо­роший зна­комый — не­кий Каш­ма­рин, впос­ледс­твии я с ним пос­со­рил­ся, он был страш­но ре­зок и вспыль­чив, хо­тя от­ходчив и по-сво­ему добр. Он, меж­ду про­чим, од­но­го фран­цу­за из­бил до по­лус­мерти — из рев­ности. Ну вот, он мне рас­ска­зал сле­ду­ющую ис­то­рию. Ри­су­ет нра­вы Тур­ции. Пред­ставь­те се­бе…

— Не­уже­ли из­бил? — прер­вал Сму­ров с улыб­кой. — Вот это здо­рово, люб­лю…

— До по­лус­мерти, — ска­зал Ро­ман Бог­да­нович и пус­тился в по­вес­тво­вание.

Сму­ров, слу­шая, одоб­ри­тель­но ки­вал, и бы­ло вид­но, что та­кой че­ловек, как он, нес­мотря на внеш­нюю скром­ность и ти­хость, та­ит в се­бе не­кий пыл и спо­собен в ми­нуту гне­ва сде­лать из че­лове­ка шаш­лык, а в ми­нуту страс­ти жен­щи­ну умык­нуть под пла­щом, как сде­лал кто-то в рас­ска­зе Ро­мана Бог­да­нови­ча. Ва­ня, ес­ли раз­би­ралась в лю­дях, дол­жна бы­ла это за­метить.

— У ме­ня все под­робно в днев­ни­ке из­ло­жено, -са­модо­воль­но за­кон­чил Ро­ман Бог­да­нович и хлеб­нул чай.

Му­хин и Хру­щов опять зас­ты­ли по ко­сякам; Ва­ня и Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на оп­ра­вили платья на ко­ленях со­вер­шенно оди­нако­вым жес­том; Ма­ри­ан­на Ни­кола­ев­на, ни с то­го ни с се­го, ус­та­вилась на Сму­рова, ко­торый си­дел к ней в про­филь и, по ре­цеп­ту му­жес­твен­ных ти­ков, иг­рал жел­ва­ками скул под ее не­доб­ро­жела­тель­ным взгля­дом. Он мне нра­вил­ся, да, он мне нра­вил­ся, и я чувс­тво­вал, что чем прис­таль­нее смот­рит Ма­ри­ан­на Ни­кола­ев­на, куль­тур­ная жен­щи­на-врач, тем от­четли­вее и строй­нее рас­тет об­раз мо­лодо­го го­лово­реза, с же­лез­ны­ми нер­ва­ми, блед­но­го от преж­них бес­сонных но­чей в степ­ных бал­ках, на раз­ру­шен­ных сна­ряда­ми стан­ци­ях. Ка­залось, все об­сто­ит бла­гопо­луч­но.

3

Ви­кен­тий Ль­во­вич Вай­ншток, у ко­торо­го Сму­ров слу­жил в при­каз­чи­ках (сме­нив не­год­но­го ста­рика), знал о нем мень­ше чем кто-ли­бо. В ха­рак­те­ре у Вай­ншто­ка бы­ла до­ля при­ят­ной азар­тнос­ти. Этим, ве­ро­ят­но, объ­яс­ня­ет­ся, что он дал у се­бя мес­то ма­лоз­на­комо­му че­лове­ку. Его по­доз­ри­тель­ность тре­бова­ла пос­то­ян­ной пи­щи. Как у иных нор­маль­ных и со­вер­шенно поч­тенных лю­дей вдруг ока­зыва­ет­ся страсть к со­бира­нию стре­коз или гра­вюр, так и Вай­ншток, внук старь­ев­щи­ка, сын ан­тиква­ра, со­лид­ный, урав­но­вешен­ный Вай­ншток, всю свою жизнь за­нимав­ший­ся книж­ным де­лом, ус­тро­ил се­бе не­кий от­дель­ный ма­лень­кий мир. Там, в по­луть­ме, про­ис­хо­дили та­инс­твен­ные со­бытия.

Ин­дия вы­зыва­ла в нем мис­ти­чес­кое ува­жение; он был од­ним из тех, кто при упо­мина­нии Бом­бея пред­став­ля­ет се­бе не ан­глий­ско­го чи­нов­ни­ка, баг­ро­вого от жа­ры, а неп­ре­мен­но фа­кира. Он ве­рил в чох и в жох, в чет и в чер­та, ве­рил в сим­во­лы, в си­лу на­чер­та­ний и в брон­зо­вые, го­лопу­зые изоб­ра­жения. По ве­черам он клал ру­ки, как зас­тывший пи­анист на ле­гонь­кий сто­лик о трех нож­ках: сто­лик на­чинал неж­но тре­щать, цы­кать куз­не­чиком и за­тем, наб­равшись сил, мед­ленно под­ни­мал­ся од­ним кра­ем и не­ук­лю­же, но силь­но уда­рял нож­кой об пол. Вай­ншток вслух чи­тал аз­бу­ку. Сто­лик вни­матель­но сле­дил и на нуж­ной бук­ве сту­чал. Яв­лялся Це­зарь, Ма­гомет, Пуш­кин и дво­юрод­ный брат Вай­ншто­ка. Иног­да сто­лик на­чинал ша­лить, под­ни­мал­ся и по­висал в воз­ду­хе, а не то пред­при­нимал ата­ку на Вай­ншто­ка, бо­дал его в жи­вот, и Вай­ншток доб­ро­душ­но ус­по­ка­ивал ду­ха, слов­но ук­ро­титель, на­роч­но под­да­ющий­ся иг­ри­вос­ти зве­ря, от­сту­пал по всей ком­на­те, про­дол­жая дер­жать паль­цы на сто­лике, шед­шем впе­ревал­ку. Упот­реблял он для раз­го­воров так­же и блю­деч­ко с сет­кой и еще ка­кое-то слож­ное прис­по­соб­лень­ице с тор­чавшим вниз ка­ран­да­шом. Раз­го­воры за­писы­вались в осо­бые тет­радки. Это бы­ли ди­ало­ги та­кого ро­да:

В а й н ш т о к

На­шел ли ты ус­по­ко­ение?

Л е н и н

Нет. Я стра­даю.

В а й н ш т о к

Же­ла­ешь ли ты мне рас­ска­зать о заг­робной жиз­ни?

Л е н и н /(пос­ле па­узы)/

Нет…

В а й н ш т о к

По­чему?

Л е н и н

Там ночь.

Тет­ра­док бы­ло мно­жес­тво, и Вай­ншток го­ворил, что ког­да-ни­будь опуб­ли­ку­ет на­ибо­лее зна­читель­ные раз­го­воры. И очень был за­бавен не­кий дух Абум, не­из­вес­тно­го про­ис­хожде­ния, глу­пова­тый и без­вкус­ный, ко­торый иг­рал роль пос­редни­ка, ус­тра­ивая Вай­ншто­ку сви­дания в раз­ны­ми зна­мени­тыми по­кой­ни­ками. К са­мому Вай­ншто­ку он от­но­сил­ся с не­кото­рым ами­кошонс­твом:

В а й н ш т о к

Дух, кто ты?

О т в е т

Иван Сер­ге­евич.

В а й н ш т о к

Ка­кой Иван Сер­ге­евич?

О т в е т

Тур­ге­нев.

В а й н ш т о к

Про­дол­жа­ешь ли ты тво­рить?

О т в е т

Ду­рак.

В а й н ш т о к

За что ты ме­ня ру­га­ешь?

О т в е т /(сто­лик буй­ству­ет)/

На­дул. Я — Абум.

Иног­да от Абу­ма, на­чав­ше­го озор­ни­чать, нель­зя бы­ло от­де­лать­ся во весь се­анс. «Пря­мо ка­кая-то обезь­яна», -жа­ловал­ся Вай­ншток.

Пар­тнер­шей Вай­ншто­ка в этих иг­рах бы­ла ма­лень­кая ро­зово-ры­жая да­ма с пух­лы­ми руч­ка­ми, креп­ко на­душен­ная и всег­да прос­ту­жен­ная. Поз­же я уз­нал, что у них дав­ным-дав­но связь, но, стран­но от­кро­вен­ный в иных ве­щах, Вай­ншток ни ра­зу не про­гово­рил­ся об этом, на­зыва­ли они друг дру­га по име­ни-от­чес­тву, дер­жа­лись как хо­рошие зна­комые, она час­то при­ходи­ла в ма­газин и, гре­ясь у печ­ки, чи­тала те­ософ­ский жур­нал, вы­ходив­ший в Ри­ге. Она по­ощ­ря­ла Вай­ншто­ка в его опы­тах с по­тус­то­рон­ним, при­чем рас­ска­зыва­ла, что у нее пе­ри­оди­чес­ки ожи­ва­ет в ком­на­те ме­бель, ко­лода карт пе­реле­та­ет с од­но­го мес­та на дру­гое или рас­сы­па­ет­ся по ков­ру, а од­нажды лам­почка, спрыг­нув с ноч­но­го сто­лика на пол, ста­ла под­ра­жать со­бач­ке, не­тер­пе­ливо на­тяги­ва­ющей по­водок, шнур в кон­це кон­цов выс­ко­чил, в тем­но­те что-то убе­жало, и лам­почка бы­ла най­де­на в пе­ред­ней у са­мой две­ри. Вай­ншток го­ворил, что ему, к со­жале­нию, «си­ла» не да­на, что у не­го нер­вы, как под­тяжки, а у ме­ди­умов не нер­вы, а пря­мо ка­кие-то стру­ны. В ма­тери­али­зацию он, впро­чем, не ве­рил и толь­ко в ви­де курь­еза хра­нил у се­бя фо­тог­ра­фию, по­дарен­ную ему спи­ритом, на ко­торой изо рта рых­лой, блед­ной жен­щи­ны с зак­ры­тыми гла­зами вы­лива­лась те­кучая, об­лачная мас­са.

Он лю­бил Эд­га­ра По, прик­лю­чения, ра­зоб­ла­чения, про­рочес­кие сны и па­утин­ный ужас тай­ных об­ществ. Ма­сон­ские ло­жи, клу­бы са­мо­убийц, мес­сы де­моно­пок­лонни­ков и осо­бен­ной аген­ты, прис­ланные «от­ту­да» (и как крас­но­речи­во и жут­ко зву­чало это «от­ту­да») для слеж­ки за рус­ским че­лове­ком за гра­ницей, прев­ра­щали Бер­лин для Вай­ншто­ка в го­род чу­дес, сре­ди ко­торых он се­бя чувс­тво­вал как до­ма. Он на­мекал, что сос­то­ит чле­ном боль­шой ор­га­низа­ции, приз­ванной буд­то бы рас­пу­тывать и раз­ры­вать тон­кие тка­ни, ко­торые пле­тет не­кий яр­ко-алый па­ук, изоб­ра­жен­ный у Вай­ншто­ка на ужас­но без­вкус­ном перс­тне, при­давав­шем во­лоса­той ру­ке что-то эк­зо­тичес­кое.

— Они всю­ду, — го­ворил он вес­ко и ти­хо. — Они всю­ду. Я при­хожу в дом, там пять, де­сять, ну двад­цать че­ловек… И сре­ди них, без вся­кого сом­не­ния, ах, без вся­кого сом­не­ния, хоть один агент. Вот я го­ворю с Иван Ива­нови­чем, и кто мо­жет по­божить­ся, что Иван Ива­нович чист? Вот у ме­ня че­ловек слу­жит в кон­то­ре, -да, ска­жем, не в книж­ной лав­ке, а в ка­кой-то кон­то­ре, я хо­чу все это без вся­ких лич­ностей, вы ме­ня по­нима­ете, — ну и раз­ве я мо­гу знать, что он не агент? Всю­ду, гос­по­да, всю­ду… Это та­кая тон­кая слеж­ка… Я при­хожу в дом, там гос­ти, все друг дру­га зна­ют, и все-та­ки вы не га­ран­ти­рова­ны, что вот этот скром­ный и де­ликат­ный Иван Ива­нович не яв­ля­ет­ся… — и Вай­ншток мно­гоз­на­читель­но ки­вал.

У ме­ня вско­ре воз­никло по­доз­ре­ние, что Вай­ншток, прав­да очень ос­то­рож­но, на­мека­ет на ко­го-то оп­ре­делен­но­го. Во­об­ще же го­воря, вся­кий, кто с ним бе­седо­вал, всег­да вы­носил впе­чат­ле­ние, что Вай­ншток не то в не­го са­мого ме­тит, не то в об­ще­го зна­комо­го. Са­мое за­меча­тель­ное, что од­нажды, — и этот слу­чай Вай­ншток вспо­минал с гор­достью, — нюх его не об­ма­нул, — че­ловек, с ко­торым он был до­воль­но близ­ко зна­ком, при­вет­ли­вый, прос­той, «ру­баш­ка на­рас­пашку», как вы­разил­ся Вай­ншток, ока­зал­ся дей­стви­тель­но ядо­витой со­вет­ской ягод­кой. Мне ка­жет­ся, ему не так уж бы­ло бы обид­но упус­тить шпи­она, но страш­но бы­ло бы обид­но не ус­петь на­мек­нуть шпи­ону, что он, Вай­ншток, его рас­ку­сил.

Пус­кай от Сму­рова ве­яло не­кото­рой за­гадоч­ностью, пус­кай прош­лое его бы­ло до­воль­но ту­ман­но, — но не­уже­ли же?.. Вот он, нап­ри­мер, за при­лав­ком в сво­ем ак­ку­рат­ном чер­ном кос­тю­ме, глад­ко при­чесан­ный, с чис­тым, блед­ным ли­цом. Ког­да вхо­дит по­купа­тель, он ос­то­рож­но прис­тавля­ет ды­мящу­юся па­пиро­су к краю пе­пель­ни­цы и, по­тирая тон­кие ру­ки, вни­матель­но выс­лу­шива­ет же­лание во­шед­ше­го. Иног­да, осо­бен­но ес­ли по­купа­тель да­ма, он с лег­кой улыб­кой, вы­ража­ющей не то снис­хожде­ние к кни­гам во­об­ще, не то нас­ме­шеч­ку над са­мим со­бой в ро­ли прос­то­го при­каз­чи­ка, да­ет цен­ные со­веты: вот это сто­ит про­честь, а вот это нем­но­го слиш­ком серь­ез­но, вот тут очень ув­ле­катель­но опи­сана ве­ковеч­ная борь­ба по­лов, а вот этот ро­ман нег­лу­бокий, но очень блес­тя­щий, быс­трый, пря­мо, зна­ете, как шам­пан­ское. И да­ма, ку­пив­шая кни­гу, крас­но­губая да­ма в ко­тико­вой шу­бе, уно­сит с со­бой его прив­ле­катель­ный об­раз: тон­кость рук, нем­но­го не­лов­ко бе­рущих день­ги, ма­товый го­лос, сколь­зя­щую улы­боч­ку, прек­расные ма­неры. Но в гос­тях у Ев­ге­нии Ев­гень­ев­ны Сму­ров уже на­чинал про­из­во­дить на кое-ко­го нес­коль­ко дру­гое впе­чат­ле­ние.

Жизнь этой семьи в пя­том до­ме по Пав­линь­ей ули­це бы­ла ис­клю­читель­но счас­тли­вой. Отец, жив­шей боль­шую часть го­да в Лон­до­не, был, по-ви­димо­му, щедр, да и сам Хру­щов за­раба­тывал от­лично, — но не в этом де­ло, будь они ни­щие, все рав­но ни­чего бы не из­ме­нилось, об­ве­вал бы сес­тер та­кой же ве­терок счастья, не­понят­но от­ку­да дув­ший, но чувс­тву­емый са­мым уг­рю­мым и тол­сто­кожим по­сети­телем. Бы­ло по­хоже, что они со­вер­ша­ют ка­кое-то ве­селое пу­тешес­твие: этот надс­тро­ен­ный этаж плыл, как ди­рижабль. Не­воз­можно бы­ло точ­но оп­ре­делить, где имен­но на­ходит­ся ис­точник счастья. Я гля­дел на Ва­ню, и вот мне уже ка­залось, что ис­точник най­ден. Ее счастье бы­ло мол­ча­ливо. Иног­да она вдруг на­чина­ла за­давать воп­ро­сы и, по­лучив от­вет, тот­час умол­ка­ла и прис­таль­но смот­ре­ла на че­лове­ка сво­ими удив­ленны­ми, чу­дес­ны­ми, пло­хо ви­дящи­ми гла­зами.

— Где ва­ши ро­дите­ли? — спро­сила она как-то у Сму­рова.

— В луч­шем ми­ре, — от­ве­тил Сму­ров и по­чему-то слег­ка пок­ло­нил­ся.

Ва­ня опять за­мер­ла на ди­ване, а Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на, под­бра­сывая на ла­дони ма­лень­кий цел­лу­ло­идо­вый мя­чик для иг­ры в пинг-понг, ска­зала, что она пом­нит мать, а Ва­ня не пом­нит. В тот ве­чер, кро­ме Сму­рова и не­из­менно­го Му­хина, ни­кого не бы­ло: Ма­ри­ан­на Ни­кола­ев­на бы­ла на кон­церте, Хру­щов ра­ботал у се­бя в ком­на­те, не при­шел и Ро­ман Бог­да­нович, как всег­да по пят­ни­цам, за­нятый сво­им днев­ни­ком. Му­хин, ти­хий и чин­ный, мол­чал, из­редка поп­равляя за­жим­чик лег­ко­го пен­сне на уз­ком сво­ем но­су. Он был очень хо­рошо одет и ку­рил нас­то­ящие ан­глий­ские па­пиро­сы.

Сму­ров, поль­зу­ясь его мол­ча­ни­ем, вдруг раз­го­ворил­ся, как еще ни­ког­да рань­ше. Об­ра­ща­ясь пре­иму­щес­твен­но к Ва­не, он стал рас­ска­зывать, как спас­ся от смер­ти.

— Это бы­ло в Ял­те, — рас­ска­зывал Сму­ров, — пос­ле ухо­да бе­лых. Я от­ка­зал­ся эва­ку­иро­вать­ся с ос­таль­ны­ми, так как пред­по­лагал ор­га­низо­вать пар­ти­зан­ский от­ряд и про­дол­жать борь­бу. Мы спер­ва скры­вались в го­рах. Во вре­мя од­ной пе­рес­трел­ки я был ра­нен. Пу­ля, не за­дев лег­ко­го, прош­ла на­вылет. Ког­да я оч­нулся, то ле­жал нав­зничь, и на­до мной плы­ли звез­ды. Что де­лать? Был я один в гор­ном ущелье и ис­те­кал кровью. Я ре­шил доб­рать­ся до Ял­ты, — страш­но рис­ко­ван­но, но ни­чего дру­гого я не мог при­думать. Я шел всю ночь, с не­веро­ят­ны­ми уси­ли­ями, боль­шей частью пол­зком. На рас­све­те я, на­конец, очу­тил­ся в Ял­те. Ули­цы еще спа­ли мер­твым сном. Толь­ко со сто­роны вок­за­ла до­носи­лись выс­тре­лы. Ве­ро­ят­но, там ко­го-ни­будь расс­тре­лива­ли.

У ме­ня был хо­роший зна­комый, дан­тист. К не­му-то я и нап­ра­вил­ся и зах­ло­пал в ла­доши под его ок­ном. Он выг­ля­нул, уз­нал ме­ня и сра­зу впус­тил. Я скры­вал­ся у не­го, по­ка не за­жила ра­на. Яс­но, что мо­им при­сутс­тви­ем я нав­ле­кал на не­го страш­ную опас­ность, и по­тому мне не тер­пе­лось уй­ти. Но ку­да? Хо­рошень­ко по­думав, я ре­шил по­ехать на се­вер, где, по слу­хам, опять вспых­ну­ла борь­ба. Как-то ве­чером я об­ло­бызал­ся с мо­им ми­лым спа­сите­лем, он дал мне де­нег, ко­торые — даст Бог — я ког­да-ни­будь ему вер­ну, — и вот я опять иду по зна­комым ял­тин­ским ули­цам, в оч­ках, с бо­род­кой, оде­тый в ста­рый френч. Я пря­мо нап­ра­вил­ся к вок­за­лу. У вхо­да на пер­рон сто­ял крас­но­ар­ме­ец и про­верял до­кумен­ты. У ме­ня был пас­порт на имя фель­дше­ра Со­коло­ва. Крас­но­ар­ме­ец пос­мотрел, су­нул мне об­ратно бу­маги, и все сош­ло бы бла­гопо­луч­но, ес­ли бы не ду­рац­кая слу­чай­ность. Я вдруг слы­шу жен­ский го­лос, ко­торый спо­кой­но го­ворит: «Это бе­лый, я его хо­рошо знаю». Я сох­ра­нил са­мо­об­ла­дание, не обер­нулся и хо­тел прой­ти на пер­рон. Но не ус­пел я сде­лать и трех ша­гов, как го­лос — на этот раз муж­ской — крик­нул: «Стой!» Я стал. Двое сол­дат и пол­ная, рых­лая жен­щи­на в па­пахе быс­тро по­дош­ли ко мне. «Да, это он, — ска­зала жен­щи­на. — Взять его». Я уз­нал в этой ком­му­нис­тке гор­ничную, преж­де слу­жив­шую у од­них мо­их дру­зей. Шу­тили, что она ко мне не­рав­но­душ­на. Сво­ей туч­ностью и пло­то­яд­ны­ми гу­бами она бы­ла мне чрез­вы­чай­но про­тив­на. При­со­еди­нилось еще трое сол­дат и че­ловек в по­луво­ен­ной одеж­де ко­мис­са­ров­ско­го ти­па. «По­шеве­ливай­ся, -ска­зал он. Я по­жал пле­чами и хлад­нокров­но за­метил, что про­изош­ла ошиб­ка. — Там раз­бе­рем, — ска­зал ко­мис­сар. -Марш».

Я ду­мал, что ме­ня по­ведут на доп­рос. Ока­залось, что пах­нет кое-чем по­хуже. Ког­да мы дош­ли до пак­га­уза и мне бы­ло ве­лено раз­деть­ся и стать к сте­не, то я су­нул ру­ку за па­зуху, де­лая вид, что рас­сте­гиваю френч, и в сле­ду­ющий миг уло­жил из бра­унин­га од­но­го, дру­гого и бро­сил­ся бе­жать. Ос­таль­ные, ко­неч­но, от­кры­ли по мне стрель­бу. Пу­ля сби­ла с ме­ня фу­раж­ку. Я обог­нул пак­га­уз, прыг­нул че­рез ка­кой-то за­бор, зас­тре­лил че­лове­ка, ко­торый бро­сил­ся ко мне с ло­патой, за­тем взбе­жал на же­лез­но­дорож­ную на­сыпь, прос­ко­чил пе­ред но­сом по­ез­да на дру­гую сто­рону и, по­ка длин­ный сос­тав от­де­лял ме­ня от прес­ле­дова­телей, ус­пел бла­гопо­луч­но скрыть­ся.

Да­лее Сму­ров рас­ска­зывал, как он, под прик­ры­ти­ем тем­но­ты, по­шел по нап­равле­нию к мо­рю, как но­чевал в пор­ту, сре­ди ка­ких-то бо­чек, а на­ут­ро, в ры­бачь­ей лод­ке, пус­тился в оди­нокое пла­вание и на пя­тый день, из­можден­ный, в по­лу­об­мо­роч­ном сос­то­янии, был спа­сен гре­чес­кой шху­ной. Он рас­ска­зывал — все это ров­ным, спо­кой­ным, да­же скуч­но­ватым го­лосом, буд­то речь шла о ве­щах нез­на­читель­ных. Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на со­чувс­твен­но цо­кала язы­ком, Му­хин слу­шал вни­матель­но и вдум­чи­во и ра­за два ти­хонь­ко чис­тил гор­ло, слов­но, по­мимо сво­ей во­ли, был взвол­но­ван рас­ска­зом и чувс­тво­вал ува­жение, да­же не­кото­рую — хо­рошую та­кую — за­висть к че­лове­ку, бесс­траш­но и прос­то заг­ля­нув­ше­му в ли­цо смер­ти. А Ва­ня… Да, те­перь все бы­ло кон­че­но, она не мог­ла не ув­лечь­ся Сму­ровым, — и как пре­лес­тно ее рес­ни­цы рас­став­ля­ли пун­кту­ацию в его ре­чах, ка­кое бы­ло тре­пет­ное мно­гото­чие, ког­да Сму­ров ос­та­новил­ся, как она по­коси­лась на сес­тру, — влаж­ный блеск в сто­рону, — что­бы, ве­ро­ят­но, убе­дить­ся, что та не за­мети­ла ее воз­бужде­ния.

Мол­ча­ние. Му­хин от­крыл пор­тси­гар. Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на су­ет­ли­во спох­ва­тилась, что по­ра звать му­жа чай пить. В две­рях она обер­ну­лась и ска­зала что-то нев­нятное о пи­роге. Ва­ня вско­чила с ди­вана и пос­ле­дова­ла за ней. Му­хин под­нял с по­лу и ос­то­рож­но по­ложил на стол ее пла­точек.

— Дай­те мне од­ну из ва­ших, — ска­зал Сму­ров.

— По­жалуй­ста, — ска­зал Му­хин.

— Ах, у вас все­го од­на ос­та­лась, — ска­зал Сму­ров.

— Бе­рите, бе­рите, — ска­зал Му­хин. — У ме­ня еще есть в паль­то.

— Ан­глий­ские всег­да пах­нут ме­дом, — ска­зал Сму­ров.

— Или чер­носли­вом, — ска­зал Му­хин. — К со­жале­нию, -до­бавил он тем же го­лосом, — в Ял­те вок­за­ла нет.

Это бы­ло не­ожи­дан­но и ужас­но. Чу­дес­ный мыль­ный пу­зырь, си­зо-ра­дуж­ный, с от­ра­жени­ем ок­на на глян­це­витом бо­ку, рас­тет, раз­ду­ва­ет­ся — и вдруг нет его, толь­ко нем­но­го ще­кочу­щей сы­рос­ти пря­мо в ли­цо.

— До ре­волю­ции, — ска­зал Му­хин, пре­рывая не­воз­можное мол­ча­ние, — был, ка­жет­ся, про­ект со­еди­нить же­лез­ной до­рогой Ял­ту и Сим­фе­рополь. Я хо­рошо знаю Ял­ту, не раз там бы­вал. Ска­жите, по­чему вы со­чини­ли всю эту аб­ра­кадаб­ру?

О, да, Сму­ров мог бы еще спас­ти по­ложе­ние, как-ни­будь вы­вер­нуть­ся, но­вым ос­тро­ум­ным вы­мыс­лом или, на­конец, прос­то доб­ро­душ­ной шут­кой под­держать то, что ру­шилось с та­кой тош­нотвор­ной ско­ростью. Но Сму­ров не толь­ко не на­шел­ся — он сде­лал худ­шее, что мог сде­лать. По­низив го­лос, он хрип­ло про­гово­рил:

— Я вас очень про­шу… пусть это ос­та­нет­ся меж­ду на­ми.

Му­хину ста­ло не­лов­ко, он поп­ра­вил пен­сне, хо­тел что-то спро­сить, но зап­нулся, так как в это мгно­вение сес­тры вер­ну­лись. За ча­ем Сму­ров му­читель­но ста­рал­ся ка­зать­ся ве­селым. Но его чер­ный кос­тюм был пот­ре­пан и пят­нист, гал­сту­чек, обыч­но за­вязан­ный так, что­бы в уз­ле скрыть про­тер­тое мес­то, по­казы­вал се­год­ня жал­кую за­зуб­ри­ну, пры­щик на под­бо­род­ке неп­ри­ят­но го­рел сквозь ли­лова­тые ос­татки пуд­ры… Так вот в чем де­ло… Не­уж­то и вправ­ду у Сму­рова нет за­гад­ки и он прос­то мел­кий враль, уже ра­зоб­ла­чен­ный? Так вот в чем де­ло…

Нет, за­гад­ка ос­та­лась. Как-то ве­чером, в дру­гом до­ме, об­раз Сму­рова по­лучил но­вое, не­обык­но­вен­ное раз­ви­тие, ко­торое преж­де толь­ко ед­ва-ед­ва на­меча­лось. В ком­на­те бы­ло ти­хо и тем­но. Ма­лень­кая лам­па в уг­лу бы­ла прик­ры­та га­зетой, и от это­го прос­той га­зет­ный лист при­об­ре­тал уди­витель­ную проз­рачней­шую кра­соту. И вот в этом по­лусум­ра­ке вдруг за­гово­рили о Сму­рове.

На­чалось все с пус­тя­ков. Спер­ва обор­ванные, смут­ные ре­чи, за­тем на­зой­ли­вые на­меки на ка­кого-то ин­же­нера, за­тем страш­ное имя и от­дель­ные сло­ва: кровь… хло­поты… до­воль­но… По­нем­но­гу речь ста­ла связ­ной, и пос­ле крат­ко­го рас­ска­за о ти­хой кон­чи­не от впол­не при­лич­ной бо­лез­ни, стран­но за­вер­шившей ред­кую по сво­ей мер­зости жизнь, ска­зано бы­ло сле­ду­ющее:

— Те­перь я пре­дуп­реждаю. Бой­тесь не­ко­его че­лове­ка. Он идет по мо­им сто­пам. Он сле­дит, за­мани­ва­ет, пре­да­ет. Из-за не­го уже по­гиб­ли мно­гие. Мо­лодой вождь со­бира­ет­ся пе­рей­ти гра­ницу. Бо­евая груп­па. Но се­ти бу­дут рас­став­ле­ны, груп­па по­гиб­нет. Он сле­дит, за­мани­ва­ет, пре­да­ет. Будь­те на­чеку. Бой­тесь ма­лень­ко­го че­лове­ка в чер­ном. Не до­веряй­те скром­ности ви­да. Я го­ворю прав­ду…

— Кто же этот че­ловек? — спро­сил Вай­ншток.

От­вет мед­лил…

— Я про­шу те­бя, Азеф (*4), ска­жи нам, кто этот че­ловек?

Блю­деч­ко сно­ва по­бежа­ло по бук­вам ал­фа­вита, скач­ка­ми, зиг­за­гами. Вай­ншток за­писал, про­чел вслух зна­комое имя.

— Слы­шите? — ска­зал он, об­ра­ща­ясь в са­мый тем­ный угол ком­на­ты. — Хо­рошень­кое де­ло! Вы по­нима­ете, что я это­му ни се­кун­ды не по­верю. Вы не оби­делись, на­де­юсь? И по­чему бы вы оби­делись? Это иног­да не ис­клю­чено на се­ан­сах, что но­сят чушь, — и Вай­ншток не­ес­тес­твен­но рас­сме­ял­ся.

4

По­ложе­ние ста­нови­лось лю­бопыт­ным. Я уже мог нас­чи­тать три ва­ри­ан­та Сму­рова, а под­линник ос­та­вал­ся не­из­вес­тным. Так бы­ва­ет в на­уч­ной сис­те­мати­ке. Дав­ным-дав­но, с ла­кони­чес­ким при­меча­ни­ем «in pratis Westmanniae», Лин­ней опи­сал рас­простра­нен­ный вид днев­ной ба­боч­ки. Про­ходит вре­мя, и, в пох­валь­ном стрем­ле­нии к точ­ности, но­вые ис­сле­дова­тели да­ют наз­ва­ния ра­сам и раз­но­вид­ностям это­го рас­простра­нен­но­го ви­да, так что вско­ре нет ни од­но­го мес­та в Ев­ро­пе, где бы ле­тал ти­пичес­кий вид, а не раз­но­вид­ность, фор­ма, суб­спе­ция. Где тип, где под­линник, где пер­во­об­раз? И вот, на­конец, про­ница­тель­ный эн­то­молог при­водит в про­думан­ном тру­де весь спи­сок наз­ванных форм и при­нима­ет за тип двух­сотлет­ний, выц­ветший, скан­ди­нав­ский эк­зем­пляр, пой­ман­ный Лин­не­ем, и этой ус­ловностью все как буд­то ула­жено.

Вот так и я ре­шил до­копать­ся до сущ­ности Сму­рова, уже по­нимая, что на его об­раз вли­яют кли­мати­чес­кие ус­ло­вия в раз­личных ду­шах, что в хо­лод­ной ду­ше он один, а в цве­тущей ду­ше ок­ра­шен ина­че… Я на­чинал этой иг­рой ув­ле­кать­ся. Сам я от­но­сил­ся к Сму­рову спо­кой­но. Не­кото­рая прис­трастность, ко­торая бы­ла вна­чале, уже сме­нялась прос­то лю­бопытс­твом. За­то я поз­нал но­вое для ме­ня вол­не­ние. Как уче­ному все рав­но, кра­сив ли или нет цвет кры­ла, изя­щен ли или груб ри­сунок на нем, а важ­ны толь­ко ви­довые при­меты, — так и я смот­рел на Сму­рова без эс­те­тичес­ких сод­ро­ганий, но за­то на­ходил ос­трей­шее ощу­щение той сис­те­мати­зации сму­ров­ских ли­чин, ко­торую я бес­печно пред­при­нял.

Ра­бота бы­ла да­леко не лег­кая. Нап­ри­мер, я от­лично знал, что прес­ная Ма­ри­ан­на Ни­кола­ев­на ви­дит в Сму­рове блес­тя­щего и жес­то­кого во­ина, «од­но­го из тех, кто ве­шал нап­ра­во и на­лево», как, под боль­шим сек­ре­том, в ми­нуту от­кро­вен­ности пе­реда­ла мне Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на. Но что­бы точ­но оп­ре­делить этот об­раз, мне нуж­но бы­ло знать всю жизнь Ма­ри­ан­ны Ни­кола­ев­ны, все то по­боч­ное, что ожи­вало в ее ду­ше, ког­да она смот­ре­ла на Сму­рова, дру­гие вос­по­мина­ния, дру­гие слу­чай­ные впе­чат­ле­ния и все те све­товые эф­фекты, ко­торые во всех ду­шах раз­ные. Раз­го­вор с Ев­ге­ни­ей Ев­гень­ев­ной про­ис­хо­дил вско­ре пос­ле отъ­ез­да Ма­ри­ан­ны Ни­кола­ев­ны, — го­вори­ли, что она у­еха­ла в Вар­ша­ву, но под­ра­зуме­валось что-то дру­гое, бы­ли глу­хие не­домол­вки, и вот, зна­чит, Ма­ри­ан­на Ни­кола­ев­на увез­ла с со­бой — и бу­дет хра­нить до кон­ца жиз­ни, — ес­ли ник­то ее не ра­зуве­рит, со­вер­шенно осо­бое пред­став­ле­ние о Сму­рове.

— Ну, а вы, — спро­сил я у Ев­ге­нии Ев­гень­ев­ны, — вы как ду­ма­ете?

— Ах, раз­ве мож­но так сра­зу ска­зать? — от­ве­тила она, и ее ми­лое буль­дожье ли­цо с бар­хатны­ми гла­зами еще бо­лее вы­пучи­лось от улыб­ки.

— Ну, а все-та­ки? — нас­та­ивал я.

— Во-пер­вых, зас­тенчи­вость, — быс­тро про­из­несла она. -Да, да, боль­шая до­ля зас­тенчи­вос­ти. У ме­ня был дво­юрод­ный брат, очень смир­ный и сим­па­тич­ный юно­ша, но, ког­да он вхо­дил в гос­ти­ную, где си­дело мно­го но­вых лю­дей, он вдруг на­чинал пос­висты­вать, что­бы при­дать се­бе та­кой не­зави­симый вид, -нег­ли­же с от­ва­гой.

— Ну, а еще?

— Что же еще… Я ду­маю, впе­чат­ли­тель­ность, боль­шая впе­чат­ли­тель­ность, и за­тем, ко­неч­но, мо­лодость, нез­на­ние лю­дей…

Боль­ше ни­чего нель­зя бы­ло из нее вы­тянуть, и об­раз по­лучал­ся до­воль­но блед­ный, ма­лоп­ривле­катель­ный. Силь­нее же все­го ме­ня за­нима­ла Ва­нина вер­сия Сму­рова. Я ду­мал об этом пос­то­ян­но. И вот, пом­ню, мы все вмес­те выш­ли как-то ве­чером на ули­цу, а ве­чер вы­дал­ся не­удач­ный: ока­залось, что они со­бира­ют­ся в те­атр, и нап­расно я лез к ним на шес­той этаж. От не­чего де­лать я вы­шел их про­водить до так­со­мотор­ной сто­ян­ки. Вдруг за­мечаю, что за­был до­ма клю­чи.

— Ах, у нас две связ­ки, — ска­зала Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на, -по­вез­ло вам, что мы жи­вем в од­ном до­ме. Бе­рите, зав­тра вер­не­те. Спо­кой­ной но­чи.

Я по­шел до­мой, и по до­роге мне яви­лась чу­дес­ная мысль. Мне пред­ста­вил­ся ло­щеный филь­мо­вый хищ­ник, чи­та­ющий тай­ный до­говор или пись­мо, най­ден­ное на чу­жом сто­ле. Мой за­мысел, прав­да, был очень не­четок. Как-то дав­но Сму­ров при­нес Ва­не жел­тую, пят­нистую, чем-то по­хожую на ля­гуш­ку, ор­хи­дею, — и вот мож­но бы­ло вы­яс­нить, не сох­ра­нила ли Ва­ня за­вет­ные ос­танки цвет­ка в за­вет­ном ящи­ке. Как-то раз Сму­ров при­нес Ва­не то­мик Гу­миле­ва, пев­ца му­жес­твен­ности, и не ле­жит ли книж­ка на ноч­ном сто­лике. И бы­ла фо­тог­ра­фия, сня­тая при вспыш­ке маг­ния, где Сму­ров вы­шел ве­лико­леп­но, — очень блед­ным, с под­ня­той бровью, слег­ка в про­филь, — и ря­дом Ва­ня, а Му­хин — на зад­нем пла­не. Да и во­об­ще, ма­ло ли что мож­но от­крыть… Ре­шив, что, ес­ли встре­чу гор­ничную, очень, кста­ти ска­зать, хо­рошень­кую де­вицу, -объ­яс­ню, что при­шел от­дать клю­чи, я ти­хохонь­ко от­пер дверь и на цы­поч­ках свер­нул в зна­комую гос­ти­ную.

За­бав­но зас­тать чу­жую ком­на­ту врас­плох. Ме­бель, ког­да я вклю­чил свет, оце­пене­ла от удив­ле­ния. На сто­ле ле­жало пись­мо, — опус­то­шен­ный кон­верт, — как ста­рая не­нуж­ная мать — и лис­ток, в си­дячем по­ложе­нии, как боль­шое ди­тя. Но жад­ность, тре­пет, стре­митель­ное дви­жение ру­ки — все это ока­залось не к мес­ту. Пись­мо бы­ло от не­из­вес­тно­го мне ли­ца, от ка­кого-то дя­ди Па­ши. Ни од­но­го на­мека на Сму­рова. И ес­ли это был шифр, то все рав­но клю­ча я не знал… Я пе­репор­хнул в сто­ловую. Изюм и оре­хи в ва­зе и ря­дом, на бу­фете же, рас­плас­танная, нич­ком ле­жащая кни­га, — прик­лю­чения ка­кой-то рус­ской де­вицы Ари­ад­ны. Даль­ше, в Ва­ниной спаль­не, бы­ло хо­лод­но от рас­кры­того ок­на, и стран­но бы­ло гля­деть на кру­жев­ной убор пос­те­ли и на ту­алет­ный ал­тарь, где мис­ти­чес­ки блес­те­ло гра­неное стек­ло. Ор­хи­деи ниг­де не ока­залось, но за­то к стол­би­ку лам­пы бы­ла прис­ло­нена фо­тог­ра­фия. Ее снял Ро­ман Бог­да­нович при вспыш­ке маг­ния, за ней уз­кое ли­цо Му­хина, а сле­ва от Ва­ни чер­ный ло­коть, — все, что ос­та­лось от сре­зан­но­го Сму­рова. Ули­ка по­рази­тель­ная! На Ва­ниной кру­жев­ной по­душ­ке вдруг по­яви­лась звез­до­об­разная мяг­кая впа­дина — след от уда­ра мо­его ку­лака, и вот я уже был в сто­ловой и, еще вздра­гивая, по­жирал изюм. Тут я вспом­нил сек­ре­тер­чик в гос­ти­ной и без­звуч­но к не­му под­бе­жал. Но в это мгно­вение до­нес­лось с па­рад­ной две­ри ме­тал­ли­чес­кое ер­занье клю­ча. Я стал пос­пешно от­сту­пать, по­вора­чивая за со­бой вык­лю­чате­ли, и вот -ока­зал­ся в ма­лень­кой, шел­ко­вой ком­натке, смеж­ной со сто­ловой. По­шарив в тем­но­те, я на­тол­кнул­ся на от­то­ман­ку и лег плаш­мя, слов­но за­шел и вздрем­нул.

Меж тем из при­хожей заз­ву­чали го­лоса — обе­их сес­тер и Хру­щова. Не­уже­ли мое бес­плот­ное пор­ха­ние по ком­на­там про­дол­жа­лось три ча­са? Там ус­пе­ли сыг­рать пь­есу, а тут че­ловек толь­ко про­бежал­ся че­рез три ком­на­ты… Не­уже­ли же це­лый час я ду­мал над пись­мом в гос­ти­ной, це­лый час над кни­гой в сто­ловой, це­лый час над сним­ком в стран­ной прох­ла­де спаль­ни?.. Ни­чего не бы­ло об­ще­го меж­ду мо­им вре­менем и чу­жим.

Хру­щов, ве­ро­ят­но, сра­зу по­шел спать, так как в сто­ловую сес­тры вош­ли од­не. Дверь из мо­ей шел­ко­вой ть­мы бы­ла неп­лотно прик­ры­та: яр­кая щель. Я ве­рил, что сей­час уз­наю о Сму­рове все, что хо­чу.

— …но до­воль­но уто­митель­но, — ска­зала Ва­ня и ти­хо за­оха­ла, вы­ражая для ме­ня в зву­ках зе­воту.

— Дай маль­цби­ру, чаю не нуж­но. — Лег­ко шар­кнул стул, прид­ви­га­емый к сто­лу.

Дол­гое мол­ча­ние. По­том го­лос Ев­ге­нии Ев­гень­ев­ны, — так близ­ко, что я с опас­кой по­косил­ся на све­товую щель.

— …глав­ное, пус­кай он пос­та­вит свои ус­ло­вия. Это глав­ное. Не знаю, мне это пас­ти­ла не нра­вит­ся.

Опять мол­ча­ние.

— Хо­рошо, я ему ска­жу, — ска­зала Ва­ня. Заз­ве­нело что-то, упа­ла, что ли, ло­жеч­ка, и сно­ва — длин­ная па­уза.

— Пос­мотри, — ска­зала Ва­ня и ус­мехну­лась.

— Что это, из де­рева? — спро­сила сес­тра.

— Не знаю, — ска­зала Ва­ня и ус­мехну­лась опять.

По­годя зев­ну­ла Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на, еще у­ют­нее, чем Ва­ня.

И все. Они си­дели еще до­воль­но дол­го, чем-то звя­кали, щел­ка­ли щип­цы и со сту­ком ло­жились на ска­терть, но раз­го­воров боль­ше не бы­ло. За­тем опять зад­ви­гались стулья, Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на вя­ло про­гово­рила:

— Ах, это мож­но так ос­та­вить, — и див­ная щель, от ко­торой я столь мно­гого ждал, вне­зап­но по­гас­ла. Где-то стук­ну­ла дверь, да­лекий Ва­нин го­лос что-то ска­зал, уже не­раз­борчи­во, -и за­тем ти­шина, тем­но­та. Я еще по­лежал на от­то­ман­ке и вдруг за­метил, что уже рас­свет, и тог­да ос­то­рож­но выб­рался на лес­тни­цу, вер­нулся к се­бе.

Я пред­став­лял се­бе до­воль­но жи­во, как Ва­ня ма­лень­ки­ми нож­ни­цами от­хва­тыва­ла не­нуж­но­го ей Сму­рова. Но мог­ло быть и дру­гое: иног­да от­ре­за­ют, что­бы об­ра­мить от­дель­но. И вот -что­бы под­твер­дить эту пос­леднюю до­гад­ку — со­вер­шенно не­ожи­дан­но явил­ся из Мюн­хе­на дя­дя Па­ша. Он ехал в Лон­дон к бра­ту и про­был в Бер­ли­не все­го два дня. Пле­мян­ниц сво­их он очень дав­но не ви­дел и был скло­нен вспо­минать, как Ва­ня буд­то бы хо­дила под сто­лом и как он — за это хож­де­ние, ве­ро­ят­но, -пе­реки­дывал ее че­рез ко­лено и шле­пал. На пер­вый взгляд этот дя­дя Па­ша ка­зал­ся бод­рым пя­тиде­сяти­лет­ним муж­чи­ной, но сто­ило толь­ко вгля­деть­ся поп­ристаль­нее, и он у вас на гла­зах раз­ру­шал­ся. Бы­ло ему не пять­де­сят, а семь­де­сят, и ни­чего нель­зя бы­ло се­бе пред­ста­вить ужас­нее, чем эта смесь мо­ложа­вос­ти и дрях­лости. Ве­селень­кий, го­вор­ли­вый труп в си­нем кос­тю­ме, с пер­хотью на пле­чах, очень бро­вас­тый, с бри­тым под­бо­род­ком и с за­меча­тель­ны­ми кус­та­ми в ноз­дрях, — дя­дя Па­ша был под­ви­жен, шу­мен и лю­боз­на­телен.

В пер­вое свое по­яв­ле­ние он гром­ким ше­потом расс­пра­шивал Ев­ге­нию Ев­гень­ев­ну про каж­до­го гос­тя и не стес­ня­ясь ты­кал то ту­да, то сю­да ука­затель­ным паль­цем с блед­но-ли­ловым, чу­довищ­но длин­ным ног­тем. А на сле­ду­ющий день про­изош­ло од­но из тех сов­па­дений, ко­торые по­чему-то так час­ты, ибо есть ка­кой-то без­вкус­ный, озор­ной рок, вро­де вай­ншто­ков­ско­го Абу­ма, ко­торый вас зас­тавля­ет в пер­вый день при­ез­да до­мой встре­тить че­лове­ка, быв­ше­го ва­шим слу­чай­ным спут­ни­ком в ва­гоне. Чувс­твуя уже нес­коль­ко дней стран­ное не­удобс­тво в прос­тре­лен­ной гру­ди, слов­но сквоз­няк, я от­пра­вил­ся к рус­ско­му док­то­ру, и в при­ем­ной си­дел, ко­неч­но, дя­дя Па­ша. По­ка я раз­ду­мывал, по­дой­ти к не­му или нет (по­лагая, что со вче­раш­не­го ве­чера он ус­пел за­быть и ли­цо мое, и фа­милию), этот дрях­лый бол­тун, бо­яв­ший­ся ута­ить кру­пицу зер­на из зак­ро­мов опы­та, раз­го­ворил­ся с нез­на­комой ему по­жилой да­мой, пад­кой, оче­вид­но, до вся­кой чу­жой ду­ши. Сна­чала я за раз­го­вором не сле­дил, но вдруг имя Сму­рова зас­та­вило ме­ня встре­пенуть­ся. То, что я уз­нал из тор­жес­твен­ных и пош­лых слов дя­ди Па­ши, бы­ло так важ­но, что, ког­да он на­конец ис­чез за док­тор­ской дверью, я сра­зу ушел, не до­жида­ясь оче­реди, и при­том со­вер­шенно бес­созна­тель­но — слов­но я к док­то­ру при­шел толь­ко для то­го, что­бы пос­лу­шать дя­дю Па­шу: окон­чи­лось пред­став­ле­ние, и я ушел. «Во­об­ра­зите, — рас­ска­зывал дя­дя Па­ша. — Из ма­лют­ки выш­ла нас­то­ящая ро­за. Я, ста­рый во­робей, и сра­зу смек­нул, есть ка­валер. Вот Же­неч­ка мне и го­ворит, это боль­шой, дя­дя Па­ша, сек­рет, не нуж­но раз­гла­шать, но она дав­но влюб­ле­на в это­го са­мого Сму­рова. Ну, мое де­ло, ко­неч­но, сто­рона. Сму­ров так Сму­ров. Но смеш­но по­думать: я, бы­вало, эту дев­чонку — раз-раз! — по го­лень­ким яго­дицам, а те­перь — гладь, и не­вес­та. Пря­мо мо­лит­ся на не­го. Ну, что же, мы с ва­ми, су­дары­ня, по­жили, -пус­кай и дру­гие…»

Итак — свер­ши­лось. Сму­ров лю­бим. Оче­вид­но, Ва­ня, бли­зору­кая, но чут­кая Ва­ня, раз­гля­дела что-то не­обыч­ное в Сму­рове, по­няла что-то в нем, его ти­хость ее не об­ма­нула. Ве­чером то­го же дня Сму­ров был осо­бен­но тих и скро­мен. Но те­перь, ког­да наб­лю­дате­лю бы­ло яс­но, ка­кое счастье над Сму­ровым стряс­лось, — имен­но стряс­лось, ибо есть та­кое счастье, ко­торое по си­ле сво­ей, по ура­ган­но­му гу­лу, по­хоже на ка­тас­тро­фу, -те­перь мож­но бы­ло раз­гля­деть не­кий тре­пет в его ти­хос­ти, не­кий ру­мянец ра­дос­ти сквозь его за­гадоч­ную блед­ность, и, Бо­же мой, как он смот­рел на Ва­ню! Она опус­ка­ла рес­ни­цы, ноз­дри у нее вздра­гива­ли, она да­же по­кусы­вала гу­бы, скры­вая от всех свои пре­лес­тные чувс­тва. В этот ве­чер, ка­залось, что-то дол­жно раз­ре­шить­ся.

Бед­но­го Му­хина не бы­ло. Хру­щов то­же от­сутс­тво­вал. За­то Ро­ман Бог­да­нович (на­бирав­ший ма­тери­ал для днев­ни­ка, ко­торый он еже­недель­но, со ста­роде­вичь­ей ак­ку­рат­ностью, по­сылал в ви­де пи­сем при­яте­лю в Ре­вель), был в тот ве­чер зву­чен и на­вяз­чив. Сес­тры, как всег­да, си­дели на ди­ване. Сму­ров сто­ял, об­ло­котив­шись о ро­яль, и смот­рел, смот­рел на глад­кий Ва­нин про­бор, на смуг­ло-ро­зовые ще­ки… Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на нес­коль­ко раз вска­кива­ла и вы­совы­валась в ок­но: дол­жен был прий­ти поп­ро­щать­ся дя­дя Па­ша, и она хо­тела неп­ре­мен­но под­нять его на лиф­те.

— Я его обо­жаю, — сме­ясь го­вори­ла она. — Он ужас­ный чу­дак. Вот уви­дите, он ни за что не поз­во­лит, что­бы его по­еха­ли про­вожать.

— Вы иг­ра­ете? — лю­без­но спро­сил Сму­рова Ро­ман Бог­да­нович, мно­гоз­на­читель­но ко­сясь на ро­яль.

— Иг­рал ког­да-то, — спо­кой­но от­ве­тил Сму­ров, под­нял крыш­ку, меч­та­тель­но пос­мотрел на ос­кал кла­ви­ату­ры и опус­тил крыш­ку опять.

— Я люб­лю му­зыку, — кон­фи­ден­ци­аль­но со­об­щил Ро­ман Бог­да­нович. — Пом­нится, ког­да я был сту­ден­том…

— Му­зыка, — ска­зал Сму­ров, по­высив го­лос, — иног­да вы­ража­ет то, что в сло­вах не­выра­зимо. В этом смыс­ле и тай­на му­зыки.

— Вот он, — крик­ну­ла Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на и вы­бежа­ла из ком­на­ты.

— А вы, Вар­ва­ра Ев­гень­ев­на? — гру­бым и туч­ным сво­им го­лосом спро­сил Ро­ман Бог­да­нович. — Вы — пер­ста­ми лег­ки­ми, как сон (*5), а? Ну, что-ни­будь… Ка­кую-ни­будь ри­тур­неллу.

Ва­ня за­мота­ла го­ловой и как бы нах­му­рилась, но тот­час прыс­ну­ла со сме­ху и скло­нила ли­цо. Она сме­ялась, вер­но, над тем, что вот — ка­кой-то чур­бан пред­ла­га­ет ей сесть за ро­яль, ког­да и так вся ее ду­ша гре­мит и пе­рели­ва­ет­ся. В эту ми­нуту мож­но бы­ло ви­деть на ли­це у Сму­рова со­вер­шенно не­ис­то­вое же­лание, что­бы лифт с Ев­ге­ни­ей Ев­гень­ев­ной и дя­дей Па­шей на­веки зас­трял, что­бы Ро­ман Бог­да­нович про­валил­ся пря­мо в пасть к си­нему пер­сид­ско­му ль­ву, выт­канно­му на ков­ре, и, глав­ное, что­бы ис­чез я, — этот хо­лод­ный, нас­той­чи­вый, не­уто­мимый наб­лю­датель.

Но уже в при­хожей смор­кался и пос­ме­ивал­ся дя­дя Па­ша: вот он во­шел и ос­та­новил­ся на по­роге, глу­по улы­ба­ясь и по­тирая ру­ки.

— Же­нич­ка, — ска­зал он, — а я ведь здесь, ка­жет­ся, ни­кого не знаю. Поз­на­комь, поз­на­комь.

— Ах ты, Гос­по­ди, — ска­зала Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на, — да ведь это ва­ша пле­мян­ни­ца.

— Как же, как же, — ска­зал дя­дя Па­ша и до­бавил что-то воз­му­титель­ное о бар­хатных щеч­ках.

— Ос­таль­ных он, ве­ро­ят­но, то­же не уз­на­ет, — вздох­ну­ла Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на и гром­ко ста­ла нас пред­став­лять.

— Сму­ров! — вос­клик­нул дя­дя Па­ша, и бро­ви его за­щети­нились. — Ну, Сму­рова-то я уже хо­рошо знаю. Счас­тли­вец, счас­тли­вец, — лу­каво про­дол­жал он, ощу­пывая Сму­рова ру­ки и пле­чи, — как не знать… Мы зна­ем все… Од­но ска­жу: бе­рите ее! Это дар не­бес. Будь­те счас­тли­вы, мои де­ти…

Он по­вер­нулся к Ва­не, но та, при­жав ском­канный пла­точек ко рту, вы­бежа­ла из ком­на­ты. Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на, из­дав стран­ный звук, пос­пешно пос­ле­дова­ла за ней. Дя­дя Па­ша, од­на­ко, не за­метил, как не­ос­то­рож­ной сво­ей вы­ход­кой, не­пере­носи­мой для неж­ной ду­ши, до­вел Ва­ню до слез. Ро­ман Бог­да­нович вы­тара­щил гла­за и с боль­шим лю­бопытс­твом раз­гля­дывал Сму­рова, ко­торый -ка­кие бы чувс­тва он ни ис­пы­тывал — дер­жался прек­расно.

— Лю­бовь — боль­шая вещь, ска­зал дя­дя Па­ша, и Сму­ров веж­ли­во улыб­нулся. — Эта де­вуш­ка — клад. Вы ведь мо­лодой ин­же­нер, не прав­да ли? Ра­бота кле­ит­ся?

Сму­ров, не вда­ва­ясь в под­робнос­ти, ска­зал, что за­раба­тыва­ет хо­рошо. Ро­ман Бог­да­нович вдруг хлоп­нул се­бя по ко­лен­кам и по­баг­ро­вел.

— Я вот по­гово­рю о вас в Лон­до­не, — ска­зал дя­дя Па­ша. -У ме­ня мно­го свя­зей. Да, я еду, я еду. И да­же сей­час.

И не­обык­но­вен­ный этот ста­рик, пос­мотрев на ча­сы, про­тянул нам ру­ки, и Сму­ров, от из­бытка счастья, не­ожи­дан­но с ним об­нялся.

— Ну и де­ла… Вот чуд­ной! — ска­зал Ро­ман Бог­да­нович, ког­да дверь за дя­дей Па­шей зах­лопну­лась.

В гос­ти­ную вер­ну­лась Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на.

— Где он? — спро­сила она с не­до­уме­ни­ем и, уз­нав, что он скрыл­ся, за­бес­по­ко­илась о том, что дверь вни­зу за­пер­та. Она по­бежа­ла на лес­тни­цу, но дя­дя Па­ша ис­чез, — и бы­ло что-то ма­гичес­кое в его ис­чезно­вении.

Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на быс­тро по­дош­ла к Сму­рову.

— По­жалуй­ста, прос­ти­те мо­его дя­дю, — за­гово­рила она. -Я име­ла глу­пость рас­ска­зать ему про Ва­ню и Му­хина. Он, оче­вид­но, пе­репу­тал фа­милии. Я спер­ва со­вер­шенно не ду­мала, что он та­кой га­га…

— А я слу­шал и ду­мал, что с ума схо­жу, — вста­вил Ро­ман Бог­да­нович, раз­во­дя ру­ками.

— Ну, пе­рес­тань­те, Сму­ров, пе­рес­тань­те, — про­дол­жа­ла Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на. — Что с ва­ми? Не на­до так при­нимать это к сер­дцу. Ведь тут ни­чего нет обид­но­го для вас.

— Я ни­чего, я прос­то не знал, — хрип­ло ска­зал Сму­ров.

— Ну как — не зна­ли! Все зна­ют… Это уже столь­ко вре­мени длит­ся. Да-да, они обо­жа­ют друг дру­га. Поч­ти уже два го­да. Слу­шай­те, что я вам рас­ска­жу про дя­дю Па­шу: од­нажды -еще ког­да он был срав­ни­тель­но мо­лод — нет, вы не от­во­рачи­вай­тесь, это очень ин­те­рес­но, — ког­да он был срав­ни­тель­но мо­лод — шел он как-то по Нев­ско­му…

5

Да­лее сле­ду­ет ко­рот­кая по­ра, ког­да я пе­рес­тал наб­лю­дать за Сму­ровым, отя­желел, одел­ся преж­ней плотью, слов­но дей­стви­тель­но вся эта жизнь вок­руг ме­ня бы­ла не иг­рой мо­его во­об­ра­жения, а сам я в ней учас­тво­вал те­лом и ду­шой. Ес­ли ты не лю­бим, но не зна­ешь в точ­ности, лю­бим ли воз­можный со­пер­ник, — а ес­ли их нес­коль­ко, не зна­ешь, ко­торый из них счас­тли­вее те­бя, — ес­ли на­ходишь­ся в том ис­полнен­ном на­деж­дой не­веде­нии, ког­да рас­то­ча­ешь на до­гад­ки не­выно­симое ина­че вол­не­ние, — тог­да все хо­рошо, мож­но жить. Но бе­да, ког­да имя на­конец наз­ва­но, и это имя не твое. Ведь она бы­ла оча­рова­тель­на до слез, во мне под­ни­малась со сто­ном ужас­ная со­леная ночь при вся­кой мыс­ли о ней. Ее бар­хатное ли­цо, бли­зору­кие гла­за, неж­ные гу­бы, ко­торые на мо­розе сох­ли и при­пуха­ли и как бы ли­няли по кра­ям, рас­плы­ва­ясь ли­хора­доч­ной ро­зова­тостью, тре­бовав­шей прох­ла­ды коль­дкре­ма, ее яр­кие платья и круп­ные ко­лени, ко­торые нес­терпи­мо тес­но сдви­гались, ког­да она, иг­рая с на­ми в ду­рач­ки, нак­ло­няла чер­ную шел­ко­вую го­лову над кар­та­ми, и ру­ки ее, гру­бова­тые и хо­лод­ные, ко­торые осо­бен­но силь­но хо­телось тро­гать и це­ловать, — да, все в ней бы­ло му­читель­но и как-то не­поп­ра­вимо… И толь­ко во сне, об­ли­ва­ясь сле­зами, я ее на­конец об­ни­мал и чувс­тво­вал под гу­бами ее шею и впа­дину у пле­ча, — но она всег­да вы­рыва­лась, и я про­сыпал­ся, еще всхли­пывая. Что мне бы­ло до то­го, глу­па ли она или ум­на, и ка­кое у нее бы­ло детс­тво, и ка­кие она чи­тала кни­ги, и что она ду­ма­ет о ми­ре, -я ни­чего тол­ком не знал, ос­леплен­ный той жгу­чей пре­лестью, ко­торая все за­меня­ет и все оп­равды­ва­ет и ко­торую, в от­ли­чие от ду­ши че­лове­ка, час­то дос­тупной на­шему об­ла­данию, ни­как нель­зя се­бе прис­во­ить, как нель­зя к иму­щес­тву сво­ему при­об­щить яр­кость об­ла­ков в вет­ре­ный ве­чер или за­пах цвет­ка, ко­торый тя­нешь, тя­нешь до оду­ри нап­ря­жен­ны­ми ноз­дря­ми и ни­ког­да не мо­жешь до кон­ца вы­тянуть из вен­чи­ка. Как-то, на Рож­дес­тве, пе­ред ба­лом, на ко­торый они все шли без ме­ня, я уви­дел меж­ду двух две­рей в зер­каль­ном прос­ве­те, как сес­тра пуд­рит ей об­на­жен­ные ло­пат­ки, а в дру­гой раз я за­метил у них в ван­ной ком­на­те осо­бую та­кую дам­скую се­точ­ку для под­дер­жки гру­ди, и это бы­ли для ме­ня из­ну­ритель­ные со­бытия, ко­торые страш­но и слад­ко вли­яли на мои сны. Но дол­жен приз­нать­ся: ни ра­зу во сне я не по­шел даль­ше без­на­деж­но­го по­целуя (я сам не по­нимаю, по­чему я так всег­да пла­кал, ког­да мы встре­чались во сне). То, что мне нуж­но бы­ло от Ва­ни, я все рав­но ни­ког­да бы не мог взять се­бе в веч­ное свое поль­зо­вание и об­ла­дание, как нель­зя об­ла­дать ок­раской об­ла­ка или за­пахом цвет­ка. И толь­ко ког­да я на­конец по­нял, что все рав­но мое же­лание не­уто­лимо и что Ва­ня все­цело соз­да­на мной, я ус­по­ко­ил­ся, при­вык­нув к сво­ему вол­не­нию и отыс­кав в нем всю ту сла­дость, ко­торую во­об­ще мо­жет че­ловек взять от люб­ви.

Пос­те­пен­но я на­чал сно­ва за­нимать­ся Сму­ровым. Меж­ду про­чим, ока­залось, что, нес­мотря на свое не­рав­но­душие к Ва­не, Сму­ров под шу­мок об­лю­бовал гор­ничную Хру­щовых, во­сем­надца­тилет­нюю де­вицу, очень прив­ле­катель­ную сон­ным вы­раже­ни­ем глаз. Са­ма-то она вов­се не бы­ла сон­ной: смеш­но по­думать, до ка­ких раз­врат­ных и иг­ри­вых ухищ­ре­ний до­ходи­ла эта скром­ная де­вица — Грет­хен или Гиль­да, не пом­ню, — ког­да дверь бы­ла за­пер­та на ключ и поч­ти го­лая лам­почка на ви­сячем шну­ре оза­ряла фо­тог­ра­фию мо­лод­ца в ти­роль­ской шля­пе и яб­ло­ко с бар­ско­го сто­ла. Об этом Сму­ров под­робно и не без не­кото­рой гор­дости рас­ска­зал Вай­ншто­ку, ко­торый, не­нави­дя иг­ри­вые ис­то­рии, крас­но­речи­во ис­пускал силь­ное «фу», ког­да слы­шал саль­ность. По­тому-то ему осо­бен­но охот­но та­кие ве­щи и рас­ска­зыва­ли.

Сму­ров про­никал к ней чер­ным хо­дом, ос­та­вал­ся у нее дол­го, и. по-ви­димо­му, Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на од­нажды что-то за­мети­ла, -пос­пешное дви­жение в глу­бине ко­ридо­ра или глу­хой смех за дверью, ибо сер­ди­то по­гова­рива­ла о том, что Гиль­да (или Грет­хен) за­вела се­бе по­жар­но­го. Сму­ров при этом са­модо­воль­но по­каш­ли­вал, — а ког­да гор­ничная, опус­тив пре­лес­тные, мут­ные гла­за, про­ходи­ла по ком­на­те с под­но­сом, ко­торый мед­ленно и ос­то­рож­но ста­вила на стол, пос­ле че­го сон­но поп­равля­ла на вис­ке прядь и сон­но уда­лялась, он по­тирал ру­ки, слов­но го­товясь ска­зать речь, и нев­по­пад улы­бал­ся. Рас­ска­зы о том, ка­кое это удо­воль­ствие смот­реть, как прис­лу­жива­ет гор­ничная, с ко­торой так не­дав­но, мяг­ко то­пая бо­сыми но­гами, тан­це­вал в уз­кой ее ком­натке под от­да­лен­ный звук грам­мо­фона, до­носив­ший­ся с гос­под­ской по­лови­ны, зас­тавля­ли Вай­ншто­ка мор­щить­ся и от­пле­вывать­ся.

— Аван­тю­рист, — го­ворил он, — аван­тю­рист. Дон-Жу­ан, Ка­зано­ва (*6).

Про се­бя же он, не­сом­ненно, на­зывал Сму­рова тем­ной лич­ностью и ждал от лег­ко­го сто­лика, в ко­тором ер­зал дух Азе­фа, но­вых важ­ных от­кро­вений.

Но этот об­раз Сму­рова уже ма­ло ме­ня ин­те­ресо­вал, он был об­ре­чен на мед­ленное ос­ты­вание, по от­сутс­твию улик, лю­без­ных сер­дцу Вай­ншто­ка. За­гадоч­ность, ко­неч­но, ос­та­валась, и мож­но се­бе пред­ста­вить, как че­рез нес­коль­ко лет, в дру­гом го­роде, Вай­ншток бу­дет всколь­зь упо­минать о стран­ном че­лове­ке, ко­торый не­ког­да слу­жил у не­го в при­каз­чи­ках, а те­перь Бог весть ку­да дел­ся.

— Да, стран­ная фи­гура, — за­дум­чи­во бу­дет го­ворить Вай­ншток, — Это был че­ловек, сот­канный из не­домол­вок и скры­ва­ющий ка­кую-то тай­ну. Он мог обес­честить де­вуш­ку… Кем он был пос­лан и за кем сле­дил — труд­но ска­зать. Но из од­но­го вер­но­го ис­точни­ка… Впро­чем, я ни­чего не хо­чу го­ворить.

Го­раз­до за­нима­тель­нее был об­раз Сму­рова в пред­став­ле­нии Грет­хен (или Гиль­ды). Как-то в ян­ва­ре ис­чезли из Ва­нино­го шка­па но­вые шел­ко­вые чул­ки, и тот­час все вспом­ни­ли мно­жес­тво мел­ких про­паж: мар­ку сда­чи, ос­тавлен­ную на сто­ле и, как шаш­ку, фук­ну­тую; стек­лянную пуд­ре­ницу, «бе­жав­шую из не­сес­се­ра», как сос­трил Хру­щов; шел­ко­вый пла­ток, очень по­чему-то лю­бимый, — «и ку­да ты мог­ла его су­нуть»… А од­нажды Сму­ров явил­ся в си­нем гал­сту­ке, яр­ко-си­нем с пав­линь­им пе­рели­вом, — и Хру­щов за­мор­гал и ска­зал, что у не­го был точь-в-точь та­кой же гал­стук, на что Сму­ров не­лепо сму­тил­ся и боль­ше ни­ког­да это­го гал­сту­ка не но­сил. Но, ко­неч­но, ни­кому не приш­ло в го­лову, что эта ду­ра, ук­рав гал­стук (она, кста­ти, го­вори­ла, что «гал­стук луч­шее ук­ра­шение муж­чи­ны»), по­дари­ла его — по ма­шиналь­ной при­выч­ке -оче­ред­но­му сво­ему дру­гу, о чем с го­речью Сму­ров по­вес­тво­вал Вай­ншто­ку. И не на этом она по­палась, а по­палась, ког­да Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на, в ее от­сутс­твие зай­дя к ней в ком­на­ту, наш­ла у нее в ко­моде кол­лекцию зна­комых ве­щей, вос­крес­ших из мер­твых. И вот Грет­хен (или Гиль­да) вы­еха­ла в не­из­вес­тном нап­равле­нии, и Сму­ров не­кото­рое вре­мя ее ра­зыс­ки­вал, но по­том бро­сил и приз­нался Вай­ншто­ку, что хо­рошень­ко­го по­нем­ножку. И ве­чером Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на рас­ска­зала, что уз­на­ла от швей­ца­рихи не­обык­но­вен­ные ве­щи.

— Не по­жар­ный, вов­се не по­жар­ный, — сме­ясь го­вори­ла Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на, — а инос­тран­ный по­эт, как это пре­лес­тно… У инос­тран­ца-по­эта бы­ла нес­час­тная лю­бовь и ро­довое по­местье ве­личи­ной с Гер­ма­нию, но ему бы­ло зап­ре­щено вер­нуть­ся вос­во­яси, как это пре­лес­тно… Жал­ко, швей­ца­риха не спро­сила фа­милью, на­вер­ное рус­ский, я да­же по­доз­ре­ваю, что это кто-ни­будь, кто бы­ва­ет у нас, — вот, нап­ри­мер, этот прош­ло­год­ний, ну этот же, ро­ковой брю­нет, как его…

— Я знаю, ко­го ты ду­ма­ешь, — вста­вила Ва­ня. — Ты ду­ма­ешь — Корф.

— А мо­жет быть, кто-ни­будь дру­гой, — про­дол­жа­ла Ев­ге­ния Ев­гень­ев­на. — Нет, гос­по­да, это так пре­лес­тно! Пол­ный ду­ши муж­чи­на, ду­хов­ный муж­чи­на, го­ворит швей­ца­риха. С ума мож­но сой­ти…

— Я все это неп­ре­мен­но за­пишу, — ска­зал сдоб­ным го­лосом Ро­ман Бог­да­нович, — Мой ре­вель­ский при­ятель по­лучит на этот раз ин­те­рес­ней­шее пись­мо.

— Не­уже­ли вам не при­еда­ет­ся, — спро­сила Ва­ня. — Я нес­коль­ко раз по­том пе­речи­тыва­ла, и по­том бы­ло стыд­но за на­писан­ное.

— Нет, по­чему же, — про­тянул Ро­ман Бог­да­нович. — Ес­ли пи­сать об­сто­ятель­но и пос­то­ян­но, то де­ла­ет­ся при­ят­ное чувс­тво, чувс­тво са­мосох­ра­нения, так ска­зать, всю свою жизнь сох­ра­ня­ешь, и впос­ледс­твии чте­ние не ли­шено лю­бопытс­тва. Вас я, нап­ри­мер, опи­сал, как дай Бог опи­сать кад­ро­вому пи­сате­лю. Тут чер­точку, там чер­точку — и по­лучи­лась пол­ная кар­ти­на…

— Ах, по­кажи­те, — ска­зала Ва­ня.

— Не мо­гу, — с улыб­кой от­ве­тил Ро­ман Бог­да­нович.

— Ну по­кажи­те Же­нич­ке, — ска­зала Ва­ня.

— Не мо­гу, — хо­тел бы, да не мо­гу. Мой ре­вель­ский при­ятель скла­дыва­ет у се­бя ру­копи­си по ме­ре их по­луче­ния, и ко­пий я на­роч­но не ос­тавляю, что­бы не бы­ло соб­лазна пос­тфак­тум под­прав­лять, вы­чер­ки­вать и так да­лее. И ког­да-ни­будь, ког­да Ро­ман Бог­да­нович бу­дет очень стар, ся­дет Ро­ман Бог­да­нович за стол и нач­нет пе­речи­тывать свою жизнь. Вот для ко­го я пи­шу -для бу­дуще­го ста­рика с рож­дес­твенской бо­родой… И ес­ли я тог­да най­ду, что жизнь бы­ла бо­гатая, цен­ная, то ос­тавлю ме­му­ары по­том­кам в на­зида­ние.

— А ес­ли все ерун­да? — спро­сила Ва­ня.

— Ко­му ерун­да, ко­му нет, — до­воль­но кис­ло от­ве­тил Ро­ман Бог­да­нович.

Ме­ня дав­но уже за­нима­ла и нес­коль­ко тре­вожи­ла мысль об этом эпис­то­ляр­ном днев­ни­ке. Пос­те­пен­но же­лание про­честь хоть один от­ры­вок ста­ло страс­тным тер­за­ни­ем, еже­минут­ной мо­ей за­ботой. Я не сом­не­вал­ся, что в этих за­писях изоб­ра­жен Сму­ров. Я знал, что очень час­то пус­той днев­ник о бе­седах, о по­пуга­ях со­седа и о том, что бы­ло к зав­тра­ку в то пас­мурный день, ког­да, ска­жем, каз­ни­ли ко­роля, — я знал, что та­кие пус­тые за­писи час­то жи­вут сот­ни лет и что чи­та­ешь их с удо­воль­стви­ем, — ра­ди прив­ку­са ста­рины, ра­ди наз­ва­ния блю­да, ра­ди фес­ти­валь­но­го прос­то­ра там, где ны­не тес­но от боль­ших до­мов. Да и кро­ме то­го, не­ред­ко слу­ча­ет­ся, что сам ав­тор, при жиз­ни сво­ей не за­мечен­ный, ока­зыва­ет­ся че­рез двес­ти лет прек­расным пи­сате­лем, уме­ющим ста­ромод­но лег­ким при­кос­но­вени­ем пе­ра уве­кове­чить ка­кой-ни­будь воз­душный пей­заж, дре­моту в ди­лижан­се, при­чуды зна­комо­го… От од­ной мыс­ли, что об­раз Сму­рова мо­жет быть так проч­но, так на­дол­го за­печат­лен, ме­ня прох­ва­тывал оз­ноб, я ша­лел от же­лания, на­до бы­ло мне во что бы то ни ста­ло про­сунуть­ся приз­ра­ком меж­ду Ро­маном Бог­да­нови­чем и его ре­вель­ским дру­гом. Бо­гатый не­кото­рым опы­том, я впол­не был го­тов к то­му, что об­раз Сму­рова, пред­назна­чен­ный, быть мо­жет, жить бес­смертно, на ра­дость кни­гоче­ям, ока­жет­ся для ме­ня сюр­при­зом, но са­мое же­лание об­ла­дать этой тай­ной, уви­деть Сму­рова в бу­дущих ве­ках так ме­ня ос­лепля­ло, что ни­какое ра­зоча­рова­ние не бы­ло страш­но, и я толь­ко бо­ял­ся од­но­го — дли­тель­ной и кро­пот­ли­вой пер­люс­тра­ции, ибо труд­но бы­ло пред­по­ложить, что в пер­вом же пись­ме, ко­торое я пе­рех­ва­чу, Ро­ман Бог­да­нович сра­зу нач­нет крас­но­речи­во рас­ска­зывать (как тот го­лос, ко­торый в пол­ном рас­цве­те сил вры­ва­ет­ся в слух, ког­да на ми­нуту вклю­чишь ра­дио) имен­но о Сму­рове.

Я пом­ню тем­ную ули­цу и бур­ную мар­тов­скую ночь. Об­ла­ка, при­нимая раз­личные по­зы, как пь­яные на роз­валь­нях, мча­лись по не­бу, а я, сгор­бившись, при­дер­жи­вая ко­телок, ко­торый, ка­залось, взор­вется, как бом­ба, ес­ли от­пу­щу его край, сто­ял у до­ма, где жил Ро­ман Бог­да­нович, и единс­твен­ны­ми сви­дете­лями мо­его ожи­дания бы­ли фо­нарь, как буд­то ми­гав­ший от вет­ра, да лист обер­точной бу­маги, ко­торый то бе­жал по па­нели, то пы­тал­ся с пос­ты­лой рез­востью обер­нуть­ся вок­руг мо­их ног, как я его не от­пи­хивал. Ни­ког­да преж­де я та­кого вет­ра не ис­пы­тывал, ни­ког­да не ви­дал та­кого стре­митель­но­го и прос­то­воло­сого не­ба. И это мне ме­шало. Я при­шел, что­бы под­смот­реть та­инс­тво, — Ро­мана Бог­да­нови­ча, в пол­ночь с пят­ни­цы на суб­бо­ту опус­ка­юще­го пись­ма в поч­то­вый ящик, — мне неп­ре­мен­но нуж­но бы­ло это уви­деть во­очию, преж­де чем прис­ту­пить к раз­ра­бот­ке смут­но­го пла­на, ко­торый я за­думал. Я на­де­ял­ся, что, как толь­ко уви­жу Ро­мана Бог­да­нови­ча, бо­рюще­гося с вет­ром за об­ла­дание поч­то­вым ящи­ком, мой бес­плот­ный план сра­зу ста­нет жи­вым и от­четли­вым (он сос­то­ял в том, что­бы смас­те­рить ме­шок с ши­роким от­вер­сти­ем, ко­торый я пред­ва­ритель­но су­нул бы в поч­то­вый ящик, так его зак­ре­пив, что­бы пись­мо, опу­щен­ное в щель, по­пало бы в мой не­вод). Но те­перь мне ка­залось, что ве­тер, то гу­дев­ший под ко­тел­ком, то раз­ду­вав­ший мне шта­ны или за­вора­живав­ший их так, что мои но­ги ста­нови­лись по­хожи на но­ги ске­лета, — мне ка­залось, что этот ве­тер ме­ша­ет мне, ме­ша­ет сос­ре­дото­чить мысль на кар­ти­не по­хище­ния. Бли­зилась пол­ночь, я знал, что Ро­ман Бог­да­нович пун­кту­ален. Я смот­рел на дом и ста­рал­ся уга­дать, за ко­торым из трех-че­тырех ос­ве­щен­ных окон сей­час си­дит че­ловек, скло­нив­шись над яр­ко-бе­лым лис­том, и соз­да­ет, быть мо­жет, бес­смертный об­раз Сму­рова. За­тем я пе­рево­дил взгляд на тем­ный куб, при­делан­ный к чу­гун­ной ре­шет­ке, на тем­ный этот ящик, ку­да че­рез ми­нуту ка­нет, как в веч­ность, не­мыс­ли­мое пись­мо. Сто­ял я в сто­рон­ке, сум­рак ли­хора­доч­но ме­ня скры­вал. Я уви­дел вдруг, как заж­глась жел­тым све­том па­рад­ная дверь, и от вол­не­ния раз­жал паль­цы, дер­жавшие край ко­тел­ка. В сле­ду­ющий миг я кру­жил­ся на мес­те, под­няв ру­ки, слов­но сор­ванная с ме­ня шля­па еще ле­тала вок­руг мо­ей го­ловы. Но раз­дался лег­кий стук — ко­телок ко­лесом по­бежал по па­нели, и я ки­нул­ся за ним, ста­ра­ясь на не­го хо­тя бы нас­ту­пить, лишь бы как-ни­будь его удер­жать. На бе­гу я стол­кнул­ся с Ро­маном Бог­да­нови­чем, он под­ни­мал мою шля­пу, а в дру­гой дер­жал за­печа­тан­ный кон­верт, по­казав­ший­ся мне бе­лым и ог­ромным. Ка­жет­ся, его оза­дачи­ло мое по­яв­ле­ние на его ули­це в этот поз­дний час. На мгно­вение нас бур­но ок­ру­жил ве­тер, я за­орал при­ветс­твие, ста­ра­ясь пе­рек­ри­чать шум этой бе­шен­ной но­чи, и за­тем дву­мя паль­ца­ми, лег­ким и точ­ным дви­жени­ем вых­ва­тил у Ро­мана Бог­да­нови­ча пись­мо.

— Я опу­щу, опу­щу, опу­щу, — зак­ри­чал я. — Мне по до­роге, по до­роге… — Я ус­пел за­метить на его ли­це вы­раже­ние тре­воги и не­уве­рен­ности, но сра­зу бро­сил­ся прочь, от­бе­жал на двад­цать ша­гов к ящи­ку, и, де­лая вид, что что-то в не­го сую, быс­тро втис­нул пись­мо в груд­ной кар­ман. Тут он ме­ня наг­нал. Я за­метил его клет­ча­тые ноч­ные туф­ли.

— Ка­кие ма­неры, — ска­зал он не­доволь­но. — Мо­жет быть, я вов­се не со­бирал­ся… да бе­рите же ва­шу шля­пу… Ну и вет­ри­ще…

— Я спе­шу, — ска­зал я, за­дыха­ясь от быс­тро­ты но­чи. -Все­го луч­ше­го, все­го луч­ше­го.

Моя тень, по­пав в свет фо­наря, вы­тяну­лась и ме­ня пе­рег­на­ла, но сра­зу опять по­теря­лась в тем­но­те, и, как толь­ко я по­кинул эту ули­цу, ве­тер прек­ра­тил­ся, — бы­ло по­рази­тель­но ти­хо, и сре­ди этой ти­шины яр­ко ос­ве­щен­ный трам­вай со сто­ном брал по­ворот.

Я вско­чил в пер­вый по­пав­ший­ся но­мер, прель­стясь трам­вай­ным праз­днич­ным све­том, мне ну­жен был свет неп­ре­мен­но, сей­час же… Най­дя у­ют­ный уго­лок у пе­ред­ней две­ри, я с не­ис­то­вой пос­пешностью вскрыл кон­верт. Тут кто-то ко мне по­дошел, и я, вздрог­нув, ском­кал пись­мо. Это был толь­ко кон­дуктор. Я де­лан­но кив­нул, спо­кой­но стал пла­тить, но все вре­мя прик­ры­вал пись­мо, опа­са­ясь воз­можных по­каза­ний на су­де, ибо ни­чего нет вред­нее этих не­замет­ных сви­дете­лей: кон­дукто­ров, шо­феров, швей­ца­ров. Он уда­лил­ся, я раз­вернул пись­мо. Оно бы­ло длин­ное, стра­ничек де­сять, ис­пи­сан­ных круг­лым по­чер­ком, без еди­ной по­мар­ки. На­чало бы­ло ма­ло ин­те­рес­но. Я пе­ревер­нул нес­коль­ко лис­тков, и вдруг, как зна­комое ли­цо сре­ди ту­ман­ной тол­пы, выс­ко­чило имя Сму­рова, это бы­ло по­рази­тель­но удач­но…

«Я пред­по­лагаю, мой ми­лый Фе­дор Ро­бер­то­вич, не­надол­го вер­нуть­ся к это­му субъ­ек­ту. Бо­юсь, что это бу­дет скуч­но, но, как ска­зал Вей­мар­ский Ле­бедь, — я имею в ви­ду ве­лико­го Ге­те (тут сле­дова­ла не­мец­кая фра­за, на­писан­ная го­тичес­ким шриф­том). По­это­му поз­воль­те мне ос­та­новить­ся на гос­по­дине Сму­рове и по­пот­че­вать Вас не­боль­шим пси­холо­гичес­ким этю­дом…»

Я прик­рыл пись­мо ла­донью. В пос­ледний раз мне пред­став­ля­лась воз­можность от­ка­зать­ся от про­ник­но­вения в тай­ну сму­ров­ско­го бес­смер­тия. Что мне до то­го, ес­ли да­же и впрямь вот это пись­мо пе­рева­лит в бу­дущий век, в этот не­во­об­ра­зимый век, од­но на­чер­та­ние ко­торо­го, — двой­ка и три ну­ля, — фан­тастич­но до не­лепос­ти? Что мне до то­го, ка­ким пор­тре­том дав­но умер­ший ав­тор по­пот­чу­ет, по гнус­но­му его вы­раже­нию, не­ведо­мых по­том­ков? И во­об­ще — не по­ра ли бро­сить эту за­тею, не по­ра ли прер­вать охо­ту, сог­ля­датай­ство, бе­зум­ную по­пыт­ку из­ло­вить Сму­рова? Но увы, это бы­ли ри­тори­чес­кие мыс­ли, я пре­вос­ходно знал, что ни­какая си­ла не мо­жет ме­ня зас­та­вить от­ло­жить пись­мо…

«Мне сда­ет­ся, ми­лей­ший друг, что я уже пи­сал о том, что гос­по­дин Сму­ров при­над­ле­жит к той лю­бопыт­ной кас­те лю­дей, ко­торую я как-то наз­вал «сек­су­аль­ны­ми лев­ша­ми». Весь об­лик гос­по­дина Сму­рова, его хруп­кость, де­кадентство, же­ман­ность жес­тов, лю­бовь к пуд­ре, а в осо­бен­ности те быс­трые, страс­тные взгля­ды, ко­торые он пос­то­ян­но ки­да­ет на Ва­шего по­кор­но­го слу­гу, все это дав­но ут­верди­ло ме­ня в мо­ей до­гад­ке. За­меча­тель­но, что та­кие, нес­час­тные в по­ловом смыс­ле, субъ­ек­ты час­то вы­бира­ют се­бе пред­мет воз­ды­ханий — прав­да, впол­не пла­тони­чес­кий -сре­ди зна­комых дам. Так и гос­по­дин Сму­ров, нес­мотря на свою из­вра­щен­ность, выб­рал се­бе в иде­алы Вар­ва­ру: эта смаз­ли­вая, но дос­та­точ­но глу­пая дев­чонка об­ру­чена с ин­же­нером Му­хиным, так что Сму­ров впол­не га­ран­ти­рован, что его не прив­ле­кут к от­ветс­твен­ности, — то бишь к вен­цу, — и не зас­та­вят ис­полнить то, что он ни­ког­да бы ни с од­ной жен­щи­ной, будь она са­мой Кле­опат­рой, не мог, да и не же­лал бы ис­полнить. Кро­ме то­го, «сек­су­аль­ный лев­ша» — приз­на­юсь, я на­хожу это вы­раже­ние ис­клю­читель­но удач­ным, — час­то пи­та­ет склон­ность к на­руше­нию за­кона, за­кона че­лове­чес­ко­го, ка­ковое на­руше­ние ему тем бо­лее лег­ко со­вер­шить, что на­руше­ние за­конов при­роды уже на­лицо. И опять же гос­по­дин Сму­ров не яв­ля­ет­ся ис­клю­чени­ем. Пред­ставь­те се­бе, что Фи­липп Ин­но­кенть­евич Хру­щов на днях мне кон­фи­ден­ци­аль­но по­ведал, что Сму­ров вор, вор в са­мом вуль­гар­ном смыс­ле это­го сло­ва. Мой со­бесед­ник, ока­зыва­ет­ся, дал в ру­ки гос­по­дину Сму­рову се­реб­ря­ную та­бакер­ку с ка­балис­ти­чес­ки­ми зна­ками — очень ста­рин­ную вещь — и про­сил ее по­казать зна­току. Сму­ров взял эту кра­сивую и ан­тичную вещь, а на сле­ду­ющий день со все­ми приз­на­ками рас­те­рян­ности объ­явил Хру­щову, что вещь он, мол, по­терял. Выс­лу­шав Хру­щова, я разъ­яс­нил ему, что иног­да склон­ность к кра­же яв­ле­ние чис­то па­толо­гичес­кое и да­же име­ет на­уч­ное наз­ва­ние: клеп­то­мания. Хру­щов, как мно­гие ми­лые, но не­дале­кие лю­ди, стал на­ив­но от­ри­цать, что в дан­ном слу­чае мы име­ем де­ло не с прес­тупни­ком, а с ду­шев­но­боль­ным. Я не стал при­водить те до­воды, ко­торые бы, ко­неч­но, убе­дили его. Для ме­ня все яс­но, как день. Вмес­то то­го что­бы клей­мить Сму­рова уни­зитель­ной клич­кой во­ра, я ис­крен­но его со­жалею, как это ни ка­жет­ся па­радок­саль­но.

По­года из­ме­нилась к худ­ше­му, или, вер­нее ска­зать, к луч­ше­му, ибо не суть ли эти сля­коть и ве­тер пред­зна­мено­вания вес­ны, ми­лой ма­лень­кой вес­ны, ко­торая да­же в сер­дце по­жило­го че­лове­ка бу­дит не­яс­ные же­лания? Мне при­ходит в го­лову афо­ризм, ко­торый не­сом­ненно…»

Я прос­мотрел пись­мо до кон­ца. Боль­ше ни­чего не бы­ло для ме­ня ин­те­рес­но­го. Лег­ко каш­ля­нув, нед­ро­жащи­ми ру­ками я ак­ку­рат­но сло­жил стра­нич­ки.

— Ко­неч­ная ос­та­нов­ка, су­дарь, — ска­зал на­до мною су­ровый го­лос.

Ночь, дождь, го­род­ская ок­ра­ина…

6

Сму­ров, в за­меча­тель­ной чер­ной до­хе с дам­ским во­ротом, си­дит на сту­пенях лес­тни­цы. Вдруг к не­му спус­ка­ет­ся Хру­щов, то­же в до­хе, и са­дит­ся с ним ря­дом. Сму­рову очень труд­но на­чать, но вре­мя ма­ло, на­до ре­шить­ся. Он выс­во­бодил тон­кую бе­лую ру­ку с пе­рели­ва­ющи­мися перс­тня­ми — все ру­бины, ру­бины -из ме­хово­го ру­кава и, приг­ла­див про­бор, го­ворит:

— Я хо­чу кое-что вам на­пом­нить, Фи­липп Ин­но­кенть­евич. По­жалуй­ста, слу­шай­те вни­матель­но.

Хру­щов ки­ва­ет, смор­ка­ет­ся — у не­го силь­ный нас­морк от пос­то­ян­но­го си­дения на лес­тни­це, — ки­ва­ет опять, ше­веля опух­шим но­сом. Сму­ров про­дол­жа­ет:

— Я бу­ду го­ворить о не­боль­шом ин­ци­ден­те, про­ис­шедшем не­дав­но. По­жалуй­ста, слу­шай­те вни­матель­но.

— Я к ва­шим ус­лу­гам, — от­ве­ча­ет Хру­щов.

— Мне труд­но на­чать, — го­ворит Сму­ров. — Я мо­гу вы­дать се­бя не­ос­то­рож­ным сло­вом. Слу­шай­те вни­матель­но. Слу­шай­те ме­ня, по­жалуй­ста. Мне важ­но, что­бы вы по­няли, что я воз­вра­ща­юсь к это­му ин­ци­ден­ту без вся­кой зад­ней мыс­ли. Мне и в го­лову не мо­жет прий­ти, что вы счи­та­ете ме­ня во­ром. Сог­ла­ситесь са­ми, что знать это я не мо­гу, ведь чу­жих пи­сем я не чи­таю. Я хо­чу, что­бы вы по­няли, что наш раз­го­вор со­вер­шенно слу­ча­ен… Вы слу­ша­ете?

— Про­дол­жай­те, — го­ворит Хру­щов, ку­та­ясь в до­ху.

— Итак, Фи­липп Ин­но­кенть­евич, да­вай­те вспом­ним. Вспом­ним, как вы мне да­ли та­бакер­ку. Вы ме­ня про­сили ее по­казать Вай­ншто­ку. Слу­шай­те вни­матель­но, Фи­липп Ин­но­кенть­евич. Ухо­дя от вас, я дер­жал ее в ру­ках. Нет, нет, по­жалуй­ста, не чи­тай­те аз­бу­ки, я мо­гу го­ворить и без аз­бу­ки… И вот — я кля­нусь, кля­нусь Ва­ней, кля­нусь все­ми жен­щи­нами, ко­торых лю­бил, кля­нусь, что каж­дое сло­во то­го, чье имя я про­из­нести не мо­гу — ина­че вы по­дума­ете, что я чи­таю чу­жие пись­ма, а по­тому спо­собен и на во­ровс­тво, — кля­нусь, что каж­дое его сло­во ложь: я дей­стви­тель­но ее по­терял. Я при­шел к се­бе, и ее не бы­ло, я не ви­новат, я толь­ко очень рас­се­ян, и я так люб­лю ее.

Но Хру­щов не ве­рит, он ка­ча­ет го­ловой, и нап­расно Сму­ров кля­нет­ся, нап­расно за­ламы­ва­ет бе­лые, свер­ка­ющие ру­ки — все рав­но нет та­ких слов, что­бы убе­дить Хру­щова. (И тут мой сон рас­тра­тил свой не­боль­шой за­пас ло­гики: лес­тни­ца, на ко­торой про­ис­хо­дил раз­го­вор, уже вы­силась са­ма по се­бе, сре­ди от­кры­той мес­тнос­ти, и вни­зу бы­ли са­ды тер­ра­сами, ту­ман­ный дым цве­тущих де­ревь­ев, и тер­ра­сы ухо­дили вдаль, и там был, ка­жет­ся, пор­тик, в ко­тором го­рело сквоз­ной си­невой мо­ре.)

— Да-да, — с уг­ро­зой в го­лосе тя­жело го­ворил Хру­щов, -в та­бакер­ке кое-что бы­ло, и по­тому она не­заме­нима. В ней бы­ла Ва­ня, — да, да, это иног­да бы­ва­ет с де­вуш­ка­ми, очень ред­кое яв­ле­ние, но это бы­ва­ет, это бы­ва­ет…

Я оч­нулся. Бы­ло ран­нее ут­ро. Стек­ла дро­жали от про­ез­жавше­го гру­зови­ка. Ок­но дав­но не бы­ло пок­ры­то по­воло­кой ли­лово­го ру­мян­ца, ибо приб­ли­жалась вес­на. И за­думал­ся я над тем, как мно­го про­изош­ло за это вре­мя, и сколь­ко но­вых лю­дей я уз­нал, и как ув­ле­кате­лен, как без­на­дежен сыск, мое стрем­ле­ние най­ти нас­то­яще­го Сму­рова. Что скры­вать: все те лю­ди, ко­торых я встре­чал, — не жи­вые су­щес­тва, а толь­ко слу­чай­ные зер­ка­ла для Сму­рова, но од­но су­щес­тво сре­ди них — са­мое важ­ное для ме­ня, са­мое яс­ное зер­ка­ло — все еще от­ка­зыва­лось вы­дать мне сму­ров­ское от­ра­жение. Лег­ко и со­вер­шенно бе­зобид­но, соз­данные лишь для мо­его раз­вле­чения, дви­жут­ся пе­редо мной из све­та в тень жи­тели и гос­ти пя­того до­ма по Пав­линь­ей ули­це. Опять Му­хин, при­под­нявшись с ди­вана, тя­нет­ся че­рез стол к пе­пель­ни­це, но ни его ли­ца, ни ру­ки его с па­пиро­сой я не ви­жу, а ви­жу толь­ко дру­гую ру­ку его, ко­торой он — уже, уже бес­созна­тель­но! — опи­ра­ет­ся на мгно­вение о Ва­нино ко­лено. Опять ли­цо Ро­мана Бог­да­нови­ча, бо­рода­тое, с дву­мя крас­ны­ми яб­ло­ками вмес­то скул, на­лива­ет­ся и ду­ет над ча­ем, и опять Ма­ри­ан­на Ни­кола­ев­на за­киды­ва­ет но­гу на но­гу, ху­дую но­гу в аб­ри­косо­вом чул­ке. И в шут­ку, — в Со­чель­ник, ка­жет­ся, — на­пялив ко­тико­вую шу­бу же­ны, Хру­щов пе­ред зер­ка­лом при­нима­ет вит­ринные по­зы и хо­дит по ком­на­те при об­щем сме­хе, ко­торый ста­новит­ся по­нем­но­гу не­ес­тес­твен­ным, от­то­го что ба­лагур Хру­щов всег­да слиш­ком рас­тя­гива­ет шут­ку. И пре­лес­тная ма­лень­кая ру­ка Ев­ге­нии Ев­гень­ев­ны, с блес­тя­щими, слов­но мок­ры­ми но­гами, бе­рет ло­пат­ку для иг­ры в пинг-понг, и цел­лу­ло­идо­вый мя­чик с тро­гатель­ным зву­ком пень­ка­ет че­рез зе­леную сет­ку. И в по­луть­ме проп­лы­ва­ет Вай­ншток, си­дя за спи­рити­чес­ким сто­ликом, как за ру­лем; и опять сон­но про­ходит из две­ри в дверь и вдруг на­чина­ет шеп­тать и пос­пешно раз­де­вать­ся гор­ничная Гиль­да или Грет­хен. По же­ланию мо­ему я ус­ко­ряю или, нап­ро­тив, до­вожу до смеш­ной мед­ли­тель­нос­ти дви­жение всех этих лю­дей, груп­пи­рую их по-раз­но­му, де­лаю из них раз­ные узо­ры, ос­ве­щаю их то сни­зу, то сбо­ку… Так, все их бы­тие бы­ло для ме­ня толь­ко эк­ра­ном.

Но вот в пос­ледний раз жизнь сде­лала по­пыт­ку мне до­казать, что она дей­стви­тель­но су­щес­тву­ет, тя­желая и неж­ная, воз­бужда­ющая вол­не­ние и му­ку, с ос­ле­питель­ны­ми воз­можнос­тя­ми счастья, со сле­зами, с теп­лым вет­ром. Я под­нялся к ним в пол­день, и ком­на­ты бы­ли пус­ты, и ок­на бы­ли рас­кры­ты, и где-то жад­ным, страс­тным жуж­жа­ни­ем ис­хо­дил пы­лесос. И вдруг из гос­ти­ной, сквозь стек­лянную дверь на бал­ко­не, я уви­дел скло­нен­ную Ва­нину го­лову; Ва­ня си­дела с кни­гой на бал­ко­не, и -как ни стран­но это бы­ло — пер­вый раз, что я зас­та­вал ее од­ну. С тех пор, как я заг­лу­шал свою лю­бовь при по­мощи мыс­ли, что и Ва­ня, как все дру­гие, толь­ко во­об­ра­жение мое, толь­ко зер­ка­ло, и ус­во­ил с ней осо­бый тон­чик, и те­перь, здо­рова­ясь, я ска­зал без вся­кого стес­не­ния, что она «как прин­цесса, смот­рит на вес­ну с вы­сокой баш­ни». Бал­кон был сов­сем ма­лень­кий, с пус­ты­ми зе­лены­ми ящи­ками для цве­тов и с раз­би­тым гли­няным гор­шком в уг­лу, ко­торый я мыс­ленно срав­нил со сво­им сер­дцем, ибо очень час­то ма­нера го­ворить с че­лове­ком от­ра­жа­ет­ся на ма­нере мыс­лить в его при­сутс­твии. И бы­ло теп­ло, хоть не очень сол­нечно, а так, что-то мут­ное, сы­рое, — раз­бавлен­ное сол­нце и ве­терок, пь­янень­кий, но крот­кий, пос­ле пре­быва­ния в ка­ком-ни­будь скве­ре, где уже вид­на мо­лодая тра­ва, зе­леный боб­рик по чер­но­зему. Вдох­нув этот воз­дух, я вспом­нил, что че­рез не­делю — Ва­нина свадь­ба, и вот тут-то я отя­желел, опять за­был Сму­рова, за­был, что нуж­но бес­печно го­ворить, и, от­вернув­шись, стал смот­реть вниз, на ули­цу. Как мы бы­ли вы­соко — и со­вер­шенно од­ни.

— Он еще не ско­ро при­дет, — ска­зала Ва­ня. — В этих уч­режде­ни­ях страш­но за­дер­жи­ва­ют.

— Ва­ше ро­ман­ти­чес­кое ожи­дание… — на­чал я, сно­ва при­нуж­дая се­бя к спа­ситель­ной лег­кости и ста­ра­ясь уве­рить се­бя, что этот ве­сен­ний ве­тер то­же ка­кой-то пош­лень­кий и что мне очень ве­село…

Я еще не взгля­нул хо­рошень­ко на Ва­ню, мне всег­да нуж­но бы­ло не­кото­рое вре­мя, что­бы ос­во­ить­ся с ее при­сутс­тви­ем преж­де, чем пос­мотреть на нее. Те­перь ока­залось, что она в бе­лой вя­заной коф­точке с тре­уголь­ным глу­боким вы­резом, и при­чес­ка осо­бен­но глад­кая. Она про­дол­жа­ла смот­реть сквозь лор­нет в рас­кры­тую книж­ку, — и как мы бы­ли вы­соко над ули­цей, пря­мо в неж­ном шер­ша­вом не­бе, и пы­лесос в ком­на­тах пе­рес­тал жуж­жать.

— Дя­дя Па­ша умер, — ска­зала она, под­няв го­лову. — Да. Се­год­ня приш­ла те­лег­рамма.

Ка­кое мне бы­ло де­ло до то­го, что окон­чи­лось су­щес­тво­вание это­го ве­село­го, по­ло­ум­но­го ста­рика? Но при мыс­ли, что вмес­те с ним умер са­мый счас­тли­вый, са­мый не­дол­го­веч­ный об­раз Сму­рова, об­раз Сму­рова-же­ниха, я по­чувс­тво­вал, что уже не мо­гу сдер­жать дав­но под­ни­мав­ше­еся вол­не­ние. Не знаю точ­но, с че­го на­чалось, бы­ли, ве­ро­ят­но, ка­кие-то под­го­тови­тель­ные дви­жения, но пом­ню, что очу­тил­ся си­дящим на ши­рокой пле­теной руч­ке Ва­нино­го крес­ла и уже сжи­мал ей кисть, — дав­но снив­ше­еся, зап­ретное при­кос­но­вение. Она силь­но пок­расне­ла, и вдруг ее гла­за за­горе­лись сле­зами, — я так явс­твен­но ви­дел, как тем­ное ниж­нее ве­ко на­лилось блес­тя­щей вла­гой. Од­новре­мен­но она улы­балась, как буд­то хо­тела сра­зу мне дать с не­видан­ной щед­ростью все вы­раже­ния сво­ей кра­соты.

— Да, ужас­но жал­ко его, — го­вори­ла она, но я ее пе­ребил.

— Так даль­ше нель­зя, нель­зя вы­дер­жать, — за­бор­мо­тал я, то хва­тая ее за кисть, сра­зу нап­ря­гав­шу­юся, то по­вора­чивая по­кор­ный лист кни­ги у нее на ко­ленях, — я дол­жен вам ска­зать… Те­перь все рав­но, я уй­ду и боль­ше ни­ког­да вас не уви­жу. Я дол­жен вам ска­зать. Ведь вы ме­ня не зна­ете… Но пра­во же, я но­шу мас­ку, я всег­да под мас­кой…

— Гос­подь с ва­ми, — ска­зала Ва­ня. — Я очень вас хо­рошо знаю, и все ви­жу, и все по­нимаю. Вы — хо­роший, ум­ный че­ловек. По­дож­ди­те, я возь­му пла­точек. Вы на не­го се­ли. Спа­сибо. По­жалуй­ста, ос­тавь­те мою ру­ку, не на­до ме­ня так тро­гать. Ну, по­жалуй­ста.

И она опять улы­балась, ста­ратель­но и смеш­но под­ни­мая бро­ви, слов­но приг­ла­шая ме­ня улыб­нуть­ся то­же, но я уже был сам не свой, вок­руг ме­ня ле­тала ка­кая-то не­мыс­ли­мая на­деж­да, я про­дол­жал быс­тро го­ворить и все вре­мя дви­гал ру­ками, пле­чами, так что скри­пела по­до мной пле­теная руч­ка крес­ла, и мгно­вени­ями Ва­нин шел­ко­вый про­бор ока­зывал­ся у са­мых мо­их губ, и тог­да она ос­то­рож­но от­кло­няла го­лову.

— Боль­ше жиз­ни, — го­ворил я пос­пешно. — Боль­ше жиз­ни, и уже дав­но — с пер­вой ми­нуты. И вы пер­вый че­ловек, ко­торый ска­зал мне, что я хо­роший…

— По­жалуй­ста, не на­до, — про­сила Ва­ня. — Вы толь­ко се­бе де­ла­ете боль­но, и мне то­же. Я вам луч­ше рас­ска­жу, как Ро­ман Бог­да­нович мне объ­яс­нялся в люб­ви. Это бы­ло умо­ритель­но…

— Не смей­те, — крик­нул я. — При чем этот шут? Я знаю, я знаю, что вы бы­ли бы счас­тли­вы со мной. И ес­ли вам что-ни­будь во мне не нра­вит­ся, я из­ме­нюсь, как вы за­хоти­те, я из­ме­нюсь.

— В вас мне все нра­вит­ся, — ска­зала Ва­ня. — Да­же ва­ше по­эти­чес­кое во­об­ра­жение. Да­же то, что вы иног­да пре­уве­личи­ва­ете. А глав­ное, ва­ша доб­ро­та, — ведь вы очень доб­рый и очень лю­бите всех, и во­об­ще вы та­кой смеш­ной и ми­лый. Но все-та­ки, по­жалуй­ста, пе­рес­тань­те ме­ня хва­тать за ру­ку, а то я вста­ну и уй­ду.

— Зна­чит, все-та­ки есть на­деж­да? — спро­сил я.

— Ни­какой, — ска­зала Ва­ня. — Вы же от­лично са­ми зна­ете. И он сей­час дол­жен прий­ти.

— Вы его не мо­жете лю­бить, — зак­ри­чал я. — Это об­ман. Он не­дос­то­ин вас. Я бы мог вам рас­ска­зать про не­го ужас­ные ве­щи…

— Ну, до­воль­но, — ска­зала Ва­ня и хо­тела встать. Но тут, же­лая ос­та­новить ее дви­жение, я не­воль­но и не­удоб­но ее об­нял, и, от ощу­щения сквоз­но­го шер­стя­ного теп­ла ее коф­точки, во мне за­бур­ли­ло му­читель­ное мут­ное нас­лажде­ние, я го­тов был на все, на са­мую от­вра­титель­ную пыт­ку, — но я дол­жен был хоть раз ее по­цело­вать.

— По­чему вы соп­ро­тив­ля­етесь? — ле­петал я. — Что вам сто­ит? Для вас это ма­лень­кий акт ми­лосер­дия, а для ме­ня — все.

Ей уда­лось выс­во­бодить­ся и встать. Она отош­ла к пе­рилам бал­кончи­ка, по­каш­ли­вая и щу­рясь на ме­ня, и где-то в не­бе на­метил­ся ров­ный, струн­ный звук, зак­лю­читель­ная но­та. Мне уже не­чего бы­ло те­рять. Я ей выс­ка­зал все до кон­ца, я кри­чал, что Му­хин не лю­бит, не мо­жет ее лю­бить, я быс­тро ос­ве­тил чу­дес­ную пер­спек­ти­ву на­шего воз­можно­го счастья вдво­ем и на­конец, по­чувс­тво­вав, что сей­час раз­ры­да­юсь, бро­сил с раз­ма­ху об пол кни­гу, ко­торую по­чему-то дер­жал в ру­ках, и, по­вер­нувшись, нав­сегда ос­та­вил Ва­ню на бал­ко­не, вмес­те с вет­ром, вмес­те с мут­ным ве­сен­ним не­бом, вмес­те с та­инс­твен­ным ба­совым зву­ком не­види­мого а­эроп­ла­на.

В гос­ти­ной, не­пода­леку от две­ри, си­дел Му­хин и ку­рил. Он про­водил ме­ня гла­зами и спо­кой­но ска­зал:

— Ка­кой вы, од­на­ко, не­годяй.

Я хо­лод­но ему кив­нул и вы­шел.

Вер­нувшись вниз к се­бе, я взял шля­пу и пос­пе­шил на ули­цу. Зай­дя в пер­вый по­пав­ший­ся цве­точ­ный ма­газин, я стал пос­ту­кивать каб­лу­ком и гром­ко пос­висты­вать, так как в ма­гази­не ни­кого не бы­ло. Пре­лес­тно и све­жо пах­ло цве­тами, что по­чему-то уси­лива­ло мое не­тер­пе­ние. В зер­каль­ном стек­ле сбо­ку от выс­тавки про­дол­жа­лась ули­ца, но это бы­ло про­дол­же­ние мни­мое; ав­то­мобиль, про­ехав­ший сле­ва нап­ра­во, вдруг ис­че­зал, хо­тя ули­ца не­воз­му­тимо его жда­ла, ис­че­зал и дру­гой, ехав­ший ему навс­тре­чу, — ибо один из них был толь­ко от­ра­жени­ем. На­конец, яви­лась про­дав­щи­ца. Я выб­рал боль­шой бу­кет лан­ды­шей: с их ту­гих ко­локоль­чи­ков ка­пала во­да, у про­дав­щи­цы бе­зымян­ный па­лец был об­мо­тан тря­поч­кой, ве­ро­ят­но, уко­лолась. Она уш­ла за при­лавок и дол­го во­зилась, шур­ша бу­магой. Свя­зан­ные стеб­ли об­ра­зова­ли что-то тол­стое и твер­дое, я ни­ког­да не ду­мал, что лан­ды­ши мо­гут быть та­кие тя­желые. Взяв­шись за двер­ную скоб­ку, я уви­дел, как сбо­ку в зер­ка­ле пос­пе­шило ко мне мое от­ра­жение, мо­лодой че­ловек в ко­тел­ке, с бу­кетом. От­ра­жение со мной сли­лось, я вы­шел на ули­цу.

То­ропил­ся я чрез­вы­чай­но, се­менил, в об­лачке лан­ды­шевой сы­рос­ти, ста­ра­ясь ни о чем не ду­мать, ста­ра­ясь ве­рить в чуд­ную вра­чу­ющую си­лу той оп­ре­делен­ной точ­ки, к ко­торой я стре­мил­ся. Это был единс­твен­ный спо­соб пре­дот­вра­тить нес­частье: жизнь, тя­желая и жар­кая, пол­ная зна­комо­го стра­данья, со­бира­лась опять на­валить­ся на ме­ня, гру­бо оп­ро­вер­гнуть мою приз­рачность. Страш­но, ког­да явь вдруг ока­зыва­ет­ся сном, но го­раз­до страш­нее, ког­да то, что при­нимал за сон, лег­кий и бе­зот­ветс­твен­ный, на­чина­ет вдруг ос­ты­вать явью. На­до бы­ло это пре­сечь, и я знал, как это сде­лать.

Дой­дя до мо­ей це­ли, я стал зво­нить, не пе­рево­дя ду­ха, зво­нил так, слов­но уто­лял не­тер­пи­мую жаж­ду, дол­го, жад­но, са­мозаб­венно зво­нил.

— Бу­дет, бу­дет, бу­дет, — за­бор­мо­тала она, от­кры­вая мне дверь.

Я пе­ремет­нулся че­рез по­рог и сра­зу су­нул ей в ру­ки куп­ленный для нее бу­кет.

— Ах, — ска­зала она. — Как кра­сиво! — и, нем­но­го ото­ропев, ус­та­вилась на ме­ня сво­ими ста­рыми, блед­но-го­лубы­ми гла­зами.

— Не бла­года­рите ме­ня, — крик­нул я, стре­митель­но под­няв ру­ку, — но вот что: поз­воль­те мне взгля­нуть на мою быв­шую ком­на­ту, умо­ляю вас.

— Ком­на­ту? — пе­рес­про­сила ста­руш­ка. — Прос­ти­те, она, к со­жале­нию, не сво­бод­на. Но как кра­сиво, как ми­ло…

— Вы не сов­сем ме­ня по­няли, — ска­зал я, дро­жа от не­тер­пе­ния. — Мне прос­то хо­чет­ся взгля­нуть. Толь­ко это. Боль­ше ни­чего. Вот я при­нес вам цве­ты. Я про­шу вас. Ведь жи­лец, ве­ро­ят­но, на служ­бе…

Лов­ко ее ми­новав, я по­бежал по ко­ридо­ру, а она за мной.

— Бо­же мой, ком­на­та сда­на, — пов­то­ряла она. — Док­тор Ги­бель съ­ез­жать не со­бира­ет­ся. Я не мо­гу вам ее сдать.

Я рва­нул дверь. Рас­по­ложе­ние ме­бели бы­ло нес­коль­ко из­ме­нено; дру­гой кув­шин сто­ял на умы­валь­ни­ке; а за ним в сте­не я на­шел тща­тель­но за­мазан­ную дыр­ку, — да, я ее на­шел и сра­зу ус­по­ко­ил­ся, гля­дел, при­жав ру­ку к сер­дцу, на сок­ро­вен­ный знак мо­ей пу­ли: она до­казы­вала мне, что я дей­стви­тель­но умер, мир сра­зу при­об­ре­тал опять ус­по­ко­итель­ную нез­на­читель­ность, я сно­ва был си­лен, нич­то не мог­ло сму­тить ме­ня, я го­тов был выз­вать взма­хом во­об­ра­жения са­мую страш­ную тень из мо­ей прош­лой жиз­ни.

С дос­то­инс­твом пок­ло­нив­шись ста­руш­ке, я вы­шел из этой ком­на­ты, где не­ког­да ка­кой-то че­ловек, сог­нувшись вдвое, от­пустил смер­тель­ную пру­жину. Про­ходя че­рез пе­ред­нюю, я за­метил на сто­ле мой бу­кет и, слов­но в рас­се­янии, на хо­ду прих­ва­тил его, по­думав, что ту­пая ста­руш­ка ма­ло зас­лу­жила та­кой до­рогой по­дарок и что мож­но ина­че его при­менить, пос­лать его, нап­ри­мер. Ва­не с за­пис­кой, пол­ной грус­тно­го юмо­ра… Влаж­ная све­жесть цве­тов бы­ла мне при­ят­на, тон­кая бу­мага мес­та­ми ра­зош­лась, и, сжи­мая паль­ца­ми хо­лод­ное зе­леное те­ло стеб­лей, я вспо­минал жур­ча­ние, соп­ро­водив­шее ме­ня в не­бытие. Я шел не спе­ша по са­мому краю па­нели и жму­рил­ся, пред­став­ляя се­бе, что иду над без­дной, и вдруг ме­ня сза­ди ок­ликнул го­лос:

— Гос­по­дин Сму­ров, — ска­зал он гром­ко, но не­уве­рен­но.

Я обер­нулся на звук мо­его име­ни, при­чем од­ной но­гой не­воль­но со­шел на мос­то­вую. Каш­ма­рин, Ма­тиль­дин муж, сдер­ги­вал жел­тую пер­чатку, страш­но спе­ша мне про­тянуть ру­ку. Он был без прес­ло­вутой трос­ти и как-то из­ме­нил­ся, — по­пол­нел, что ли, -вы­раже­ние у не­го бы­ло сму­щен­ное, он по­казы­вал круп­ные, тус­клые зу­бы, од­новре­мен­но ска­лясь на строп­ти­вую пер­чатку и улы­ба­ясь мне. На­конец ко мне хлы­нула его рас­то­пырен­ная ру­ка. Я по­чувс­тво­вал стран­ную сла­бость и уми­ление, да­же за­щипа­ло в гла­зах.

— Сму­ров, — ска­зал он, — вы не мо­жете пред­ста­вить се­бе, как я рад, что вас встре­тил. Я вас ис­кал, как бе­зум­ный, ник­то не знал ва­шего ад­ре­са.

Тут я спох­ва­тил­ся, что слиш­ком лю­без­но слу­шаю это при­веде­ние из мо­ей прош­лой жиз­ни, и, ре­шив нем­но­го его оса­дить, ска­зал:

— Мне не о чем с ва­ми го­ворить. Будь­те еще бла­годар­ны, что я не по­дал на вас в суд.

— Сму­ров, — про­тянул он ви­нова­то, — я ведь про­шу у вас про­щения за мою под­лую вспыль­чи­вость. Я не на­ходил се­бе мес­та пос­ле на­шего… круп­но­го раз­го­вора. Я ужа­сал­ся. Раз­ре­шите мне приз­нать­ся вам, как джентль­мен джентль­ме­ну, я ведь по­том уз­нал, что вы бы­ли не пер­вым и не пос­ледним, и я раз­велся, да, я раз­велся.

— Меж­ду на­ми не мо­жет быть ни­каких раз­го­воров, — ска­зал я — и по­нюхал мой тол­стый, хо­лод­ный бу­кет.

— Ах, не будь­те так зло­памят­ны, — вос­клик­нул Каш­ма­рин. — Ну, лад­но — ударь­те ме­ня, двинь­те хо­рошень­ко, а за­тем да­вай­те ми­рить­ся. Не хо­тите? Вот, вы улы­ба­етесь — это хо­рошо. Не прячь­те ли­цо в лан­ды­ши, — вы улы­ба­етесь. Итак, мы те­перь мо­жем го­ворить, как друзья. Раз­ре­шите мне вас спро­сить, сколь­ко вы за­раба­тыва­ете?

Я еще нем­ножко по­жал­ся, но по­том от­ве­тил. Мне все вре­мя при­ходи­лось сдер­жи­вать же­лание ска­зать это­му че­лове­ку что-ни­будь при­ят­ное, рас­тро­ган­ное.

— Вот ви­дите, — ска­зал Кош­ма­рин. — Я вам ус­трою служ­бу, на ко­торой вы бу­дете по­лучать втрое боль­ше. За­ходи­те зав­тра ут­ром ко мне, в отель «Мо­нополь». Я вас кое с кем поз­на­ком­лю. Служ­ба воль­гот­ная, не ис­клю­чены по­ез­дки на Ривь­еру, в Ита­лию. Ав­то­мобиль­ное де­ло. Зай­де­те?

Он, как го­ворит­ся, по­пал в точ­ку. Вай­ншток и его кни­ги дав­но мне при­елись. Я опять стал ню­хать хо­лод­ные цве­ты, скры­вая в них свое удо­воль­ствие и бла­годар­ность.

— Еще по­думаю, — ска­зал я и чих­нул.

— На здо­ровье, — вос­крик­нул Каш­ма­рин. — Так не за­будь­те. Зав­тра. Как я рад, как я рад, что вас встре­тил.

Мы рас­ста­лись. Я ти­хо поб­рел даль­ше, ут­кнув­шись в свой бу­кет.

Каш­ма­рин унес с со­бой еще один об­раз Сму­рова. Не все ли рав­но, ка­кой? Ведь ме­ня нет, — есть толь­ко ты­сячи зер­кал, ко­торые ме­ня от­ра­жа­ют. С каж­дым но­вым зна­комс­твом рас­тет на­селе­ние приз­ра­ков, по­хожих на ме­ня. Они где-то жи­вут, где-то мно­жат­ся. Ме­ня же нет. Но Сму­ров бу­дет жить дол­го. Те двое маль­чи­ков, мо­их вос­пи­тан­ни­ков, сос­та­рят­ся, — и в них бу­дет жить цеп­ким па­рази­том ка­кой-то мой об­раз. И нас­та­нет день, ког­да ум­рет пос­ледний че­ловек, пом­ня­щий ме­ня. Быть мо­жет, слу­чай­ный рас­сказ обо мне, прос­той анек­дот, где я фи­гури­рую, пе­рей­дет от ме­ня к его сы­ну или вну­ку, — так что еще бу­дет не­кото­рое вре­мя мель­кать мое имя, мой приз­рак. А по­том ко­нец.

И все же я счас­тлив. Да, я счас­тлив. Я кля­нусь, кля­нусь, что счас­тлив. Я по­нял, что единс­твен­ное счастье в этом ми­ре -это наб­лю­дать, сог­ля­датай­ство­вать, во все гла­за смот­реть на се­бя, на дру­гих, — не де­лать ни­каких вы­водов, — прос­то гла­зеть. Кля­нусь, что это счастье. И пус­кай сам по се­бе я пош­ло­ват, под­ло­ват, пус­кай ник­то не зна­ет, не це­нит то­го за­меча­тель­но­го, что есть во мне, — мо­ей фан­та­зии, мо­ей эру­диции, мо­его ли­тера­тур­но­го да­ра… Я счас­тлив тем, что мо­гу гля­деть на се­бя, ибо вся­кий че­ловек за­нятен, — пра­во же за­нятен! Мир, как ни ста­рай­ся, не мо­жет ме­ня ос­корбить, я не­уяз­вим. И ка­кое мне де­ло, что она вы­ходит за дру­гого? У ме­ня с нею бы­ли по но­чам ду­шераз­ди­ра­ющие сви­дания, и ее муж ни­ког­да не уз­на­ет этих мо­их снов о ней. Вот выс­шее дос­ти­жение люб­ви. Я счас­тлив, я счас­тлив, как мне еще до­казать, как мне крик­нуть, что я счас­тлив, — так, что­бы вы все на­конец по­вери­ли, жес­то­кие, са­модо­воль­ные…

Ком­мента­рии

(*1) Име­ет­ся в ви­ду ро­ман «Рус­ская де­вуш­ка Ари­ад­на» (1920) фран­цуз­ско­го пи­сате­ля Кло­да Анэ (1868—1931).

(*2) В гре­чес­кой ми­фоло­гии — му­за ис­то­рии, од­на из де­вяти до­черей Зев­са и Мне­моси­ны.

(*3) Пер­вая стро­ка сти­хот­во­рения Н. Нек­ра­сова (1856).

(*4) /Азеф/ Ев­ге­ний Фи­лип­по­вич (Ев­но Фи­шеле­вич) (1869—1918) — про­вока­тор, член со­ци­ал-ре­волю­ци­он­ной пар­тии (эсе­ры), гла­ва бо­еви­ков, од­новре­мен­но — сот­рудник цар­ской ох­ранки.

(*5) Иро­ничес­ки сни­жен­ное упо­мина­ние строк Пуш­ки­на из сти­хот­во­рения «Про­рок» (1826).

(*6) /Ка­зано­ва/ Джо­ван­ни Джа­комо (1725—1798) -зна­мени­тый аван­тю­рист, ав­тор из­вес­тной кни­ги «Ме­му­ары», опи­сыва­ющей рис­ко­ван­ные раз­вле­чения фран­цуз­ской арис­токра­тии.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print