Сказка про серебро. Евгений Бабушкин

Салмон, человек с монетой в глазу, рассказал эту сказку Воозу, Вооз — Овиду, Овид — мне. И если что-то потерялось по пути, так потому, что люди — люди.

Жили на свете четверо. Часы у них стоили как машины, машины — как дома, дома — как дворцы, дворцы — как царства. Кто они, откуда, все забыли. Пропали, кто помнил их имена. Но было известно: Перец поднялся на овощах, Камень — на стройке, Газ — на газе, Стекло — на трехлитровых банках, а после, конечно, тоже вложился в газ.

Шесть дней они вели дела, а на седьмой играли в карты.

— Лям, — говорил Перец.

— Два, — говорил Камень.

— Три, — говорил Газ.

— Пас, — говорил Стекло.

Мужчины сидели в мраморном зале, женщины — в жемчужном: говорили новыми губами, улыбались новыми щеками. Молчала лишь Маша, женщина Камня. Он взял ее из ниоткуда, из продавщиц, за красотищу. Она, стесняясь, выпивала много коньяка, икала, падала и в пьяном сне становилась вообще идеальная.

Снаружи ждали люди Перца, люди Камня, люди Газа и человек Стекла — Салмон, который стоил многих. Салмон учился на историка, но вовремя узнал, что нож выгодней, и начал жить чужую жизнь.

— Есть, — говорил Стекло. И Салмон резал мясо.

— Спать, — говорил Стекло. И Салмон сторожил дверь.

— Трахаться, — говорил Стекло. И Салмон приводил ему женщин с ножом у горла.

Однажды Стекло проиграл Камню дом и обиделся.

— Маша, — сказал Стекло.

— Кажется, Камень ее ревнует, — сказал Салмон. — Будет плохо.

— Чё? — сказал Стекло.

Кто делает деньги, тот и спрашивает. Кто разбирается в материальной культуре поздней античности, тот и отвечает. Стекло делал деньги на всем, что видел, но деньги были невидимы, а он любил потрогать. И за настоящее платил настоящим: за смерть — золотом, за мелкие увечья — бронзой, и серебром — за прочие услуги. Стекло достал монету:

— Это чё?

— Серебряная гемидрахма диадоха Лисимаха.

— А это чё?

— С аверса — бык, с реверса — горгонейон.

— Чё?

— Лик Медузы. Вот как Плутарх объясняет его смысл…

— Маша.

Салмон нашел Машу в особом салоне для самых богатых женщин: одна рабыня обкусывала ей ногти на ногах, другая на руках, а сама Маша была с утра пьяная.

— Милая Маша, чувства Стекла чисты, мысли остры, желания прозрачны: он хочет вас. И ждет у себя немедленно. Этот скромный букет — от него.

— Пошел он!— сказала Маша. — Мне с Камнем ок.

Салмон вернулся.

— Маша, — сказал Стекло.

И достал золотую монету.

Перед рассветом, когда самый сон, Салмон пришел в дом Камня и встретил человека Камня.

— Извините, — сказал Салмон и всадил ему нож в шею.

Он извинился еще трижды, и в четвертый раз — перед Камнем лично. Маша этого всего не видела, она запила коньяком таблетки и лежала поперек постели. Салмон взял ее на руки — такая тонкая — такая — взял на руки, отвез к Стеклу, тот разбудил ее ударом кулака и сделал, что хотел. Стекло считал, что крики — несерьезно и что ей на самом деле нравится.

Салмон не знал, куда ее везти обратно, и просто высадил на самой красивой набережной, и она пошла куда-то, тоже самая красивая, хоть и в синяках немного.

За карточным столом остались трое, им стало скучно, сложно и обидно, и однажды к Салмону пришел какой-то новенький, с маленьким пистолетом.

— Нехорошо, дорогой. Надо платить, дорогой. Фалес говорил, что все вода, но он был неправ, дорогой. Все — расплата.

— Я вижу, ты приличный человек, давай решим как равные.

— Мы, дорогой, не равны, дорогой, у меня по архаике красный диплом, начал бы диссер, если бы не вся эта скотобойня. А ты, дорогой, недоучка, с четвертого курса выперли.

— Ты сам недоучка! Сколько было Лакедемонидов?

— Восемь, и Тиндарей — дважды. А Атталидов?

— Пять.

— Шесть.

И выстрелил Салмону в глаз.

Салмон рассказал эту сказку Воозу, Вооз — Овиду, Овид — мне. А я повидал и царей, и зверей, и наполовину еврей, и знаю, что пуля не пробивает голову, а застревает в ней, и можно выжить. Можно.

Салмон очнулся, перед ним сидел Стекло.

— Дзынь! — сказал Стекло.

И все пропало. Салмон очнулся снова.

— Гада того я сам кокнул. А тебе вставим новый глаз.

Но Салмон не захотел нового. Когда он вышел из больницы, в глазу у него было два с половиной грамма античного серебра, быком внутрь, Медузой — наружу.

Пока он спал, настала слишком ранняя зима, и серебро в глазу совсем заледенело. Салмон коснулся монеты и засмеялся: это же что-то особенное, трогать распахнутый глаз.

Он засмеялся одним глазом, заплакал вторым, съел гамбургер — больничная еда достала — пошел к Стеклу и попросил свободы.

Он продал половину скопленных монет, не поднимая глаз, купил квартиру в новостройке и пошел охранять библиотеку — брали с неоконченным высшим.

Сидел у книг, надвинув капюшон пониже, кто в наше время смотрит в глаза, мало ли что там увидишь.

Газ, Перец и Стекло довольно быстро перебили друг друга, их царства поделили скучные люди без особенных дыр в душе. Салмон ходил с работы, на работу, и думал, хорошо бы дописать диплом.

Однажды Салмон встретил Машу. Она была уже не такая красивая, потому что в ней побывал Стекло, и еще стало меньше маникюра и больше коньяка, паршивого. Она вернулась в магазин, работала в ночь и не узнала Салмона, потому что он был из сна про чужую жизнь, а она теперь жила своей, настоящей, единственной, то есть, может, конечно, и нет, но некоторые вещи проще забыть намертво.

— Воды,— сказал Салмон. И Маша продала ему воды.

— Спасибо, — сказал Салмон. И впервые за долгие месяцы поднял глаза.

— Едрить! — сказала Маша. — Извините. Какая монетка. Вам там не больно?

— Нет, — сказал Салмон. — Мне хорошо. Можете потрогать.

— Страшная. Смешная.

— Это горгонейон. Он нарочно такой, чтобы зло окаменело от удивления и миновало человека. Так, во всяком случае, полагает Плутарх.

— Чё-то вы больно умный.

— Это просто моя монетка на счастье. Кстати, у меня дома много таких.

— Чё-то вы больно шустрый.

Салмон опустил глаза.

— Что вы делаете сегодня вечером?

— Ночь уже. Кончится — спать. А завтра в день работаю.

— Так я приду завтра.

— Так приходи.

И Маша стремительно улыбнулась, и Салмон подумал, что зуб можно и вставить, и даже серебряный, хотя, наверно, лучше без затей, достаточно и одного урода в семье.

Салмон рассказал эту историю Воозу, Вооз — Овиду, Овид — мне. Но не до конца. Я не знаю, что там было завтра. Но предпочитаю думать, что они жили долго и счастливо, познавая друг друга так и сяк, и однажды, вдруг от всего очнувшись, она присмотрелась к мужчине рядом… Нет, так не будем, не будем так. Жили долго и счастливо, пока тонули города, горели народы, восходили и рушились царства, пропадали названия с карт и сами карты, жили, жили, пока текст не впитал их до последней буквы.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print