Смерть в лесу. Шервуд Андерсон

I

Она бы­ла ста­рухой и жи­ла на фер­ме, не­пода­леку от на­шего го­род­ка. Лю­бой оби­татель про­вин­ци­аль­но­го го­род­ка сот­ни раз встре­чал по­доб­ных ста­рух, но ник­то ни­чего о них не зна­ет. При­ез­жа­ет та­кая ста­руха в го­род в по­воз­ке, зап­ря­жен­ной то­щей кля­чей, ли­бо при­ходит пеш­ком с кор­зи­ной. Мо­жет, у нее ест две-три ку­рицы, и она про­да­ет яй­ца. Они у нее в кор­зи­не, и она от­но­сит их в ба­калей­ную лав­ку. Там она их про­да­ет. По­луча­ет она за них ку­сок со­лони­ны и нем­но­го бо­бов, а то еще фунт или два са­хара и му­ки.

По­том она идет к мяс­ни­ку и про­сит мя­са для со­бак. Она мо­жет ис­тра­тить де­сять — пят­надцать цен­тов, но уж за свои день­ги тре­бу­ет то­вару спол­на. В преж­нее вре­мя — мяс­ни­ки да­ром от­да­вали пе­чен­ку вся­кому, ко­му не лень бы­ло унес­ти ее из лав­ки. У нас до­ма всег­да бы­вала пе­чен­ка. Как-то раз один из мо­их брать­ев раз­до­был на го­род­ской ско­тобой­не око­ло яр­ма­роч­ной пло­щади це­лую ко­ровью пе­чен­ку. Мы ели ее столь­ко, что она уже в гор­ло не лез­ла. Она нам ни гро­ша не сто­ила. С тех пор я и ду­мать не мо­гу о пе­чен­ке.

Ста­руха по­луча­ла пе­чен­ку и су­повую кость. В гос­ти хо­дить ей бы­ло не­куда, и, до­быв то, что ей бы­ло нуж­но, она от­прав­ля­лась до­мой. Груз был до­воль­но тя­желым для ста­рого че­лове­ка. Под­везти ее ни­кому не при­ходи­ла в го­лову. Едут се­бе лю­ди по до­роге и на та­ких ста­рух да­же вни­мания не об­ра­ща­ют.

Ког­да я был ма­лень­ким, та­кая ста­руха, скрю­чен­ная рев­ма­тиз­мом, все ле­то и осень хо­дила ми­мо на­шего до­ма по пу­ти в го­род. А по­том воз­вра­щалась до­мой с тя­желым меш­ком на спи­не. Два-три ог­ромных то­щих пса бе­жали за ней по пя­там.

Ни­чего за­меча­тель­но­го в этой ста­рухе не бы­ло. Од­на из мно­гих ни­кому не из­вес­тных бе­зымян­ных ста­рух, но мне она по­чему-то за­пом­ни­лась. Вот и те­перь, че­рез столь­ко лет, я не­ожи­дан­но вспом­нил ее я все, что с ней слу­чилось. Это це­лая ис­то­рия. Зва­ли ее мис­сис Грай­мз, — и жи­ла она с му­жем и сы­ном в нек­ра­шеном до­миш­ке на бе­регу ручья, в че­тырех ми­лях от го­рода.

Муж ее и сын бы­ли от­пе­тые не­годяи. Сы­ну шел все­го-нав­се­го двад­цать вто­рой год, а он уже ус­пел от­быть тю­рем­ное зак­лю­чение. По­гова­рива­ли, что муж ста­рухи — ко­нок­рад и про­да­ет уг­нанных ло­шадей в со­сед­нем ок­ру­ге. Бы­вало, про­падет чья-ни­будь ло­шадь, и он то­же на вре­мя ис­че­за­ет. Ник­то еще не нак­рыл его с по­лич­ным, Как-то раз я сло­нял­ся у кон­но­го дво­ра То­на У­ай­тхе­да и ви­дел, как Грай­мз при­шел и сел на ска­мей­ку у вхо­да. Там бы­ло еще два-три че­лове­ка, но ник­то не за­гово­рил с ним. Он нем­но­го по­сидел, по­том встал и ушел. Ухо­дя, он обер­нулся и в упор пог­ля­дел на ос­тавших­ся. В его гла­вах был вы­зов. «Ну что ж, я хо­тел по­гово­рить с ва­ми по-хо­роше­му, а вы не за­хоте­ли! И так вся­кий раз, ког­да бы я ни при­ходил в го­род. А вот ес­ли в один прек­расный день у ко­го-ни­будь из вас про­падет слав­ная ло­шад­ка, что тог­да?» Ко­неч­но, он на са­мом де­ле ни­чего не ска­зал. «С ка­кой охо­той я дал бы ко­му-ни­будь из вас в зу­бы»- вот что го­ворил его взгляд. Пом­ню, я да­же вздрог­нул.

Че­ловек этот был из за­житоч­ной семьи. Зва­ли его Джейк Грай­мз. Те­перь я все яс­но вспо­минаю. Его отец Джон Грай­мв пос­та­вил ле­сопил­ку в те дни, ког­да наш край толь­ко на­чинал за­селять­ся, и на­жил день­ги. По­том он за­пил и стал бе­гать за ба­бами. Ког­да он умер, де­нег уже поч­ти не бы­ло.

Джейк про­мотал ос­таль­ное. Вско­ре не­чего уже бы­ло ру­бить, и зем­ля то­же поч­ти це­ликом пе­реш­ла в дру­гие ру­ки.

Же­ну он взял с не­мец­кой фер­мы, ку­да как-то в и­юне, во вре­мя жат­вы, при­шел на­нимать­ся в бат­ра­ки. Она бы­ла тог­да сов­сем еще мо­лодень­кая, нас­мерть за­пуган­ная дев­чонка: фер­мер прис­та­вал к ней. Она, ка­жет­ся, бы­ла си­ротой, от­данной на вос­пи­тание, и же­на фер­ме­ра кое о чем до­гады­валась. Она вы­меща­ла свои по­доз­ре­ния на де­вуш­ке, ког­да му­жа не бы­ло до­ма. А ког­да же­на у­ез­жа­ла в го­род за про­дук­та­ми, фер­мер да­вал се­бе во­лю. Де­вуш­ка го­вори­ла Джей­ку, что ни­чего по-нас­то­яще­му у нее с фер­ме­ром не бы­ло, да Джейк не знал; ве­рить ей или нет.

Сам он соб­лазнил ее без боль­шо­го тру­да, на пер­вой же про­гул­ке. Он не же­нил­ся бы на ней, ес­ли б фер­мер не выг­нал его вон. Бы­ло это так: во вре­мя мо­лоть­бы Джейк уго­ворил ее по­ехать с ним ве­чером по­катать­ся и в бли­жай­шее вос­кре­сенье явил­ся за ней.

Она улиз­ну­ла из до­му так, что хо­зя­ин не за­метил, но ког­да са­дилась в те­леж­ку, он как из-под зем­ли вы­рос. Бы­ло уже поч­ти тем­но, и он не­ожи­дан­но вы­ныр­нул пря­мо из-под кон­ской мор­ды. Фер­мер схва­тил ло­шадь, под уз­дцы, а Джейк дос­тал из-под ко­зел кнут.

Ну, и сце­пились, же они! Не­мец был уп­рям. Ему, вид­но, бы­ло нап­ле­вать, что по­дума­ет же­на. Джейк хлес­тнул его кну­том по ли­цу и пле­чам, но ло­шадь вста­ла на ды­бы, и ему приш­лось слезть.

Тут уж дра­ка у них пош­ла вов­сю. Но де­вуш­ка ни­чего не ви­дела. Ло­шадь рва­нула и по­нес­ла. Толь­ко че­рез ми­лю де­вуш­ка кое-как ос­та­нови­ла ее. Она при­вяза­ла ло­шадь к де­реву у до­роги (уди­витель­но, от­ку­да я все это знаю: дол­жно быть, в па­мяти со вре­мен детс­тва зас­тря­ли го­род­ские сплет­ни). Рас­пра­вив­шись с нем­цем, Джейк на­шел де­вуш­ку. Она съ­ежи­лась в те­леж­ке, пла­чущая, смер­тель­но на­пуган­ная. Она все вы­ложи­ла Джей­ку — как не­мец пы­тал­ся ов­ла­деть ею, как од­нажды он заг­нал ее в. са­рай, а в. дру­гой раз, ког­да они слу­чай­но ос­та­лись в. до­ме од­ни, ра­зор­вал на ней платье от во­рота до по­дола. По ее сло­вам, не­мец в тот раз до­бил­ся бы сво­его, ес­ли бы не ус­лы­хал, что в во­рота въ­ез­жа­ет же­на. Она воз­вра­щалась из го­рода с по­куп­ка­ми, и. ей на­до бы­ло еще от­вести ло­шадь в стой­ло. Нем­цу уда­лось уд­рать в по­ле, так что же­на ни­чего не за­мети­ла. Он ска­зал де­вуш­ке, что убь­ет ее, ес­ли она взду­ма­ет бол­тать. Что ей бы­ло де­лать? Она нав­ра­ла, буд­то ра­зор­ва­ла платье в хле­ву, кор­мя скот. Те­перь я вспо­минаю, что она бы­ла си­рота и не зна­ла ни от­ца, ни ма­тери. А мо­жет, у нее и вов­се не бы­ло от­ца. Вы по­нима­ете, что я хо­чу ска­зать?

С та­кими ре­бята­ми, от­данны­ми на вос­пи­тание, час­то об­ра­щались очень жес­то­ко. Они бы­ли деть­ми без ро­ду, без пле­мени, са­мыми нас­то­ящи­ми ра­бами. При­ютов в те вре­мена поч­ти не бы­ло. Их за­кон­ным об­ра­зом от­да­вали в ка­кой-ни­будь дом. А даль­ше — как ко­му по­везет.

II

Де­вуш­ка выш­ла за­муж за Джей­ка и ро­дила сы­на и дочь, но дочь умер­ла.

Тог­да она пос­вя­тила се­бя кор­мле­нию ско­та. Это бы­ло ее ос­новным де­лом. На фер­ме у нем­ца она стря­пала на не­го и его же­ну. Же­на бы­ла силь­ная жен­щи­на, с ши­роки­ми бед­ра­ми, ра­бота­ла она по боль­шей час­ти в по­ле вмес­те с му­жем. Де­вуш­ка-при­емыш кор­ми­ла их и кор­ми­ла ко­ров на скот­ном дво­ре, кор­ми­ла сви­ней, ло­шадей и кур. В те го­ды она каж­дый день, каж­дую ми­нуту ко­го-ни­будь кор­ми­ла.

По­том она выш­ла за­муж за Джей­ка Грай­мза, и его то­же на­до бы­ло кор­мить. Она бы­ла жен­щи­на тще­душ­ная, и пос­ле трех-че­тырех лет брач­ной жиз­ни, ког­да она ро­дила двух де­тей, ее хруп­кие пле­чи сог­ну­лись.

В до­ме Джей­ка, сто­яв­шем под­ле заб­ро­шен­ной ле­сопил­ки нев­да­леке от ручья, всег­да во­дилось нес­коль­ко круп­ных со­бак. Ког­да Джейк не за­нимал­ся во­ровс­твом, он тор­го­вал ло­шадь­ми и веч­но дер­жал у се­бя ка­ких-то то­щих, жал­ких од­ров. Кро­ме то­го, у не­го бы­ло нес­коль­ко сви­ней и ко­рова. Все они пас­лись на тес­ном вы­гоне, — это бы­ло все, что ос­та­лось от усадь­бы Грай­мзов, а Джейк поч­ти не ра­ботал.

Он ку­пил в кре­дит мо­лотил­ку, влез в дол­ги и про­мыш­лял мо­лоть­бой нес­коль­ко лет под­ряд, но зат­ра­ты не оку­пились. Ему не до­веря­ли. Бо­ялись, что он ночью ук­ра­дет зер­но. Он при­нуж­ден был ез­дить за ра­ботой в даль­ние кон­цы, а это слиш­ком до­рого сто­ило. Зи­мой он охо­тил­ся, ру­бил лес и про­давал дро­ва в ка­ком-ни­будь го­роде, поб­ли­же.

Сын под­рос и весь по­шел в от­ца. Они вмес­те на­пива­лись. Ког­да они при­ходи­ли до­мой и не­чего бы­ло есть, ста­рик бил ста­руху по го­лове. У нее бы­ло нес­коль­ко кур, при­над­ле­жав­ших лич­но ей, при­ходи­лось сроч­но ре­зать ку­рицу. Но ес­ли она пе­рере­жет всех кур, она не смо­жет про­давать яй­ца в го­роде, что ей тог­да де­лать?

Всю жизнь ей при­ходи­лось из­во­рачи­вать­ся, что­бы кор­мить ко­го-ни­будь, кор­мить сви­ней, что­бы они жи­рели и мож­но бы­ло осенью за­резать их. Муж их ре­зал, от­во­зил поч­ти все мя­со в го­род и про­давал. Ес­ли он с этим меш­кал, сви­нину про­давал сын. Иног­да они дра­лись, и тог­да жен­щи­на от­хо­дила в сто­рону и вся дро­жала.

Пос­те­пен­но она при­вык­ла мол­чать. Ког­да она уже ста­ла по­хожа на ста­руху {ей не бы­ло и со­рока) и муж с сы­ном у­ез­жа­ли тор­го­вать ло­шадь­ми, пь­янс­тво­вать, охо­тить­ся или во­ровать, она бро­дила по до­му и по скот­но­му дво­ру и что-то бор­мо­тала про се­бя.

Как ей всех про­кор­мить? Это бы­ла ее единс­твен­ная за­бота. Со­бак на­до кор­мить, ло­шадям и ко­ровам не хва­тит се­на на се­нова­ле. Ес­ли она не на­кор­мит кур, как они бу­дут нес­тись? А ес­ли не бу­дет я­иц, как она ку­пит в го­роде все, что ей нуж­но, что­бы жизнь на фер­ме шла сво­им че­редом? Сла­ва бо­гу, му­жа ей не на­до бы­ло кор­мить — в оп­ре­делен­ном смыс­ле. Близ­кие от­но­шения пос­ле же­нить­бы и рож­де­ния де­тей про­дол­жа­лись не­дол­го. Ку­да он про­падал на столь­ко вре­мени, она не зна­ла. Иног­да он не по­казы­вал­ся не­деля­ми, а ког­да под­рос маль­чик, они ста­ли ис­че­зать вдво­ем.

Они ос­тавля­ли на нее весь дом, а у нее не бы­ло де­нег. Зна­комых у нее то­же не бы­ло. В го­роде с ней ник­то не раз­го­вари­вал. Зи­мой она са­ма со­бира­ла хво­рост для пли­ты, ухит­ря­лась при­гор­шней зер­на на­кор­мить скот.

Ко­рова в хле­ву встре­чала ее го­лод­ным мы­чани­ем, ло­шади ржа­ли, со­баки бе­гали за ней по пя­там. Зи­мой ку­ры поч­ти не нес­лись. Они за­бива­лись в угол са­рая, и она не­от­ступ­но сле­дила за ни­ми. Ес­ли на­сед­ка зи­мой сне­сет яй­цо в ку­рят­ни­ке и вы его вов­ре­мя не най­де­те, оно за­мер­знет и лоп­нет.

Од­нажды зи­мой ста­руха от­пра­вилась в го­род про­давать яй­ца, и со­баки увя­зались за ней. Она выш­ла из до­му толь­ко в три ча­са; вы­пало мно­го сне­га. Ста­руха уже нес­коль­ко дней не­важ­но се­бя чувс­тво­вала и по­тихонь­ку пле­лась, что-то бор­мо­ча, сгор­бившись, в вет­хом платье. Яй­ца она уло­жила на дно ста­рого меш­ка из-под зер­на. Их бы­ло сов­сем ма­ло, но зи­мой це­на на яй­ца по­выша­ет­ся. Она на­де­ялась по­лучить в об­мен нем­но­го мя­са, ку­сок со­лони­ны, нем­но­го са­хара, а то еще и ко­фе. Мо­жет быть, мяс­ник даст ей ку­сок пе­чен­ки.

Ста­руха доб­ра­лась до го­рода, и по­ка она про­дава­ла в лав­ке яй­ца, со­баки ле­жали у две­рей. Ей по­вез­ло, она, до­была все, что ей бы­ло нуж­но, боль­ше, чем она рас­счи­тыва­ла. По­том она пош­ла к мяс­ни­ку, и он дал ей пе­чен­ки и мя­са для со­бак.

За мно­го лет с нею впер­вые за­гово­рили дру­желюб­но. Ког­да она вош­ла, мяс­ник был в лав­ке один и воз­му­тил­ся при ви­де этой хи­лой ста­рухи, при­пол­зшей в го­род в та­кую по­году. Бы­ло очень хо­лод­но, и снег, не па­дав­ший днем, по­валил опять. Мяс­ник спро­сил ее про му­жа и сы­на, вы­ругал их, и ста­руха смот­ре­ла на не­го с роб­ким изум­ле­ни­ем. Он ска­зал, что­бы она не сме­ла да­вать му­жу или сы­ну пе­чен­ку или кос­ти с мя­сом, ко­торые он по­ложил ей в ме­шок; пус­кай они луч­ше по­дох­нут с го­лоду.

По­дох­нут с го­лоду? Ну нет, все дол­жны есть! Муж чи­ны дол­жны есть, и ло­шади, — прав­да, они ни­куда не го­дят­ся, но, мо­жет быть, все-та­ки удас­тся сбыть их, — и бед­ная то­щая ко­рова, ко­торая уже три ме­сяца не да­ет мо­лока.

Ло­шади, ко­рова, свиньи, со­баки, муж­чи­ны.

III

Ста­руха то­ропи­лась, что­бы по­пасть до­мой зас­ветло. Со­баки бе­жали за ней, об­ню­хивая тя­желый ме­шок, ви­сев­ший у нее за спи­ной. Дой­дя до ок­ра­ины го­рода, она ос­та­нови­лась у ка­кого-то за­бора и при­вива­ла к се­бе ме­шок ве­рев­кой, ко­торую для это­го зах­ва­тила в кар­ма­не. Так лег­че бы­ло нес­ти. У нее бо­лели пле­чи. Очень труд­но бы­ло пе­реле­зать че­рез за­боры; один раз она по­теря­ла рав­но­весие и упа­ла в снег. Со­баки зап­ры­гали вок­руг нее. Она под­ня­лась на но­ги с боль­шим тру­дом, но все-та­ки под­ня­лась. Че­рез за­боры она пе­реле­зала из-за то­го, что этот путь — верх по хол­му и ле­сом — был зна­читель­но ко­роче. Она мог­ла бы пой­ти и по про­ез­жей до­роге, но так бы­ло бы даль­ше на це­лую — ми­лю. Она бо­ялась, что не дой­дет. И, кро­ме то­го, по­ра бы­ло кор­мить скот. На фер­ме еще ос­та­валось нем­но­го се­на и ов­са. Мо­жет быть, муж и сын то­же при­везут сколь­ко-ни­будь. Они у­еха­ли в. единс­твен­ной уце­лев­шей те­леж­ке, тряс­ком ящи­ке на ко­леса зап­ря­жен­ном раз­би­той кля­чей, с дву­мя дру­гими раз­би­тыми кля­чами на при­вязи. Муж­чи­ны по­еха­ли про­давать их — мо­жет, хоть что-ни­будь за них вы­ручат. По­жалуй, вер­нутся пь­яны­ми. На­до, что­бы в до­ме бы­ла ка­кая-ни­будь еда, ког­да они вер­нутся.

Сын пу­тал­ся с ка­кой-то жен­щи­ной, жив­шей в ок­ружном цен­тре, ми­лях в пят­надца­ти от фер­мы. Это бы­ла гру­бая, сквер­ная ба­ба. Как-то ле­том сын при­вез ее с со­бой Оба они на­пились. Джей­ка Грай­мза не бы­ло до­ма, и сын и та жен­щи­на об­ра­щались со ста­рухой как со слу­жан­кой. Она не оби­жалась; она к это­му при­вык­ла. Что бы ни про­ис­хо­дило, она не го­вори­ла ни сло­ва. Это бы­ло ее жиз­ненным пра­вилом. Она мол­ча­ла, ког­да де­вуш­кой жи­ла у нем­ца, мол­ча­ла и пос­ле, ког­да выш­ла за Джей­ка. Лю­бов­ни­ца сы­на в тот раз ос­та­лась но­чевать, они спа­ли вмес­те, точ­но муж и же­на. Ста­руху это нис­коль­ко не воз­му­тило. Она дав­но уже пе­рес­та­ла воз­му­щать­ся.

С меш­ком за спи­ной, увя­зая в глу­боком сне­гу, она пе­реб­ра­лась че­рез от­кры­тое по­ле и вош­ла в лес.

Тут бы­ла тро­пин­ка, но по ней труд­но бы­ло ид­ти! Сра­зу же за вер­ши­ной хол­ма, где лес рос осо­бен­но гус­то ле­жала не­боль­шая про­гали­на, ве­ро­ят­но, кто-ни­будь рас­чистил здесь лес, что­бы пос­тро­ить се­бе дом. Про­гали­на бы­ла раз­ме­ром с го­род­ской стро­итель­ный учас­ток, на ней как раз хва­тило бы мес­та для до­ма и ого­рода. Тро­пин­ка ве­ла по краю про­гали­ны; дой­дя до нее, ста­руха се­ла под де­рево пе­редох­нуть.

Вот уж че­го ей не сле­дова­ло де­лать! Усесть­ся по­удоб­ней и прис­ло­нить ме­шок к ство­лу бы­ло очень при­ят­но, вот как по­том встать? Она на мгно­вение встре­вожи­лась, но по­том спо­кой­но зак­ры­ла гла­за. Дол­жно быть, она зас­ну­ла. Ког­да че­ловек так про­мер­за­ет, он боль­ше не чувс­тву­ет хо­лода. Вско­ре чуть-чуть по­теп­ле­ло, и снег по­валил еще гу­ще. А еще че­рез не­кото­рое вре­мя сов­сем про­яс­ни­лось. По­каза­лась да­же лу­на.

Че­тыре со­баки увя­зались за мис­сис Грай­мз в го­род, ог­ромные то­щие псы. Лю­ди, вро­де Джей­ка Грай­мза и его сы­на, всег­да дер­жат имен­но та­ких со­бак. Они бь­ют, ис­тя­за­ют их, но те ос­та­ют­ся. Со­баки Грай­мзов, что­бы не око­леть от го­лода, при­нуж­де­ны бы­ли са­ми до­бывать се­бе про­пита­ние; по­куда ста­руха спа­ла прис­ло­нив­шись спи­ной к де­реву на краю про­гали­ны, они от­пра­вились на раз­ведку. Они охо­тились на кро­ликов в ле­су и бли­жай­ших по­лях, и к ним прис­та­ли еще три чу­жие со­баки.

Че­рез не­кото­рое вре­мя они вер­ну­лись на про­гали­ну. Они бы­ли чем-то воз­бужде­ны. В та­кие но­чи, хо­лод­ные, яс­ные и лун­ные, с со­бака­ми тво­рит­ся что-то стран­ное. Мо­жет быть, ка­кой-то древ­ний ин­стинкт, сох­ра­нив­ший­ся с тех вре­мен, ког­да они бы­ли вол­ка­ми и в зим­ние но­чи ста­ями рыс­ка­ли по ле­сам, вновь все­ля­ет­ся в них.

Со­баки, соб­равши­еся на про­гали­не пе­ред ста­рухой, уже пой­ма­ли двух-трех кро­ликов и кое-как уто­лили го­лод. Они на­чали иг­рать, но­сить­ся по про­гали­не. Они мча­лись и мча­лись по кру­гу, од­на поч­ти ка­са­ясь но­сом хвос­та дру­гой. Стран­ное бы­ло зре­лище — этот без­мол­вный бег по кру­гу, про­топ­танно­му в мяг­ком сне­гу, под за­сыпан­ны­ми сне­гом де­ревь­ями, под зим­ней лу­ной. Со­баки не из­да­вали ни зву­ка. Они все мча­лись и мча­лись по кру­гу.

Мо­жет быть, ста­руха уви­дела их иг­ру, преж­де чем умер­ла. Воз­можно, что она вре­мя от вре­мени про­сыпа­лась и смот­ре­ла на эту стран­ную сце­ну сла­быми за­тума­нен­ны­ми гла­вами.

Дол­жно быть, ей те­перь и хо­лод­но не бы­ло, толь­ко кло­нило ко сну. Жизнь теп­лится в че­лове­ке очень дол­го. Мо­жет быть, ста­руха по­теря­ла рас­су­док. Мо­жет быть, ей сни­лось ее де­вичес­тво, как она жи­ла у нем­ца, и как она бы­ла ре­бен­ком, и что бы­ло до то­го, как мать бро­сила ее и ис­чезла.

Ед­ва ли ей сни­лось что-ни­будь при­ят­ное. Ма­ло бы­ло у нее в жиз­ни при­ят­но­го. Вре­мя от вре­мени од­на из со­бак вы­бега­ла из кру­га, ос­та­нав­ли­валась пе­ред ней и приб­ли­жала мор­ду к ее ли­цу. Из пас­ти со­баки сви­сал крас­ный язык.

Кру­жение со­бак мог­ло быть чем-то вро­де по­хорон­ной це­ремо­нии. А мо­жет быть, пер­во­быт­ный вол­чий ин­стинкт воз­бужден­ный ноч­ной бе­гот­ней, зас­тавлял их че­го-то опа­сать­ся.

«Мы боль­ше не вол­ки. Мы — со­баки, слу­ги че­лове­ка. Дер­жись за жизнь, че­ловек! Ког­да ты уми­ра­ешь, мы сно­ва прев­ра­ща­ем­ся в вол­ков».

Од­на ив со­бак под­бе­гала к ста­рухе, си­дев­шей спи­ной к де­реву, приб­ли­жала мор­ду к ее ли­цу и, по-ви­димо­му удов­летво­рен­ная, воз­вра­щалась к стае. То же са­мое про­дела­ли по оче­реди; в те­чение ве­чера, преж­де чем ста­руха умер­ла, все со­баки Грай­мзов. Обо всем этом я уз­нал поз­же, уже взрос­лым, ког­да мне од­нажды, та­кой же зим­ней ночью, в ле­су, в Ил­ли­ной­се, до­велось уви­деть по­доб­ное зре­лище. Со­баки жда­ли, что­бы я умер, точ­но так­же как они жда­ли, что­бы умер­ла ста­руха в ту ночь, ког­да я был еще ре­бен­ком. Но ког­да это слу­чилось со мной, я был мо­лод и не имел ни ма­лей­ше­го на­мере­ния уми­рать.

Ста­руха скон­ча­лась ти­хо и спо­кой­но. Ког­да она пе­рес­та­ла ды­шать и ког­да од­на из со­бак Грай­да­ов по­дош­ла к ней вплот­ную и уви­дела, что она мер­тва, все со­баки пе­рес­та­ли но­сить­ся по про­гали­не.

Они соб­ра­лись вок­руг ста­рухи.

Ну вот, она мер­тва. Она кор­ми­ла грай­мзо­воких со­бак, ког­да бы­ла жи­ва, как же те­перь?

На спи­не у нее ви­сел ме­шок, ме­шок из-под зер­на, в ко­тором ле­жали со­лони­на, по­дарен­ная ей мяс­ни­ком, пе­чен­ка, мя­со для со­бак и кос­ти. Мяс­ник, вне­зап­но ох­ва­чен­ный сос­тра­дани­ем, до­вер­ху на­пол­нил ме­шок. Для ста­рухи это бы­ла бо­гатая до­быча.

Те­перь это бы­ла бо­гатая до­быча для со­бак.

IV

Од­на из грай­мзов­ских со­бак вне­зап­но от­де­лилась от ос­таль­ных и на­чала те­ребить ме­шок на спи­не у ста­рухи. Ес­ли бы со­баки бы­ли вол­ка­ми, эта, не­сом­ненно, бы­ла бы во­жаком стаи. Про­чие пос­ле­дова­ли ее при­меру.

Все они вце­пились зу­бами в ме­шок, ко­торый ста­руха ук­ре­пила ве­рев­кой на спи­не.

Они вы­волок­ли труп на се­реди­ну про­гали­ны. Ис­тлев­шее платье мгно­вен­но спол­зло с плеч ста­рухи. Ког­да ее наш­ли два-три дня спус­тя, ока­залось, что платье с нее на­чис­то сор­ва­но по по­яс, но те­ла со­баки не тро­нули. Они вы­тащи­ли мя­со из меш­ка, и все тут. Ког­да труп наш­ли, он око­ченел, и пле­чи бы­ли так уз­ки, а те­ло так хруп­ко, что в смер­ти оно ка­залось те­лом пре­лес­тной де­вуш­ки.

В дни мо­его детс­тва в го­род­ках Сред­не­го За­пада, на при­город­ных фер­мах, слу­чались та­кие ис­то­рии. Ка­кой-то охот­ник за кро­лика­ми наб­рел на те­ло ста­рухи и не тро­нул его. Не­из­вес­тно что — то ли вы­топ­танный кру­го­об­разный след на ма­лень­кой, за­несен­ной сне­гом про­гали­не, то ли без­молвие при­роды, то ли вид мес­та, где со­баки те­реби­ли те­ло, ста­ра­ясь стя­нуть с не­го ме­шок ли­бо ра­зод­рать его, — не­из­вес­тно, что имен­но сму­тило охот­ни­ка, но он пос­пе­шил в го­род.

Я на­ходил­ся на глав­ной ули­це с од­ним из мо­их брать­ев, га­зет­чи­ком, раз­но­сив­шим ве­чер­ний вы­пуск по лав­кам. Уже спус­ка­лась ночь.

Охот­ник за­шел в ба­калей­ную лав­ку и рас­ска­зал о том, что ви­дел. По­том он по­шел в ско­бяную лав­ку и в ап­те­кар­ский ма­газин. На тро­ту­арах на­чали со­бирать­ся лю­ди. Они дви­нулись по шос­сей­ной до­роге в лес.

Мо­ему бра­ту на­до бы­ло воз­вра­щать­ся к сво­им обя­зан­ностям га­зет­чи­ка, но он за­был о них. Все нап­ра­вились в лес. Сре­ди дру­гих шел вла­делец по­хорон­но­го бю­ро, шел ше­риф. Нес­коль­ко че­ловек се­ли в по­воз­ку и по­еха­ли к то­му мес­ту, где тро­пин­ка от­вет­вля­лась от шос­се и ухо­дила в лес, од­на­ко ло­шади бы­ли пло­хо под­ко­ваны и спо­тыка­лись на сколь­зкой до­роге. Мы шли пеш­ком, но по­воз­ка не опе­реди­ла нас.

Ше­риф был груз­ный муж­чи­на, с но­гой, изу­вечен­ной на Граж­дан­ской вой­не. Он то­роп­ли­во ко­вылял по до­роге, опи­ра­ясь на тол­стую пал­ку. Мы с бра­том сле­дова­ли за ним, и по пу­ти к нам при­со­еди­нилось еще нес­коль­ко муж­чин и маль­чи­ков.

По­ка мы доб­ра­лись до то­го мес­та, где ста­руха свер­ну­ла с шос­се, стем­не­ло, но уже взош­ла лу­на. Ше­риф до­пус­кал, что тут мог­ло быть убий­ство, и за­давал охот­ни­ку раз­ные воп­ро­сы. Тот шел с на­ми в соп­ро­вож­де­нии со­баки, за­кинув за пле­чи ружье. Не час­то слу­ча­ет­ся охот­ни­ку за кро­лика­ми стать пред­ме­том об­ще­го вни­мания. Он вся­чес­ки ста­рал­ся ис­поль­зо­вать свое по­ложе­ние и вмес­те с ше­рифом воз­глав­лял шес­твие.

— Ран я не за­метил, — ска­зал охот­ник. — Это бы­ла кра­сивая мо­лодая де­вуш­ка. Она ле­жала, за­рыв­шись ли­цом в снег. Нет, кто она, я не знаю.

Как вы­яс­ни­лось, охот­ник и не под­хо­дил близ­ко к те­лу. Ему бы­ло страш­но. А что, ес­ли ее уби­ли, и вдруг кто-ни­будь выс­ко­чит из-за де­рева и его то­же убь­ет! В ле­су под ве­чер, ког­да де­ревья со­вер­шенно го­лы, а зем­ля пок­ры­та бе­лым сне­гом, ког­да все кру­гом мол­чит, ка­кая-то жуть впол­за­ет в ду­шу и ско­выва­ет те­ло. А ес­ли к то­му же поб­ли­зос­ти слу­чилось что-то стран­ное и по­доз­ри­тель­ное, ду­ма­ешь толь­ко об од­ной — как бы ско­рей унес­ти но­ги.

Тол­па — муж­чи­ны и. маль­чи­ки — доб­ра­лась до то­го мес­та, где ста­руха пе­ресек­ла по­ле, вслед за ше­рифом и охот­ни­ком под­ня­лась по по­лого­му скло­ну и всту­пила в лес.

Мы с бра­том мол­ча­ли. В его сум­ке, пе­реки­нутой че­рез пле­чо, ле­жала пач­ка га­зет. Вер­нувшись в го­род, он дол­жен был еще до ужи­на раз­нести их по ад­ре­сам. Ес­ли я по­могу ему, — а он, ви­димо, это­го хо­тел, — мы оба опоз­да­ем. Ма­тери или стар­шей сес­тре при­дет­ся ра­зог­ре­вать нам ужин.

Ну что ж, за­то у нас бу­дет о чем рас­ска­зать. Не­час­то вы­пада­ет маль­чиш­кам та­кое счастье. Как это здо­рово выш­ло, что мы заг­ля­нули в ба­калей­ную лав­ку как раз тог­да, ког­да ту­да за­шел охот­ник! Он был не из на­ших мест; мы его ни­ког­да рань­ше не встре­чали.

На­конец тол­па по­дош­ла к про­гали­не. В зим­ние но­чи. тем­не­ет очень быс­тро, но пол­ная лу­на оза­ряла все яр­ким све­том. Мы с бра­том ос­та­нови­лись нев­да­леке от де­рева, под ко­торым умер­ла ста­руха.

И вот она ле­жала пе­ред на­ми в лун­ном све­те, сов­сем не­похо­жая на ста­руху, зас­тывшая и ти­хая. Кто-то пе­ревер­нул ее на спи­ну, и я уви­дел все. Я сод­рогнул­ся всем те­лом от ка­кого-то стран­но­го, та­инс­твен­но­го чувс­тва, мой брат — то­же. А мо­жет быть, это бы­ло от хо­лода.

Мы ни­ког­да еще не ви­дели жен­ско­го те­ла. Воз­можно, что из-за сне­га, об­ле­пив­ше­го за­мер­зшую плоть, она ка­залась та­кой бе­лой и прек­расной, та­кой мра­мор­ной. В тол­пе, при­шед­шей из го­рода, сов­сем не бы­ло жен­щин; но один из муж­чин, куз­нец, жи­тель на­шего го­род­ка, ски­нул с се­бя кур­тку и прик­рыл ею те­ло. По­том он под­нял мер­твую жен­щи­ну и по­нес в го­род; все мол­ча пош­ли за ним. Тог­да ник­то еще не знал, кто она та­кая.

V

Я ви­дел все, ви­дел по­хожий на умень­шен­ную бе­говую до­рож­ку круг в сне­гу, про­топ­танный со­бака­ми, ви­дел не­до­умен­ные ли­ца муж­чин, ви­дел бе­лые, го­лые девс­твен­ные пле­чи, слы­шал, как лю­ди ше­потом об­ме­нива­лись за­меча­ни­ями.

Муж­чи­ны бы­ли оза­даче­ны. Они от­несли те­ло в по­хорон­ное бю­ро; куз­нец, окоп­ник, ше­риф и еще нес­коль­ко че­ловек вош­ли и за­пер­ли за со­бой дверь. Ес­ли бы тут был наш отец, он, по­жалуй, про­ник бы ту­да, но нам, маль­чи­кам, ни­как нель­зя бы­ло.

Мы с бра­том раз­несли ос­та­ток га­зет, а ког­да приш­ли до­мой, всю ис­то­рию рас­ска­зал брат.

Я не про­из­нес ни сло­ва и ра­но лег спать. Мо­жет быть, по­тому, что он, по-мо­ему, не так все рас­ска­зал.

Поз­же я, дол­жно быть, слы­шал в го­роде еще ка­кие-ни­будь под­робнос­ти о ста­рухе. На сле­ду­ющий день ее опоз­на­ли, и на­чалось следс­твие.

Где-то ра­зыс­ка­ли ее му­жа и сы­на и дос­та­вили их в го­род. Ви­ну за смерть ста­рухи пы­тались взва­лить на них, но из это­го ни­чего не выш­ло. Они пол­ностью до­каза­ли свою неп­ри­час­тность.

Тем не ме­нее весь го­род был нас­тро­ен про­тив них. Им приш­лось у­ехать. Ку­да они де­лись, я и по сей день, не знаю.

Я пом­ню толь­ко эту кар­ти­ну в ле­су — тол­пу, го­лое де­вичес­кое те­ло, оп­ро­кину­тое ли­цом в снег, сле­ды от бе­гот­ни со­бак и яс­ное хо­лод­ное, зим­нее не­бо ввер­ху. По не­бу плы­ла бе­лые клочья об­ла­ков. Они про­носи­лись над ма­лень­ким от­кры­тым прос­транс­твом меж­ду де­ревь­ями.

Я сам не за­метил, как из этой сце­ны в ле­су со вре­менем воз­никла та по­весть, ко­торую я ны­не пы­та­юсь рас­ска­зать. Все мел­кие чер­точки, как ви­дите, приш­лось под­би­рать ис­подволь, зна­читель­но поз­же.

На мо­их гла­вах слу­чалось раз­ное. В дни мо­лодос­ти я ра­ботал на фер­ме у од­но­го нем­ца. Та­мош­няя слу­жан­ка бо­ялась хо­зя­ина. Же­на фер­ме­ра не­нави­дела ее.

Я мно­гого там нас­мотрел­ся. Поз­же я по­пал в до­воль­но жут­кую ис­то­рию с со­бака­ми — в ле­су, в Ил­ли­ной­се, яс­ной, лун­ной зим­ней ночью. Еще в школь­ные го­ды я как-то ле­том от­пра­вил­ся с то­вари­щем вдоль ручья за нес­коль­ко миль ют го­рода и отыс­кал дом, где жи­ла ста­руха. С тех пор, как она умер­ла, ник­то там не жил. Две­ри бы­ли сор­ва­ны с пе­тель, окон­ные стек­ла раз­би­ты. Мы с то­вари­щем сто­яли на до­роге, и вдруг из-за до­ма выс­ко­чили две со­баки прос­то две бро­дячие двор­ня­ги. Со­баки бы­ли ог­ромные, то­щие, они под­бе­жали к за­бору и ус­та­вились с той, сто­роны на нас.

Все это вмес­те — ис­то­рия ста­рухи и ее смерть — ста­ло для ме­ня, ког­да я вы­рос, слов­но му­зыкой, до­нося­щей­ся из­да­лека. Мне приш­лось мед­ленно под­би­рать но­ту за но­той. Не­об­хо­димо бы­ло что-то ос­мыслить.

Умер­шая жен­щи­на бы­ла из тех, что об­ре­чены пи­тать со­бою чу­жую жизнь. Собс­твен­но го­воря, она всю жизнь ни­чем иным и не за­нима­лась. Она пи­тала со­бою чу­жую жизнь еще до то­го как ро­дилась, ре­бен­ком, де­вуш­кой, бат­ра­чив­шей у нем­ца на фер­ме, за­муж­ней жен­щи­ной, ста­рухой, и пос­ле то­го, как она умер­ла. Она под­держи­вала жизнь в ко­ровах, в ку­рах, в свинь­ях, в ло­шадях, в со­баках, в муж­чи­нах. Ее дочь умер­ла в ран­нем детс­тве, с сы­ном у нее не бы­ло че­лове­чес­ких от­но­шений. В ту ночь, ког­да она умер­ла, спе­ша до­мой, она нес­ла на се­бе пи­тание для чу­жих жиз­ней.

Она умер­ла на про­гали­не в ле­су и да­же пос­ле смер­ти пи­тала со­бой чу­жую жизнь.

Вот по­чему в тот ве­чер, ког­да мы с бра­том вер­ну­лись да­мой и мать и сес­тра слу­шали его рас­сказ, я чувс­тво­вал, что са­мого глав­но­го он не кос­нулся. Он был слиш­ком мо­лод, и я то­же. В та­кой за­вер­шеннос­ти есть своя кра­сота.

Я не хо­чу под­черки­вать это об­сто­ятель­ство. Я толь­ко хо­чу объ­яс­нить, по­чему я тог­да не был удов­летво­рен рас­ска­зом бра­та и ос­тался не­удов­летво­рен­ным до сих пор. Я го­ворю об этом толь­ко для то­го, что­бы вы по­няли, по­чему я по­пытал­ся вновь рас­ска­зать эту прос­тую ис­то­рию.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Share on Google+
Google+
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print