Соединение. Нина Хеймец

Чак вер­нулся, вер­нулся, вер­нулся опять. Звук двер­но­го звон­ка взре­за­ет ба­рабан­ные пе­репон­ки, ре­зони­ру­ет с же­лез­но­дорож­ны­ми мос­та­ми, мчит­ся в уз­кой до­лине фло­тили­ей жуж­жа­щих бес­пи­лот­ни­ков. Я вска­киваю с кро­вати, на­шари­ваю та­поч­ки, пу­таю ле­вый с пра­вым, спе­шу в при­хожую. За­жига­ет­ся свет, ма­ма вы­ходит из ком­на­ты; Бен­жи уже здесь, в пи­жаме с иго­лоч­ки; ба­буш­ка сроч­но вы­тира­ет в квар­ти­ре пыль, сос­ле­пу сма­хива­ет со сто­ла пус­той ста­кан. Тот, ко­неч­но, па­да­ет и раз­би­ва­ет­ся. Зво­нок не умол­ка­ет. На­конец Бен­жи заг­ля­дыва­ет в двер­ной гла­зок – «Он» – и, нем­но­го по­мед­лив, по­вора­чива­ет в зам­ке ключ.

По­луча­лось, что Бен­жи ви­дит Ча­ка дваж­ды. Пер­вый раз – ког­да еще ник­то не зна­ет о его чу­дес­ном, всем шан­сам воп­ре­ки, спа­сении; ког­да ник­то уже и не ду­мал, ког­да мыс­ли тех, кто его знал, уже те­кут над ним, поч­ти его не за­девая, не воз­вра­щая, не по­вора­чивая к нам ли­цом. Вто­рой раз – ког­да рас­па­хива­ет­ся на­ша дверь. Мне ка­залось, что ес­ли раз­гля­деть то­го, пер­во­го Ча­ка вни­матель­нее, и су­меть – мыс­ленно – со­еди­нить его со вто­рым, вхо­дящим, зак­ро­ет­ся брешь, вос­ста­новит­ся не­види­мый нам ме­ханизм, и Ча­ку боль­ше не при­дет­ся к нам при­ходить.

Од­нажды я опе­редил Бен­жи, и заг­ля­нул в гла­зок пер­вым. Чак сто­ял там – это был тот раз, ког­да их ях­та пе­рес­та­ла вы­ходить на связь где-то в рай­оне Ог­ненной зем­ли. Три ме­сяца по­ис­ко­вых эк­спе­диций, уси­лен­но­го воз­душно­го пат­ру­лиро­вания, жур­на­лист­ских рас­сле­дова­ний (ут­вер­жда­лось в час­тнос­ти, что ях­та пе­рево­зила ка­кой-то свер­хсек­ретный при­бор; что не­кой раз­вед­служ­бой бы­ла пе­рех­ва­чена за­шиф­ро­ван­ная пе­репис­ка меж­ду не­из­вес­тным и од­ним из пас­са­жиров, с инс­трук­ци­ями, как вы­вес­ти из строя бор­то­вую сис­те­му на­вига­ции; и что за­пасов про­визии из­на­чаль­но не мог­ло хва­тить на зап­ла­ниро­ван­ное пу­тешес­твие) – и суд­но бы­ло об­на­руже­но ар­гентин­ски­ми ры­бака­ми, прос­то вып­лы­ло им навс­тре­чу ран­ним ут­ром. Пус­той кор­пус – ни па­русов, ни снас­тей, ни бор­тжур­на­ла – ни­чего. Толь­ко Чак у нас на лес­тнич­ной клет­ке. «Как здо­рово, – го­ворит, – как здо­рово ды­шать пол­ной грудью». Мы про­вожа­ем его в боль­шую ком­на­ту. Мне ка­жет­ся, буд­то я слы­шу, как с каж­дым ша­гом у не­го хлю­па­ют бо­тин­ки, а на ули­це, меж тем, аб­со­лют­но су­хо. Уже ме­сяц как не бы­ло дож­дей. Но по­том прис­лу­шал­ся – это не во­да, а прос­то по­дош­вы та­кие. Скрип-скрип. Ба­буш­ка ус­пе­ла под­мести ос­колки, ма­ма дос­та­ет из шка­фа бе­лую ска­терть, раз­гла­жива­ет ее на сто­ле ла­доня­ми. Бен­жи рас­став­ля­ет на сто­ле вы­сокие чаш­ки из по­луп­розрач­но­го фар­фо­ра. Мы рас­са­жива­ем­ся, Чак си­дит нап­ро­тив ме­ня. Он стал су­тулить­ся, ли­цо осу­нулось. Чер­ная во­долаз­ка под­черки­ва­ет уг­лу­бив­ши­еся склад­ки у рта, те­ни под гла­зами. Я за­мечаю, что в его во­лосах что-то за­пута­лось. За­сох­шие во­дорос­ли? Мы по­том за­вари­вали с ни­ми чай. В смыс­ле Чак дос­тал та­кие же из кар­ма­на кур­тки, из по­ли­эти­лено­вого па­кети­ка. Ска­зал, это – нам гос­ти­нец. Чай, кста­ти, ока­зал­ся вкус­ным – со­лоно­ватым, мед­ленным, с пер­ла­мут­ро­вым ту­маном на дне.

Нап­ри­мер, пос­ле то­го, как Чак про­пал на том по­жаре – об­ру­шение ба­лок, взрыв га­зовых бал­ло­нов; вы­жить, ка­залось бы, не­воз­можно – чай нам всем пон­ра­вил­ся го­раз­до мень­ше. В тот раз зво­нок раз­бу­дил ме­ня не сра­зу. Я плыл на па­роме, вмес­те с сот­ня­ми дру­гих лю­дей, оде­тых в раз­ноцвет­ные одеж­ды. Я мог слы­шать го­лос каж­до­го из них. В ма­реве над го­ризон­том ухо­дил под во­ду ог­ромный сол­нечный диск. Ког­да я вы­шел в при­хожую, Чак уже был у нас. Его ли­цо и ру­ки бы­ли в чер­ных раз­во­дах. Ког­да мы се­ли за стол, на ска­тер­ти ос­та­лись от­пе­чат­ки его ла­доней – они так по­том, кста­ти, и не от­сти­рались, как Бен­жи ни пы­тал­ся, и сколь­ко хлор­ки на них ни лил. Чак рас­пахнул кур­тку – за­пах­ло гарью, раз­ру­шен­ной чер­ной дре­веси­ной, реч­ным илом. Он по­рыл­ся за па­зухой и дос­тал бу­маж­ный ку­лек – сов­сем ма­лень­кий, скру­чен­ный из блок­нотно­го лис­та. Это бы­ла са­жа из са­мого сер­дца по­жара, из преж­де (до ту­шения) на­ибо­лее рас­ка­лен­ной его точ­ки, са­мого эпи­цен­тра – экс­клю­зив. Чай не имел вку­са, об­во­лаки­вал не­бо, зак­ла­дывал гор­ло проз­рачным ком­ком, прос­ту­пал в угол­ках глаз бе­лым ед­ким пеп­лом. Мы смот­ре­ли на Ча­ка и ви­дели его та­ким, как ес­ли бы он к нам не при­шел – раз­ле­тев­шимся по вет­ру мил­ли­она­ми чер­ных хлопь­ев, слив­шимся с зем­лей, под­нявшим­ся с тра­вой.

Мы бы­ли всем, что от Ча­ка ос­та­лось, ес­ли, ко­неч­но, не счи­тать его са­мого. Он под­хо­дил к две­ри – в за­ляпан­ной гли­ной во­ен­ной фор­ме, в мар­ле­вой мас­ке, в по­лимер­ном кос­тю­ме лик­ви­дато­ра, в вет­ровке с ра­зор­ванны­ми ру­кава­ми, в оран­же­вом ска­фан­дре, в бе­та-лу­чах, в бо­евом опе­рении. Мы от­кры­вали ему, уце­лев­ше­му. Мы встре­чались с ним взгля­дом и пи­ли с ним чай – с са­хар­ны­ми ле­ден­ца­ми, ро­маш­кой, алоэ, оке­ан­ским пес­ком, ль­дом ас­те­ро­идов, степ­ной пылью, по­лынью. На­ши ли­ца пок­ры­лись мор­щи­нами, ру­ки на­поми­нали сним­ки да­леких пла­нет, на ко­торых ищут ра­зум, и на­ходят за­мер­зшую во­ду. В ок­на вле­тал ве­тер, тре­пал на­ши во­лосы, оп­ро­киды­вал сте­ны. Од­нажды он не при­шел; мы по­няли – все по­лучи­лось.

Го­рячий чай с ле­ден­ца­ми

Речь здесь идет о сво­его ро­да пу­тешес­твии, по­тому что че­ловек с ле­ден­цом и че­ловек, де­ла­ющий гло­ток го­ряче­го чая, – не сов­па­да­ют. Что на­ходит­ся меж­ду ни­ми? Ка­кое прос­транс­тво пре­одо­лева­ет­ся за се­кун­ды меж­ду об­ли­зыва­ни­ем ле­ден­ца и глот­ком из чаш­ки? Каж­дый мо­жет ис­сле­довать это са­мос­то­ятель­но, а мо­жет – по­ложить ле­денец в чай­ную чаш­ку и наб­лю­дать, как тот ста­новит­ся проз­рачным и ис­че­за­ет. Оба ва­ри­ан­та хо­роши.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print