Река Нямунас. Энтони Дорр

Ме­ня зо­вут Эл­ли­сон. Мне пят­надцать лет. Мои ро­дите­ли умер­ли. Мой пу­делек по клич­ке Бе­дола­га си­дит в сум­ке-пе­ренос­ке для до­маш­них пи­том­цев, ко­торая сто­ит у ме­ня меж­ду но­гами, а на ко­ленях у ме­ня книж­ка, би­ог­ра­фия Эми­ли Ди­кин­сон. Стю­ар­десса то и де­ло под­ли­ва­ет мне в ста­кан яб­лочно­го со­ка. По­до мной в трид­ца­ти шес­ти ты­сячах фу­тов Ат­ланти­чес­кий оке­ан, так что в за­потев­шем окош­ке ря­дом весь мир пред­став­ля­ет­ся вод­ной гладью.

Я ле­чу в Лит­ву. Лит­ва рас­по­ложе­на в пра­вом вер­хнем уг­лу Ев­ро­пы, у са­мой Рос­сии. На школь­ной кар­те ми­ра Лит­ва бы­ла зак­ра­шена ро­зовым.

Де­душ­ка З ждет ме­ня око­ло стой­ки вы­дачи ба­гажа. У не­го та­кой жи­вот, что в нем зап­росто мог бы по­мес­тить­ся мла­ден­чик. Де­душ­ка дол­го ме­ня об­ни­ма­ет и тис­ка­ет. По­том вы­нима­ет из пе­ренос­ки Бе­дола­гу и при­нима­ет­ся его то­же об­ни­мать и тис­кать.

На взгляд Лит­ва вов­се не ро­зовая. Ско­рее се­рая. А ма­лень­кий «пе­жо» де­душ­ки З зе­леный и пах­нет су­хой зем­лей и пылью. Не­бо над шос­се низ­кое-низ­кое. Мы едем ми­мо мно­жес­тва не­дос­тро­ен­ных бе­тон­ных жи­лых до­мов, у ко­торых та­кой вид, буд­то по ним па­ру раз про­шел­ся хо­роший смерч. Пов­сю­ду ог­ро­мен­ные щи­ты с рек­ла­мой «Но­кии» и еще бо́ль­шие – с пас­той «Ак­вафреш».

Де­душ­ка З го­ворит, что «Ак­вафреш» – это хо­рошая зуб­ная пас­та. У вас в Кан­за­се есть «Ак­вафреш»?

Я от­ве­чаю, что у нас чис­тят зу­бы «Кол­гей­том».

Он го­ворит, лад­но, най­ду те­бе «Кол­гейт».

Мы вы­рули­ва­ем на хай­вэй – все как по­ложе­но, че­тырех­по­лос­ный в каж­дую сто­рону и с раз­де­литель­ной по­лосой пос­ре­дине. По обе­им сто­ронам шос­се – пас­тби­ща, прав­да для на­чала и­юля боль­но уж гряз­ные. На­чина­ет­ся дож­дик. А на де­довом «пе­жо», ока­зыва­ет­ся, нет двор­ни­ков. Бе­дола­га у ме­ня на ко­ленях приг­релся, спит. Лит­ва ста­новит­ся мут­но­вато-зе­леной. Де­душ­ка З ве­дет ма­шину, вы­сунув го­лову в ок­но.

В кон­це кон­цов мы ос­та­нав­ли­ва­ем­ся у до­ма: ос­тро­конеч­ная де­ревян­ная кры­ша, тру­ба по цен­тру. Дом в точ­ности та­кой же, как двад­цать дру­гих, тес­но сгру­див­шихся вок­руг.

Мы до­ма, го­ворит де­душ­ка З, и Бе­дола­га вып­ры­гива­ет из ма­шины.

Дом длин­ный и уз­кий, как ва­гон. У де­душ­ки З в нем три ком­на­ты: как вой­дешь, сра­зу кух­ня, даль­ше спаль­ня, а пос­ледняя ван­ная. Во дво­ре са­рай. Дед рас­кла­дыва­ет лом­берный сто­лик. При­носит мне на та­релоч­ке стоп­ку чип­сов «Принглс». По­том биф­штекс. Ни зе­лено­го го­рош­ка, ни сдо­бы ка­кой-ни­будь – ни­чего. Что­бы по­есть, мы са­дим­ся на край его кро­вати. Мо­литв пе­ред едой де­душ­ка З не про­из­но­сит, так что мо­люсь про се­бя. Бла­гос­ло­ви нас, Гос­по­ди, и бла­гос­ло­ви эти Твои да­ры. Бе­дола­га оти­ра­ет­ся у мо­их ног, скеп­ти­чес­ки при­нюхи­ва­ясь.

Не съ­ев и по­лови­ны сво­его биф­штек­са, де­душ­ка З под­ни­ма­ет на ме­ня взгляд, и я ви­жу, что по его ще­кам те­кут сле­зы.

Да лад­но, ну… все в по­ряд­ке, го­ворю я.

Эти сло­ва пос­леднее вре­мя мне при­ходит­ся пов­то­рять то и де­ло. То на­бож­ным да­мам в цер­кви, то стю­ар­дессам, то ад­во­катам. Я го­ворю: лад­но, со мной все в по­ряд­ке. На са­мом де­ле я не знаю, все ли со мной в по­ряд­ке и так ли уж вок­руг все лад­но, да и ста­новит­ся ли ко­му-то луч­ше от этих слов. Прос­то как-то на­до же ре­аги­ровать.

 

Все по­тому что рак. Это я на слу­чай, ес­ли вам лю­бопыт­но. Спер­ва его наш­ли у ма­мы, от­ре­зали ей гру­ди и уда­лили я­ич­ни­ки, но из­ба­вить­ся от не­го не уда­лось, а по­том по вра­чам по­шел па­па, у не­го рак наш­ли в лег­ких. Мне этот рак пред­став­ля­ет­ся в ви­де де­рева: боль­шое, чер­ное, го­лое де­рево внут­ри ма­мы и та­кое же внут­ри па­пы. Ма­мино де­рево уби­ло ее в мар­те. А то, что вы­рос­ло в от­це, уби­ло его три ме­сяца спус­тя.

Я бы­ла у них единс­твен­ным ре­бен­ком, и дру­гих родс­твен­ни­ков у ме­ня нет, по­это­му ад­во­каты и пос­ла­ли ме­ня жить с де­душ­кой З. З – это по­тому что Зид­ру­нас.

Те­перь кро­вать де­душ­ки З сто­ит на кух­не, спаль­ню он ус­ту­пил мне. Сте­ны в спаль­не го­лые, прос­то бе­леная шту­катур­ка, кро­вать скри­пит, а прос­ты­ни пах­нут пылью на го­рячей лам­почке. Ок­но без штор. На ко­моде си­дит но­вень­кий ро­зовый мед­ведь-пан­да, он мне, ко­неч­но, уже не по воз­расту, но так, во­об­ще-то, ни­чего, сим­па­тич­ный. На его ухе все еще бол­та­ет­ся яр­лы­чок с це­ной – 39,99 Lt. «Lt» – это ли­ты. Я по­нятия не имею, мно­го это – 39,99 ли­та – или ма­ло.{90}

Вык­лю­чив лам­пу, ви­жу од­ну чер­но­ту. На по­тол­ке что-то пот­рески­ва­ет – трак, трак, трак. Слыш­но, как в но­гах кро­вати со­пит Бе­дола­га. А у сте­ны, один на дру­гом, сто­ят три мо­их рюк­за­ка, в ко­торые впих­ну­то все, что у ме­ня есть на бе­лом све­те.

Тон у ме­ня не слиш­ком мрач­ный? А то я вро­де как по­терян­ная ка­кая-то. Хо­тя это и вправ­ду так. Ле­жу вот и шеп­чу: Бо­жень­ка, ми­лень­кий, по­жалуй­ста, прис­мотри там, на не­бесах, за ма­мой… И за па­пой, по­жалуй­ста, то­же прис­мотри, и прис­мотри за мной здесь, в Лит­ве. И по­жалуй­ста, за Бе­дола­гой приг­ля­дывай то­же. И за де­душ­кой З.

Тут, чувс­твую, на ме­ня опус­ка­ет­ся Боль­шая Пе­чаль: в гру­ди та­кое ощу­щение, буд­то ту­да по­ложи­ли хо­лод­ный и ос­трый то­пор. И единс­твен­ный для ме­ня спо­соб как-то жить даль­ше – это ле­жать не­под­вижно, по­это­му вмес­то то­го, что­бы шеп­тать: ми­лый Бо­жень­ка, как же Ты мог та­кое со мной сде­лать, я шеп­чу толь­ко: аминь (что оз­на­ча­ет «ве­рую» – мне это пас­тор Дженкс еще там, до­ма, го­ворил){91}, и ле­жу ти­хонь­ко с зак­ры­тыми гла­зами, при­жимаю к се­бе Бе­дола­гу и вды­хаю его за­пах, а пах­нет он, на мой вкус, всег­да чем-то вро­де ку­куруз­ных чип­сов; ле­жу и ста­ра­юсь ды­шать пра­виль­но, вды­хаю свет, а вы­дыхаю каж­дый раз раз­ные цве­та: свет – зе­леный, свет – жел­тый, как пси­холог со­вето­вал мне де­лать, ког­да под­сту­па­ет от­ча­яние.

 

В че­тыре ут­ра уже све­тит сол­нце. Я си­жу в склад­ном крес­ле око­ло де­душ­ки­ного са­рая и смот­рю, как Бе­дола­га все кру­гом ню­ха­ет – ишь ведь, то­же об­жи­ва­ет­ся в Лит­ве! Не­бо на­до мной се­реб­ристое, по по­лям пол­зут длин­ные по­лосы ту­мана. На кры­шу са­рая са­дит­ся стая из сот­ни ма­лень­ких чер­ных птиц, по­том все сни­ма­ют­ся и ку­да-то опять уле­та­ют.

В каж­дом из оди­нако­вых до­миков, ок­ру­жа­ющих дом де­душ­ки З, тю­левые за­навес­ки. Ок­на все оди­нако­вые, но тюль в каж­дом до­ме раз­ный. В од­ном с цве­точ­ка­ми, в дру­гом с ге­омет­ри­чес­ким ри­сун­ком, а в од­ном ри­сунок на тю­ле сос­то­ит из кру­гов, при­мыка­ющих друг к дру­гу. Гля­дела я на них, гля­дела, и тут в од­ном окош­ке тюль, выт­канный зиг­за­гами, отод­ви­га­ет­ся и по­яв­ля­ет­ся ста­руш­ка. На­дева­ет ог­ромные оч­ки, ма­шет мне, а я за­мечаю, что у нее из но­са тор­чат ка­кие-то шлан­ти­ки.

Ее до­мик все­го мет­рах в шес­ти от до­ма де­душ­ки З, он у нее по­лон ста­туй Де­вы Ма­рии и су­шеных трав, а пах­нет в нем тер­той мор­ковкой. В зад­ней ком­на­те на кро­вати без белья и оде­яла спит муж­чи­на в тре­ниро­воч­ном кос­тю­ме. Ста­руш­ка от­со­еди­ня­ет се­бя от ап­па­рата, ко­торый выг­ля­дит как два бал­ло­на от ак­ва­лан­га на стой­ке с ко­леса­ми, по­том хло­па­ет ла­донью по ку­шет­ке и го­ворит мне нес­коль­ко слов по-рус­ски. Ее рот по­лон зо­лота. Под пра­вым гла­зом ро­дин­ка ве­личи­ной с ша­рик для иг­ры в марблс. Ло­дыж­ки по­хожи на кег­ли для бо­улин­га, си­дит бо­сая, а паль­цы ног у нее выг­ля­дят смя­тыми и изу­родо­ван­ны­ми.

Кив­нув че­му-то, че­го я не го­вори­ла, она вклю­ча­ет ог­ромный плос­ко­эк­ранный те­леви­зор, пос­тавлен­ный на два пе­нобе­тон­ных бло­ка, и мы вмес­те смот­рим про­поведь ка­кого-то пас­то­ра. Цве­та на­леза­ют один на дру­гой, звук хрип­лый, с ис­ка­жени­ями. В цер­кви, от­ку­да ве­дет­ся тран­сля­ция, на­роду от си­лы че­ловек двад­цать пять, все си­дят на склад­ных стуль­чи­ках. Ког­да я бы­ла ма­лень­кая, ма­ма го­вори­ла со мной по-ли­тов­ски, так что про­поведь я нем­ножко все же по­нимаю. Что-то там та­кое про его па­пу, ко­торый сва­лил­ся с кры­ши. По­том пас­тор по­яс­ня­ет: смысл в том, что то­го, че­го ты не ви­дишь, не обя­затель­но не су­щес­тву­ет. Что он имел в ви­ду – Хрис­та или гра­вита­цию, – я так и не по­няла.

По­том смот­рю, ста­руш­ка при­носит мне боль­шу­щую го­рячую фар­ши­рован­ную кар­то­фели­ну, по­сыпан­ную ку­соч­ка­ми бе­кона. Си­дит, смот­рит, как я ем, пря­мо во все гла­за, скры­тые мут­но­ваты­ми оч­ка­ми.

Спа­сибо, го­ворю я по-ли­тов­ски. (Спа­сибо по-ли­тов­ски бу­дет «ачу».) Она, как буд­то в за­бытьи, все так же смот­рит в ни­куда.

Ког­да я воз­вра­ща­юсь в дом де­душ­ки З, он там си­дит с жур­на­лом на ко­ленях. Жур­нал рас­крыт на ка­ких-то кос­ми­чес­ких кар­тинках.

Ты хо­дить к мис­сис Са­бо?

Я хо­дила. Про­шед­шее вре­мя, де­душ­ка.

Де­душ­ка З кру­тит паль­цем у вис­ка. Мис­сис Са­бо дав­но ут­ра­тила па­мять, го­ворит он. Ты ме­ня по­нима­ешь?

Я ки­ваю.

Вот, чи­таю тут, хрюк­нув для про­чис­тки гор­ла, го­ворит де­душ­ка З, что у Зем­ли буд­то бы три лу­ны. Ку­сая ниж­нюю гу­бу, об­ду­мыва­ет конс­трук­цию ан­глий­ской фра­зы. Нет, бы­ло! Бы­ло три лу­ны. У Зем­ли ког­да-то бы­ло три лу­ны. Дав­ным-дав­но. Что ты на это ска­жешь?{92}

 

Ты прав­да хо­чешь знать? Что чувс­тву­ешь, ког­да под­пи­ра­ешь со­бой пло­тину? Ког­да паль­ца­ми за­тыка­ешь дыр­ки, че­рез ко­торые хле­щет во­да? Ког­да чувс­тву­ешь, что каж­дый оче­ред­ной твой вдох есть пре­датель­ство, еще один шаг прочь от то­го, чем ты был, где ты был и что со­бой пред­став­лял, еще один шаг глуб­же во ть­му?

У нас в Кан­за­се де­душ­ка З этой вес­ной гос­тил дваж­ды. Си­дел у нас в ком­на­тах, ню­хал за­пахи. Сей­час он нак­ло­ня­ет­ся ко мне, близ­ко-близ­ко, так что мне ста­новят­ся вид­ны вет­вя­щи­еся крас­ные мол­нии со­суди­ков в его гла­зах.

Ты хо­чешь? Рас­ска­зать?

Нет уж, спа­сибо.

Я имел в ви­ду, прос­то по­бол­тать, поп­равля­ет се­бя он. По­гово­рим, Эл­ли?

Нет, спа­сибо.

Нет? Но раз­го­вари­вать – есть хо­рошо, нет?

Де­душ­ка З де­ла­ет над­гробья. Над­гробья в Лит­ве не та­кие, как в Аме­рике. Они здесь блес­тя­щие, глад­кие, и их вы­пили­ва­ют из гра­нита, к то­му же на боль­шинс­тве из них вос­про­из­во­дят гра­виро­ван­ные по­добия лю­дей, под ни­ми по­хоро­нен­ных. Что-то вро­де чер­но-бе­лых фо­тог­ра­фий, вре­зан­ных пря­мо в ка­мень. Это до­рого, и все тра­тят на это день­ги. А бед­ные, по сло­вам де­душ­ки З, боль­ше всех. Ча­ще все­го он гра­виру­ет толь­ко ли­ца, но иног­да изоб­ра­жа­ет усоп­ше­го пол­ностью (нап­ри­мер, вы­соко­го муж­чи­ну, сто­яще­го в ко­жаной кур­тке), раз­ме­ром в че­лове­чес­кий рост и очень ре­алис­тично: все вплоть до пу­говиц на ман­же­тах ру­баш­ки и вес­ну­шек на ще­ках. Де­душ­ка З по­казы­ва­ет мне сде­лан­ный по­ларо­идом сни­мок из­го­тов­ленно­го им над­гро­бия, ко­торое сто­ит на мо­гиле зна­мени­того бан­ди­та. Ка­мен­ная сте­ла там боль­ше двух мет­ров вы­сотой, на ней в че­лове­чес­кий рост пор­трет че­лове­ка, си­дяще­го – ру­ки в кар­ма­ны – на ка­поте «мер­се­деса». И по­яс­ня­ет: дес­кать, родс­твен­ни­ки то­го бан­ди­та осо­бо доп­ла­тили за то, что­бы мас­тер изоб­ра­зил по­кой­но­го с ним­бом над го­ловой.

В по­недель­ник ут­ром де­душ­ка З у­ез­жа­ет в свою мас­тер­скую, а в шко­ле за­нятия нач­нутся толь­ко че­рез два ме­сяца, и я ос­та­юсь до­ма од­на. К по­луд­ню ус­пе­ваю про­верить у де­душ­ки З уже все ящи­ки сто­ла и пол­ностью про­шер­стить всю его единс­твен­ную кла­дов­ку. А в са­рае ока­зыва­ют­ся две удоч­ки и ста­рая алю­мини­евая лод­ка под бре­зен­том, кро­ме то­го, во­семь ба­нок ли­тов­ской ме­лочи и ты­сячи пог­ры­зен­ных мы­шами бри­тан­ских жур­на­лов «Popular Science»[5]и «Science now»[6], а еще «British Association for the Advancement of Physics»[7]{93}. Еще там об­на­ружи­лись жур­на­лы, пос­вя­щен­ные изу­чению бе­лых мед­ве­дей, ка­лен­да­ря майя, кле­точ­ной би­оло­гии и мно­жес­тва ве­щей, смыс­ла ко­торых я да­же и не по­няла. С кар­тинка­ми, на ко­торых выц­ветшие кос­мо­нав­ты го­ня­ют­ся за го­рил­ла­ми, при­соба­чен­ны­ми к ка­ким-то за­мыс­ло­ватым ус­трой­ствам, и разъ­ез­жа­ют по Мар­су на муль­тяш­ных ав­то­мобиль­чи­ках.

По­том по­яв­ля­ет­ся мис­сис Са­бо, и мы идем в дом. Что-то вык­рикнув на сво­ем ни­кому уже не нуж­ном рус­ском{94}, мис­сис Са­бо ки­да­ет­ся к ко­моду, выд­ви­га­ет ящик и из­вле­ка­ет из не­го си­гарет­ную пач­ку, на­битую фо­токар­точка­ми.

Мо­тина[8], го­ворит она, по­казы­вая на ме­ня.

Я го­ворю: а я ду­мала, вы ни­чего не пом­ни­те.

Но она су­ет фо­тог­ра­фии мне под нос с та­ким ви­дом, буд­то се­кун­ду на­зад кое-что вспом­ни­ла и, по­ка не за­была, хо­чет пре­дать вос­по­мина­ние глас­ности. Мо­тина зна­чит «мать». На всех фо­тог­ра­фи­ях – моя ма­ма в детс­тве. Вот она в кос­тю­ме бе­лого мед­ве­дя, а вот, нах­му­рив­шись, ос­матри­ва­ет неч­то по­хожее на га­зоно­косил­ку. Еще на од­ной она бо­сая, пе­реби­ра­ет­ся че­рез грязь.

Кар­точки мы с мис­сис Са­бо рас­кла­дыва­ем ря­дами и стол­бца­ми на лом­берном сто­лике де­душ­ки З. Все­го их шесть­де­сят во­семь. Вот ма­ма пя­тилет­няя де­воч­ка – сто­ит, сер­ди­то гля­дя на сож­ранный ржав­чи­ной со­вет­ский танк. Ма­ма шес­ти­лет­няя чис­тит апель­син. А де­вяти­лет­няя ма­ма сто­ит в вы­сокой тра­ве. Гля­дела я, гля­дела на эти кар­точки, и ка­кое-то у ме­ня та­кое чувс­тво в жи­воте по­яви­лось – еще нем­но­го, и за­хочет­ся вы­рыть во дво­ре нег­лу­бокую ям­ку да в нее и влечь.

Из фо­тог­ра­фий вы­бираю две­над­цать штук. На каж­дой из них моя ма­ма – моя ли­хо разъ­ез­жавшая на «су­бару», лю­бив­шая оре­хи кешью и пев­ца Бар­ри Ма­нилоу{95} ма­моч­ка, им­мигран­тка ли­тов­ско­го про­ис­хожде­ния, умер­шая от ра­ка. На этих отоб­ранных мной фо­тог­ра­фи­ях она ли­бо сто­ит по ко­лено в тем­ной во­де, ли­бо пе­реги­ба­ет­ся че­рез борт ка­кого-то до­потоп­но­го суд­на, схва­тив за что по­пало и по­могая вы­тас­ки­вать ог­ромную стра­шен­ную аку­лищу.

Эр­шке­тас, го­ворит мис­сис Са­бо и серь­ез­но ки­ва­ет. Пос­ле это­го она ми­нуты две под­ряд за­ходит­ся каш­лем.

Эр­шке­тас?

К это­му мо­мен­ту прис­туп каш­ля вы­шиба­ет из нее все мыс­ли­тель­ные спо­соб­ности. Тут к нам за­ходит муж­чи­на в тре­ниро­воч­ном кос­тю­ме, ее сын, и что-то ей го­ворит. Мис­сис Са­бо ка­кое-то вре­мя не­пони­ма­юще смот­рит на ниж­нюю часть его ли­ца, но пос­те­пен­но ему уда­ет­ся уго­ворить ее вер­нуть­ся к се­бе. Де­душ­ка З воз­вра­ща­ет­ся с ра­боты до­мой в 2:31.

Де­душ­ка, го­ворю я, у вас тут та­кая ту­алет­ная бу­мага, что луч­ше бы ее пря­мо сра­зу из наж­да­ка де­лали.

Он за­дум­чи­во ки­ва­ет.

Это что – прав­да моя ма­ма? – спра­шиваю я. Она и впрямь справ­ля­лась с та­кими ог­ромны­ми аку­лища­ми?

Де­душ­ка смот­рит на фо­тог­ра­фии, мор­га­ет, при­кусы­ва­ет кос­тяшку паль­ца. Се­кунд что-ни­будь трид­цать мол­чит, не от­ве­ча­ет. Вид у не­го при этом как у че­лове­ка, ко­торый сто­ит на пло­щад­ке лес­тни­цы и ждет, ког­да по­дой­дет лифт и дверь от­кро­ет­ся.

Прер­вав на­конец мол­ча­ние, про­из­но­сит: эр­шке­тас. Бе­рет из ко­роба, сто­яще­го на по­лу, ка­кую-то кни­гу, от­кры­ва­ет и лис­та­ет, сколь­зя гла­зами по стра­ницам вверх и вниз и пов­то­ряя: эр­шке­тас, эр­шке­тас… Осетр.

Эр­шке­тас зна­чит «осетр»?

Боль­шая реч­ная ры­ба. Цен­ная ры­ба из ре­ки.{96}

На обед мы едим со­сис­ки. Ни вы­печ­ки, ни са­лата. Все вре­мя, по­ка едим, с фо­токар­то­чек на нас смот­рит ма­ма.{97}

Я спо­лас­ки­ваю та­рел­ки. Де­душ­ка З го­ворит: пой­дешь со мной гу­лять, Эл­ли?

Он ве­дет нас с Бе­дола­гой в сто­рону по­ля, что за по­сел­ком. У до­миков чис­тень­кие ого­роди­ки, там и сям к коль­ям при­вяза­ны ко­зы. Пе­ред на­ми врас­сыпную раз­ле­та­ют­ся куз­не­чики. Мы пе­реле­за­ем че­рез из­го­родь и, об­хо­дя ко­ровьи ле­пеш­ки, бре­дем сквозь за­рос­ли кра­пивы. Еле за­мет­ная троп­ка при­водит к кус­там, за ко­торы­ми ре­ка – бу­рого цве­та, спо­кой­ная и на удив­ле­ние ши­рокая. Спер­ва во­да в ре­ке ка­жет­ся нед­ви­жимой, как в озе­ре, но чем боль­ше вгля­дыва­ешь­ся, тем яс­нее ви­дишь, что, хо­тя и очень мед­ленно, она все-та­ки дви­жет­ся.

Бе­дола­га чи­ха­ет. Не ду­маю, что он ког­да-ли­бо преж­де ви­дел ре­ку. По дру­гому бе­регу не­тороп­ли­во, од­на за дру­гой, про­ходят нес­коль­ко ко­ров.

Де­душ­ка З го­ворит: ры­бал­ка. Сю­да хо­дит ры­бачить твоя мать. То есть хо­дила. Про­шед­шее вре­мя. Он ус­ме­ха­ет­ся, не улыб­нувшись. Иног­да с ее де­дом. Иног­да с мис­сис Са­бо.

И как эта ре­ка на­зыва­ет­ся?

Ня­мунас. Она на­зыва­ет­ся ре­ка Ня­мунас.

 

При­мер­но каж­дый час к по­вер­хнос­ти всплы­ва­ет мысль: ес­ли всем нам суж­де­но соб­рать­ся вмес­те в пол­ном счастье на Не­бесах, то за­чем тог­да мед­лить? Каж­дый час мне ку­да-то пря­мо под реб­ра па­да­ет Боль­шая Пе­чаль, ос­трая и хо­лод­ная, так что единс­твен­ное, что я мо­гу при этом де­лать, это про­дол­жать ды­шать.

Мис­сис Са­бо, как объ­яс­ня­ет де­душ­ка З, то ли де­вянос­то лет, то ли де­вянос­то че­тыре. Точ­но не зна­ет да­же ее собс­твен­ный сын. Она жи­ла при пер­вой ли­тов­ской не­зави­симос­ти и вот до­жила до вто­рой. Дваж­ды во­ева­ла – пер­вый раз вмес­те с рус­ски­ми, вто­рой раз про­тив них. А ког­да все эти до­мики при Со­ветах бы­ли кол­хо­зом, она каж­дый день в те­чение трид­ца­ти пя­ти лет са­дилась в лод­ку и на вес­лах плы­ла шесть миль по ре­ке вверх – на ра­боту, ра­бота­ла на хи­мичес­ком за­воде. Она ры­бачи­ла еще в те вре­мена, ког­да жен­щи­ны не ры­бачи­ли, до­бавил де­душ­ка З.

А те­перь мис­сис Са­бо при­ходит­ся каж­дый ве­чер под­со­еди­нять­ся к кис­ло­род­ной ма­шине. Вре­мя от вре­мени я за­хожу к ней пос­мотреть те­леви­зор, и она, по­хоже, не воз­ра­жа­ет. Мы вклю­ча­ем его пог­ромче, что­бы что-то слы­шать, нес­мотря на та­рах­тенье и свист на­соса. Иног­да мы слу­ша­ем про­пове­ди то­го ли­тов­ско­го пас­то­ра, а дру­гой раз смот­рим муль­ти­ки. А иног­да это про­ис­хо­дит в та­кой поз­дний час, что ра­бота­ет все­го один ка­нал, да и тот по­казы­ва­ет вид со спут­ни­ка на Зем­лю, без кон­ца вра­ща­ющу­юся на эк­ра­не.

 

Я в Лит­ве уже две не­дели, и тут зво­нок – на со­товый де­душ­ки З зво­нит Со­вет­ник Майк. Со­вет­ник Майк – это ад­во­кат, ко­торый жу­ет бабл-гам и хо­дит в бас­кетболь­ных шор­тах. В Кан­за­се в это вре­мя два но­чи. Спра­шива­ет, как я тут при­выкаю. Его ра­дос­тные аме­рикан­ские ин­то­нации – та­кие, буд­то он весь рас­пахнут те­бе навс­тре­чу, – сра­зу об­да­ют ме­ня жар­кой бла­гостью лет­не­го Кан­за­са. Я так и чувс­твую ат­мосфе­ру, ко­торая там его ок­ру­жа­ет: лас­ко­вый шел­ко­вис­тый воз­дух, ос­ве­щен­ные кры­леч­ки, од­но за дру­гим пог­ру­жа­ющи­еся в тем­но­ту (ма­ло кто так дол­го не га­сит свет пе­ред дверью), и ту­чи ко­маров над карь­ером Бра­уна{98}. При этом лу­на к зем­ле еле про­бива­ет­ся: ме­ша­ют мно­гос­лой­ные за­весы вла­ги, а улич­ные фо­нари буд­то па­рят, юб­ка­ми рас­се­ян­но­го све­та опи­ра­ясь на ас­фальт ав­тосто­ян­ки у гас­тро­нома. И где-то в этой сон­ной ть­ме Со­вет­ник Майк си­дит в нос­ках за кол­че­ногим ку­хон­ным сто­лом и спра­шива­ет де­воч­ку-си­рот­ку в Лит­ве, как она там при­выка­ет.

Це­лых де­сять се­кунд ухо­дит у ме­ня на то, что­бы ска­зать: со мной все нор­маль­но, все бо­лее-ме­нее.

Он го­ворит, что ему на­до по­об­щать­ся с де­дом. Нас­чет до­ма: по­яви­лось пред­ло­жение о по­куп­ке. Вся­кая та­кая взрос­лая дре­бедень.

А пред­ло­жение хо­рошее?

Лю­бое пред­ло­жение хо­рошее.

Что на это ска­зать, я не знаю. Слы­шу му­зыку, зву­чащую на том кон­це, да­лекую и пре­рыва­емую трес­ком по­мех. Что за му­зыку, ин­те­рес­но, слу­ша­ет глу­бокой ночью в Кан­за­се Со­вет­ник Майк?

Мы мо­лим­ся за те­бя, Эл­ли, го­ворит он.

Кто это «мы»?

Все в на­шей фир­ме. И в цер­кви. Каж­дый из нас. Мы все до еди­ного за те­бя мо­лим­ся.

Дед на ра­боте, го­ворю я.

По­том я ве­ду Бе­дола­гу на про­гул­ку, мы идем че­рез по­ле, за из­го­родь и сквозь приб­режные кус­ты к ре­ке. На дру­гом бе­регу все те же ко­ровы по-преж­не­му едят свою ко­ровью еду, ох­лесты­вая се­бя хвос­та­ми по бо­кам.

А где-то там, в пя­ти ты­сячах миль, Со­вет­ник Майк на­мере­ва­ет­ся про­дать оран­же­вые плас­ти­ковые плит­ки, ко­торы­ми па­па ок­ле­ил пол в под­ва­ле, про­дать дыр­ку, ко­торую я про­ковы­ряла в сте­не сто­ловой, про­дать кус­ты ма­лины, ко­торую на зад­нем дво­ре по­сади­ла ма­ма. Хо­чет про­дать на­ши по­короб­ленные про­тив­ни и не­до­ис­поль­зо­ван­ные шам­пу­ни, а так­же шесть вы­соких ста­канов с на­рисо­ван­ны­ми на стен­ках дже­да­ями, ко­торые мы при­нес­ли из пиц­це­рии. Пом­ню, па­па тог­да ска­зал, что ос­та­вить их у се­бя мы смо­жем, толь­ко ес­ли пас­тор под­твер­дит, что «Звез­дные Вой­ны» одоб­ря­ет И­исус. То есть про­дать во­об­ще все, весь наш хлам, все ос­татки на­шей та­мош­ней жиз­ни, всю па­мять о нас. А мне, зна­чит, дос­та­нет­ся пу­дель, три рюк­за­ка тес­но­ватой одеж­ды и че­тыре аль­бо­ма с фо­тог­ра­фи­ями, ни од­ну из ко­торых ни­ког­да уже нель­зя бу­дет со­пос­та­вить с жи­вым ли­цом. И си­деть мне тут, в пя­ти ты­сячах миль и че­тырех не­делях от до­ма, и все вре­мя чувс­тво­вать, что вот, се­кун­ды ти­ка­ют, еще од­на ста­рая ми­нута сме­нилась но­вой, мир про­дол­жа­ет вра­щать­ся, а ма­мы и па­пы в нем нет. И я те­перь всю ос­тавшу­юся жизнь дол­жна жить с де­душ­кой З в Лит­ве. А? Ка­ково? Всю ос­тавшу­юся жизнь!

Мыс­ли о до­ме, пус­том и заб­ро­шен­ном, ко­торый сто­ит там в Кан­за­се, по­рож­да­ют во мне Боль­шую Пе­чаль, она на­чина­ет рас­ка­чивать­ся у ме­ня в гру­ди, как ка­кой-ни­будь ма­ят­ник, и вско­ре края по­ля зре­ния то­нут в чем-то уны­ло-си­нем. На сей раз все про­ис­хо­дит очень быс­тро: хрясь! хрясь! – лез­вие то­пора хошь не хошь на­реза­ет мне внут­реннос­ти лом­тя­ми, и вот я гля­жу уже в ка­кой-то си­не-чер­ный ме­шок, гор­ло­вину ко­торо­го кто-то за­тяги­ва­ет ве­рев­кой. Я па­даю, ле­чу в ив­няк.

Где и ва­ля­юсь бог зна­ет сколь­ко вре­мени. Вы­соко в не­бе ви­жу па­пу, как он, при­дя с ра­боты, опус­то­ша­ет свои кар­ма­ны, вы­нимая от­ту­да ме­лочь, пас­тилки для све­жес­ти ды­хания и ви­зит­ки – свои и пар­тне­ров по биз­не­су; все это он вык­ла­дыва­ет на ка­мин­ную дос­ку. Ви­жу ма­му, как она на­реза­ет жа­реную ку­риную груд­ку ма­лень­ки­ми бе­лыми тре­уголь­нич­ка­ми и каж­дый ку­сочек оку­на­ет в кет­чуп. Ви­жу Де­ву Ма­рию: она вы­ходит на ма­лень­кий бал­кончик меж­ду об­ла­ками, ог­ля­дыва­ет ок­рес­тнос­ти, а по­том бе­рет дву­мя ру­ками створ­ки две­рей, од­ну ле­вой ру­кой, дру­гую пра­вой, и – ба­бах! – с трес­ком их зат­во­ря­ет.

Ле­жу и слы­шу, как не­пода­леку что-то об­ню­хива­ет Бе­дола­га. Слы­шу, как сколь­зит ми­мо ре­ка, как куз­не­чики жу­ют листья и зве­нят, зве­нят, дре­мот­но и грус­тно звя­ка­ют вда­ли ко­ровьи ко­локоль­цы. А сол­нце ма­хонь­кое и грус­тно-го­лубое, как пла­мя га­зовой пли­ты. Ког­да я на­конец са­жусь, на­до мной сто­ит мис­сис Са­бо. Я и не зна­ла, что она от­хо­дит от до­ма так да­леко. Сре­ди ве­ток ивы кру­жат ма­лень­кие бе­лые ба­боч­ки. Ре­ка сколь­зит ми­мо. Ста­руш­ка что-то выс­тре­лива­ет на сво­ем пу­лемет­ном рус­ском и кла­дет ле­дяную ру­ку мне на лоб. Си­дя в тра­ве на сол­нышке, мы смот­рим на ре­ку – мис­сис Са­бо, Бе­дола­га и я. Смот­рим, ды­шим, я ма­ло-по­малу при­хожу в се­бя, и тут – кля­нусь! – из во­ды выс­ка­кива­ет ры­ба, ог­ромная, как ядер­ная ра­кета. У нее ли­лей­но-бе­лый жи­вот, спи­на се­рая, а в выс­шей точ­ке по­лета она вы­гиба­ет­ся, бь­ет хвос­том и вы­тяги­ва­ет­ся в струн­ку, слов­но ду­мая: ну на сей раз я уж точ­но пре­воз­мо­гу си­лу тя­жес­ти!

Ког­да ры­ба плю­ха­ет­ся об­ратно в во­ду, это про­из­во­дит та­кой взрыв, что брыз­ги ле­тят че­рез всю ре­ку, нес­коль­ко ка­пель до­лета­ют аж до мо­их ног.

Бе­дола­га на­вос­тря­ет уши, го­лову кло­нит на­бок. Во­рон­ку в сво­ей по­вер­хнос­ти ре­ка за­лечи­ва­ет быс­тро. Мис­сис Са­бо смот­рит на ме­ня сквозь ог­ромные оч­ки и раз де­сять мор­га­ет бе­лесы­ми гла­зами.

Вы ви­дели? Ну по­жалуй­ста, ска­жите, что вы это ви­дели!

Мис­сис Са­бо толь­ко мор­га­ет.

Де­душ­ка З при­ходит до­мой в 3:29.

А у ме­ня для те­бя сюр­приз, го­ворит он. От­кры­ва­ет ба­гаж­ную дверь «пе­жо», смот­рю, а у не­го там це­лый ко­роб аме­рикан­ской ту­алет­ной бу­маги.

Де­душ­ка, го­ворю я. Зна­ешь, мне хо­чет­ся по­рыба­чить.

 

Бы­вало, па­па пов­то­рял: Гос­подь сот­во­рил этот мир и все, что в нем есть, а де­душ­ка З с ним спо­рил: ес­ли Гос­подь сот­во­рил этот мир и все, что в нем есть, так по­чему же все так не­совер­шенно? По­чему у лю­дей бы­ва­ет гры­жа, а их прек­расные, здо­ровень­кие до­чери за­боле­ва­ют ра­ком? На это па­па от­ве­чал, что Бог есть ве­ликая тай­на, а де­душ­ка З все по­вора­чивал на свой лад: Бог – он был для лю­дей… как это по-ва­шему го­ворит­ся… чем-то вро­де сос­ки-пус­тышки для мла­ден­цев. Ус­лы­шав это, па­па на­чинал то­пать но­гами, а ма­ма, от­швыр­нув сал­фетку и бро­сив де­ду в ли­цо ка­кие-то сер­ди­тые сло­ва по-ли­тов­ски, ухо­дила вслед за па­пой на про­беж­ку, тог­да как я ос­та­валась си­деть, гля­дя в стол, ус­тавлен­ный та­рел­ка­ми.

Этой вес­ной де­душ­ка З дваж­ды пе­ресе­кал оке­ан, что­бы уви­деть, как уми­ра­ет его дочь, а по­том зять. Ин­те­рес­но, Бог это как-ни­будь объ­яс­ня­ет? А те­перь я стою у де­душ­ки З на кух­не и слу­шаю, как он го­ворит, что в ре­ке Ня­мунас ни­каких осет­ров боль­ше нет. Мо­жет, в Бал­ти­ке от­дель­ные эк­зем­пля­ры и ос­та­лись, го­ворит он, но в ре­ке их нет со­вер­шенно точ­но. Его отец и впрямь ког­да-то каж­дое вос­кре­сенье брал мою ма­му ло­вить осет­ров, это про­дол­жа­лось го­дами, да и мис­сис Са­бо в ста­рые вре­мена, на­вер­ное, уда­валось пой­мать осет­ра, но за­тем хищ­ни­чес­кий вы­лов (ра­ди ик­ры на чер­ном рын­ке), пес­ти­циды и пло­тина в Ка­уна­се при­вели к то­му, что умер пос­ледний осетр, по­том умер де­дов отец, по­том рас­пался Со­вет­ский Со­юз, а моя ма­ма вы­рос­ла и пос­ту­пила в уни­вер­си­тет в Со­еди­нен­ных Шта­тах. Там она выш­ла за­муж за ве­ру­юще­го, а осетр в ре­ке Ня­мунас ни­кому не по­пада­ет­ся вот уже двад­цать пять лет.

Де­душ­ка, го­ворю я, мы с мис­сис Са­бо прав­да ви­дели осет­ра. Се­год­ня. Пря­мо вон там. И я по­казы­ваю в ок­но на по­лосу при­реч­но­го ив­ня­ка за ближ­ним по­лем.

Это всё фо­тог­ра­фии, го­ворит он. Нас­мотре­лась ма­миных фо­тог­ра­фий.

Да нет, го­ворю я, я прав­да ви­дела осет­ра. Не на кар­тинке. В ре­ке ви­дела.

Де­душ­ка З при­опус­ка­ет ве­ки и сно­ва от­кры­ва­ет гла­за. По­том бе­рет ме­ня за пле­чи, заг­ля­дыва­ет в гла­за и го­ворит: мы ви­дим раз­ные ве­щи. Иног­да ко­торые есть. Иног­да ко­торых нет. А ви­дим мы их всег­да оди­нако­во. Ты ме­ня по­нима­ешь?

 

Я ви­дела осет­ра! И мис­сис Са­бо его ви­дела! Я ло­жусь спать и про­сыпа­юсь злая. В бе­шенс­тве швы­ряю плю­шево­го пан­ду об стен­ку, то­паю на ве­ран­де, под­даю но­гами гра­вий подъ­ез­дной до­рож­ки. Бе­дола­га на ме­ня ла­ет.

Ут­ром я смот­рю, как де­душ­ка З у­ез­жа­ет на ра­боту – боль­шой, пу­затый и сму­щен­ный, – слу­шаю гул и сту­котанье ап­па­рата мис­сис Са­бо в со­сед­нем до­ме, а са­ма ду­маю: на­до бы­ло прос­то поп­ро­сить де­душ­ку, что­бы он мне по­верил. На­до бы­ло объ­яс­нить ему – и про пас­то­ра с его ста­рым па­поч­кой и стре­мян­кой, и про Хрис­та с гра­вита­ци­ей, и про то, что, ес­ли ты ко­го-то не ви­дишь, это вов­се не зна­чит, что в не­го не на­до ве­рить.

Вмес­то это­го я ле­зу в де­дов са­рай и при­нима­юсь вы­тас­ки­вать от­ту­да ящи­ки то с об­разца­ми гра­нита, то со вся­кими до­лота­ми и пи­лами по кам­ню, по­ка че­рез пол­ча­са там не рас­чи­ща­ет­ся про­ход, по ко­торо­му еще че­рез пол­ча­са я вы­тас­ки­ваю во двор ста­рую алю­мини­евую лод­ку. У лод­ки плос­кое дно и три по­переч­ных си­денья, под каж­дым из ко­торых жи­вет по ты­сяче па­уков. Я их от­ту­да вы­мываю стру­ей из шлан­га. На­хожу бу­тыл­ку ка­кого-то ядо­вито­го ли­тов­ско­го чис­тя­щего средс­тва и ее со­дер­жи­мым об­даю из­нутри бор­та.

Че­рез не­кото­рое вре­мя из до­ма, ко­выляя, вы­ходит мис­сис Са­бо в сво­их боль­ших оч­ках и смот­рит на ме­ня, сло­жив на гру­ди ма­лень­кие руч­ки, как на­секо­мое бо­гомол. Дол­го про­каш­ли­ва­ет­ся. Сле­дом вы­ходит ее сын в тре­ниро­воч­ном кос­тю­ме и с си­гаре­той в зу­бах, и они вмес­те ми­нут де­сять смот­рят, как я ра­ботаю, а по­том он уво­дит мать об­ратно в дом.

Де­душ­ка З при­ходит до­мой в 3:27. Вся подъ­ез­дная до­рож­ка к это­му вре­мени за­вале­на ящи­ками, шлан­га­ми, вся­кими граб­ля­ми и инс­тру­мен­та­ми. Рас­тво­ритель, ко­торый был в бу­тыл­ке, на бор­тах лод­ки ос­та­вил яр­кие се­реб­ря­ные по­теки.

Я го­ворю: де­душ­ка, мы с мис­сис Са­бо вче­ра ви­дели в ре­ке осет­ра.

Де­душ­ка толь­ко гла­зами хло­па­ет. С та­ким ви­дом, буд­то смот­рит ку­да-то в прош­лое, на то, что, как он ду­мал, бы­ло-то бы­ло, да сплы­ло дав­ным-дав­но.

Он го­ворит: да ну! Нет боль­ше осет­ров в ре­ке Ня­мунас!

Я го­ворю: есть! Вот я его возь­му да и пой­маю.

Во-пер­вых, их тут нет, го­ворит де­душ­ка З. А во-вто­рых, они вне­сены в Крас­ную кни­гу. А это зна­чит…

Я знаю, что это зна­чит.

Он сто­ит, пе­рево­дя взгляд с ме­ня на лод­ку, по­том на Бе­дола­гу и опять на ме­ня. Сни­ма­ет шля­пу, ру­кой про­водит по во­лосам и сно­ва нах­ло­бучи­ва­ет ее на го­лову. По­том, слег­ка под­дав в борт лод­ки нос­ком крос­совки, дед ка­ча­ет го­ловой, Бе­дола­га ви­ля­ет хвос­том, а с не­ба ис­че­за­ет туч­ка. Взрыв све­та, яр­кое сол­нце брыз­жет сра­зу отов­сю­ду.

 

При по­мощи те­леж­ки, пусть древ­ней и с плос­кой ре­зиной на ко­лесах, я тран­спор­ти­рую лод­ку че­рез по­ле, за из­го­родь и к ре­ке. Это за­нима­ет у ме­ня три ча­са. По­том под­таски­ваю к ней вес­ла и удоч­ки. По­том воз­вра­ща­юсь и объ­яв­ляю сы­ну мис­сис Са­бо, что за­бираю ее на ре­ку; бе­ру мис­сис Са­бо за ру­ку, ве­ду че­рез по­ле и са­жаю в нос лод­ки. Ос­ве­щен­ная сол­нцем, ее ко­жа де­ла­ет­ся по­хожей на воск ста­рин­ной све­чи.

Тол­стые двух­метро­вые удоч­ки еле гнут­ся, а крюч­ки древ­ние, раз­ме­ром с мою ла­донь. Для на­жив­ки на­бираю чер­вей. Ли­цо мис­сис Са­бо все вре­мя ос­та­ет­ся со­вер­шенно бе­зучас­тным. Ре­ка те­чет очень мед­ленно, по­это­му мне ни­чего не сто­ит, из­редка сде­лав па­ру греб­ков, удер­жи­вать лод­ку на се­реди­не.

Бе­дола­га си­дит на бан­ке ря­дом с мис­сис Са­бо и от воз­бужде­ния весь дро­жит. А ре­ка не­сет и не­сет нас все даль­ше. Проп­лы­ва­ем ми­мо це­лой стаи оди­чав­ших ко­шек, спя­щих на теп­лом от сол­нышка ва­луне. Ми­мо оле­ня, сто­яще­го на мел­ком мес­те и, гля­дя на нас, пря­да­юще­го уша­ми. Прочь уп­лы­ва­ют чер­ные, се­рые и зе­леные сте­ны по­рос­ших ле­сом бе­регов.

Уже бли­же к ве­черу я при­чали­ваю к ка­кому-то, как вы­яс­ня­ет­ся, ос­тро­ву, мис­сис Са­бо вы­ходит на бе­рег, идет в кус­ты, там за­дира­ет юб­ку и дол­го пи­са­ет. Я от­кры­ваю упа­ков­ку чип­сов «Принглс», мы ими под­креп­ля­ем­ся.

А вы хо­рошо пом­ни­те мою ма­му? – спра­шиваю я, но взгляд у мис­сис Са­бо пус­той и сон­ный, да и смот­рит она ми­мо ме­ня. Так, буд­то все зна­ет, но не го­ворит, по­тому что я все рав­но ее не пой­му. Слов­но она да­леко-да­леко, в ты­сяче миль. Мне хо­чет­ся ду­мать, что она при этом вспо­мина­ет дру­гие пла­ванья вниз по ре­ке, дру­гие лет­ние за­каты. Я при­нима­юсь чи­тать ей статьи из де­дова на­уч­но-по­пуляр­но­го жур­на­ла. О том, что перья бе­лого­лово­го ор­ла­на ве­сят в два ра­за боль­ше, чем его кос­ти. О том, что му­равь­ед во­ду не пь­ет, а ест вмес­то это­го огур­цы. О том, что сам­цы ноч­ной ба­боч­ки пав­ли­ног­лазки на­ходят сво­их под­руг бла­года­ря уси­кам зуб­ча­той фор­мы, спо­соб­ным улав­ли­вать за­пахи на рас­сто­янии нес­коль­ких ки­ломет­ров.

Что­бы дос­та­вить нас об­ратно до­мой, при­ходит­ся па­ру ча­сиков по­зани­мать­ся греб­лей. По пу­ти наб­лю­да­ем, как боль­шая дож­де­валь­ная ус­та­нов­ка с вра­ща­ющи­мися сприн­кле­рами кру­тит струю над кар­то­фель­ным по­лем, по­весив над ним ра­дугу, и как по же­лез­ной до­роге пол­зет сос­тав из ты­сячи то­вар­ных ва­гонов. Что ж, здесь и впрямь кра­сиво.

Мис­сис Са­бо под­ни­ма­ет взгляд. Ар аш ат­си­меню? Пом­ню ли я?[9] – спра­шива­ет она по-ли­тов­ски. Но боль­ше ни­чего не го­ворит.

Ни­какой ры­бы нам пой­мать не уда­ет­ся. Бе­дола­га за­сыпа­ет. От сол­нца у мис­сис Са­бо на ко­ленях по­яв­ля­ют­ся ожо­ги.

 

Что ж, для од­но­го-единс­твен­но­го дня то­же ре­зуль­тат. Каж­дое ут­ро де­душ­ка З ухо­дит гра­виро­вать на гра­ните ли­ца по­кой­ни­ков, а я, ед­ва он за дверь, тут же та­щу мис­сис Са­бо к лод­ке. Ка­кой-то мес­тный ста­рожил из до­ма, ко­торый от на­шего в шес­ти дво­рах, вдруг со­об­ща­ет мне, что для на­жив­ки нуж­ны не чер­ви, а тух­лый мяс­ной фарш – его на­до на­бить в чу­лок и при­вязать к крюч­ку ре­зино­вым жгу­том. Лад­но, фарш так фарш. По­купаю фарш, выс­тавляю его в бан­ке на сол­нце и до­жида­юсь, по­ка он как сле­ду­ет не про­воня­ет, од­на­ко чу­лок ни за что не хо­чет дер­жать­ся на крюч­ке, да тут еще в ларь­ке на въ­ез­де в Ма­жей­кяй раз­го­вори­лась я с од­ной ста­рой ле­ди, так она го­ворит, что осет­ра, мол, не ви­дела пять­де­сят лет, за­то ког­да они тут во­дились, не бы­вало та­кого, что­бы они ели тух­ля­тину: на­обо­рот, лю­били круп­ных жи­вых кре­веток на боль­ших крюч­ках.

Заб­ра­сывать ста­ра­юсь в глу­бокие ому­ты за пе­река­тами и во­дово­рота­ми; по­ля вок­руг пес­трят яр­ко-жел­ты­ми цве­тами на при­гор­ках, меж­ду ко­торы­ми тем­не­ют си­нева­тыми те­нями глу­бокие лож­би­ны. В ка­чес­тве на­жив­ки про­бую двус­твор­ча­тых пер­ло­виц и вы­пол­зней{99}, а од­нажды поп­ро­бова­ла цеп­лять за­моро­жен­ные ку­риные око­роч­ка. Все на­де­юсь, что мис­сис Са­бо вдруг оч­нется, вклю­чит­ся, вспом­нит, рас­ска­жет мне, как на­до это де­лать. Но она по боль­шей час­ти прос­то си­дит с от­сутс­тву­ющим ви­дом. В мо­ем моз­гу пос­те­пен­но от­пе­чаты­ва­ет­ся что-то вро­де кар­ты реч­но­го дна: тут ка­мень, там пе­рекат, здесь два за­тонув­ших ав­то­моби­ля с их по­еден­ны­ми ржав­чи­ной кры­шами, тор­ча­щими под са­мую по­вер­хность, а даль­ше длин­ный учас­ток спо­кой­ной во­ды, скры­ва­ющей сплош­ную му­сор­ную свал­ку. Ду­ма­ете, по­вер­хность во­ды в ре­ке вез­де оди­нако­вая? Как бы не так! Где-то ее чуть мор­щит, где-то вид­ны от­четли­вые во­дово­роты, ка­кие-то да­же уг­лубле­ния, а где-то, на­обо­рот, взду­тия с пу­зыря­ми, а там во­да и во­об­ще цве­тет, не го­воря уже о по­лупог­ру­жен­ных пнях, пла­ва­ющих плас­ти­ковых меш­ках и кру­тящих­ся ко­ронах сол­нечно­го све­та – они уво­дят взгляд глу­боко вниз, так что при пра­виль­ной вы­соте сол­нца иног­да мож­но прос­матри­вать глу­бины вплоть до де­сяти­мет­ро­вых.

Нет, осетр у нас не ло­вит­ся. Ни од­но­го ниг­де да­же не вид­но. Я на­чинаю ду­мать, что, мо­жет быть, де­душ­ка З прав: мо­жет быть, иног­да то, что мы ви­дим, на по­вер­ку ока­зыва­ет­ся чем-то сов­сем иным. Но вот что уди­витель­но: это ме­ня со­вер­шенно не бес­по­ко­ит. Мне нра­вит­ся плыть по ре­ке, си­дя в лод­ке с мис­сис Са­бо. Ей вро­де то­же ни­чего не до­саж­да­ет, да и у сы­на нет воз­ра­жений, так что всем все по кай­фу. Мне да­же ка­жет­ся, что тот то­пор, ко­торый па­да­ет вре­мя от вре­мени и сдав­ли­ва­ет хо­лодом все у ме­ня внут­ри, на­чина­ет по­тихонь­ку рас­са­сывать­ся, де­лать­ся как бы мень­ше и лег­че.

Ког­да мне бы­ло пять лет, я под­хва­тила ка­кую-то за­разу, и док­тор Нас­сер что-то за­капал мне в гла­за. Очень ско­ро я мог­ла ви­деть уже толь­ко раз­мы­тые пят­на и цве­та. Вмес­то па­пы – сгус­ток ту­мана, вмес­то ма­мы – раз­мы­тая кляк­са, и весь мир стал выг­ля­деть так, слов­но смот­ришь на не­го сквозь сле­зы. Но че­рез па­ру ча­сов, как раз как док­тор Нас­сер и пред­ре­кал, зре­ние на­чало воз­вра­щать­ся. Мир сно­ва стал об­ре­тать чет­кость, ког­да я еха­ла на зад­нем си­денье ма­мино­го «су­бару». Я сно­ва ста­ла со­бой, де­ревья сно­ва ста­ли де­ревь­ями, толь­ко те­перь де­ревья пред­ста­ли мне ку­да бо­лее жи­выми, чем ка­зались рань­ше: на­вес вет­вей над на­шей ули­цей сде­лал­ся ажур­ным пе­реп­ле­тени­ем, про­низы­ва­ющим оке­ан лис­твы, а листья – ты­сячи листь­ев – ле­тели ми­мо, тем­ные свер­ху и бо­лее блед­ные с из­нанки, и каж­дый от­дель­ный лист при этом дви­гал­ся не­зави­симо, но в со­вер­шенной гар­мо­нии с ос­таль­ны­ми.

На­ши пла­вания по Ня­муна­су очень мне тот день на­поми­на­ют. Про­ходишь по тро­пин­ке, про­дира­ешь­ся сквозь ив­няк, и не ус­пе­ешь сесть в лод­ку, как мир слов­но вклю­ча­ет все свои ог­ни.

 

Да­же ког­да от че­лове­ка уже ма­ло что ос­та­ет­ся, о нем все рав­но еще мож­но уз­нать что-то но­вое. Нап­ри­мер, о мис­сис Са­бо я вдруг уз­наю, что ей нра­вит­ся аро­мат ко­рицы. И за­мечаю, что на од­ной и той же из­лу­чине ре­ки она каж­дый раз ожив­ля­ет­ся, вски­дыва­ет го­лову, на что-то смот­рит. Да­же сво­ими ме­лень­ки­ми, оп­равлен­ны­ми в зо­лото зу­бами она жу­ет пи­щу нес­пешно и де­ликат­но, про­буж­дая во мне мыс­ли о том, что ее ма­ма бы­ла, на­вер­ное, стро­гой нас­чет это­го, го­вори­ла ей: сядь пря­мо, жуй мед­ленно, сле­ди за со­бой. Та­кая ма­ма бы­ла у Эми­ли Ди­кин­сон. Прав­да, Эми­ли Ди­кин­сон в кон­це кон­цов так из­му­чил страх смер­ти, что она ста­ла оде­вать­ся во все бе­лое, а с по­сети­теля­ми раз­го­вари­вала толь­ко сквозь зак­ры­тую дверь сво­ей ком­на­ты.

Вот уже се­реди­на ав­густа, по но­чам ста­новит­ся жар­ко и влаж­но. Вход­ную дверь до­ма де­душ­ка З не зак­ры­ва­ет. Мне всю ночь слыш­но, как пос­висты­ва­ет и стре­кочет кис­ло­род­ный кон­цен­тра­тор мис­сис Са­бо. В по­лус­не мне ка­жет­ся, что с этим зву­ком наш зем­ной шар, вра­ща­ясь, ка­тит­ся по прос­то­рам Все­лен­ной.

Над вхо­дом на поч­ту ко­лышет­ся жел­то-зе­лено-крас­ный флаг. Де­душ­ка З го­ворит, что это зна­чит: свер­ху сол­нце, в се­реди­не зем­ля, а вни­зу кровь. Лит­ва и впрямь бы­вала аре­ной ты­сячи войн.

Как я ску­чаю по Кан­за­су! Ску­чаю по кус­там баг­ря­ника, ко­торый цве­тет так, что у не­го цве­тами пок­ры­ва­ет­ся да­же ствол. Ску­чаю по на­шим гро­зам и по суб­ботним фут­боль­ным мат­чам, ког­да все сту­ден­ты на­дева­ют ли­ловое{100}. Ску­чаю по ма­ме – так и ви­жу этот ее жест, ко­торым, вой­дя в гас­тро­ном, она сдви­га­ет тем­ные оч­ки на лоб, – и па­пе: пря­мо пе­ред гла­зами сто­ит, как он, прив­став над ве­лоси­пед­ным сед­лом, со всей си­лы жмет на пе­дали, взби­ра­ясь на го­ру, а я при этом ма­лень­кая, еду сза­ди в при­цеп­чи­ке и смот­рю, как его бор­до­вый рюк­зак пе­река­тыва­ет­ся то вле­во, то впра­во.

Ко­нец ав­густа, ве­чере­ет, мы с мис­сис Са­бо мед­ленно плы­вем по те­чению, за лод­кой тя­нут­ся на­ши лес­ки, и тут мис­сис Са­бо как про­рыва­ет: за­гово­рила, за­гово­рила, и все по-ли­тов­ски. Я ее знаю уже со­рок дней, но ни ра­зу еще не бы­ла она столь раз­го­вор­чи­ва. Ни на од­ном ка­ком-то язы­ке, ни на всех вмес­те. Она со­об­ща­ет мне, что заг­робный мир это сад. Сад этот буд­то бы на вы­сокой го­ре, а го­ра на той сто­роне оке­ана. В том са­ду теп­ло круг­лый год, там не бы­ва­ет зим, и пти­цы осенью как раз ту­да и уле­та­ют. По­том она на нес­коль­ко ми­нут пре­рыва­ет­ся, пос­ле че­го го­ворит, что смерть – это жен­щи­на по име­ни Гиль­ти­ня{101}. Эта Гиль­ти­ня длин­ная, то­щая, сле­пая ста­руха и всег­да ужас­но, ужас­но го­лод­ная. По сло­вам мис­сис Са­бо, ког­да Гиль­ти­ня про­ходит ми­мо, трес­ка­ют­ся зер­ка­ла, па­сеч­ни­ки на­ходят в уль­ях со­ты в фор­ме гро­бов, а спя­щим снят­ся сны о том, как у них рвут зу­бы. Вся­кий раз, ког­да те­бе снит­ся зуб­ной врач, это зна­чит, что ночью ми­мо тво­ей пос­те­ли про­ходи­ла смерть.

В од­ном из жур­на­лов де­душ­ки З я проч­ла, что мо­лодой аль­бат­рос, впер­вые встав на кры­ло, мо­жет, ни ра­зу не кос­нувшись зем­ли, ос­та­вать­ся в воз­ду­хе в те­чение пят­надца­ти лет.{102} Про­читав это, я по­дума­ла, что хо­рошо бы, ког­да я ум­ру, ме­ня при­вяза­ли бы к де­сяти ты­сячам воз­душных ша­риков, что­бы я мог­ла ле­тать в об­ла­ках, про­носясь над го­рода­ми, по­том над го­рами, и уле­тела бы в оке­ан, что­бы на мно­гие ми­ли по­до мной рас­сти­лалась толь­ко го­лубая гладь, а мое те­ло над нею ле­тало бы и ле­тало.

Мо­жет, и я бы про­дер­жа­лась в воз­ду­хе пят­надцать лет. Мо­жет быть, на ме­ня са­дились бы аль­бат­ро­сы, поль­зу­ясь мной как эта­ким на­сес­том для от­ды­ха. Я по­нимаю, что бол­таю глу­пос­ти. Но эти мои глу­пос­ти, ду­маю, ни­чуть не глу­пее, чем ког­да ви­дишь, как тво­их ма­му и па­пу в ящи­ках за­капы­ва­ют в зем­лю.

 

Те­перь мы с мис­сис Са­бо ве­чера­ми смот­рим по ее ог­ромно­му те­леви­зору шоу под наз­ва­ни­ем «Зна­комс­тво с по­вареш­кой». Я про­бую го­товить чип­сы из ка­бач­ков. По­том пы­та­юсь бак­ла­жаны за­пекать в пеп­си-ко­ле. Учусь го­товить спар­жу по-фран­цискан­ски и брок­ко­ли «моз­ги Ди­аны». Са­дясь за стол, дед иног­да де­ла­ет бро­ви до­миком, но, дож­давшись, по­ка я про­бор­мо­чу все эти мои «бла­гос­ло­ви нас, Гос­по­ди» и т. п., ест все, что я ни при­готов­лю, за­пивая пи­вом «Ю­озо алус»{103}. Иног­да по вы­ход­ным он ка­та­ет ме­ня на ма­шине по стра­не, по­казы­ва­ет ма­лень­кие го­род­ки с наз­ва­ни­ями вро­де Па­няму­не и Па­гегяй{104}, там мы едим мо­роже­ное в бри­кетах, по­купая его на зап­равках «Лу­кой­ла»; Бе­дола­га тем вре­менем спит се­бе на пол­ке под ба­гаж­ной дверью, по­куда не­бо из го­лубо­го ста­новит­ся ли­ловым, а из ли­лово­го чер­ным.

В ав­густе мы с мис­сис Са­бо поч­ти каж­дый день вы­ходим на ре­ку ло­вить осет­ра. Спер­ва я на вес­лах выг­ре­баю по­выше, а по­том мы сплав­ля­ем­ся к до­му по те­чению, вре­мя от вре­мени бро­сая якорь (ку­сок шла­кобе­тона), что­бы сде­лать па­ру заб­ро­сов в глу­бокие ямы. Я си­жу на но­су, мис­сис Са­бо на кор­ме, а Бе­дола­га спит под се­редин­ной бан­кой, и я все вре­мя ду­маю про вос­по­мина­ния: как это вы­ходит, что вот толь­ко что ты что-то пом­нил, а по­том вдруг – раз! – и ку­да-то все по­дева­лось. Еще я ду­маю о том, что не­бо мо­жет быть эта­ким чер­ным Нич­то, пусть и ог­ромным-пре­ог­ромным… а бы­ва­ет, что ты чувс­тву­ешь его над со­бой как не­кий пок­ров и за­щиту.

 

Вот и пос­ледний ав­густов­ский рас­свет. Мы на ре­ке при­мер­но в ми­ле от до­ма, вы­ше по те­чению. Си­дим, удим, вдруг мис­сис Са­бо рез­ко вып­рямля­ет спи­ну и про­из­но­сит что-то по-рус­ски. Лод­ка при­нима­ет­ся ка­чать­ся с бо­ку на бок. И тут у нее ка­туш­ка как за­жуж­жит!

Бе­дола­га под­ни­ма­ет лай. Мис­сис Са­бо упи­ра­ет каб­лу­ки в борт, ко­мель уди­лища вты­ка­ет се­бе в жи­вот и изо всех сил дер­жит. Ка­туш­ка про­дол­жа­ет с виз­гом рас­кру­чивать­ся.

Что бы там на дру­гом кон­це ни бы­ло, лес­ки оно от­мо­тало се­бе из­рядно. Мис­сис Са­бо дер­жит удоч­ку мер­твой хват­кой, ее ли­цо при­нима­ет вы­раже­ние стран­ной сви­репос­ти. Оч­ки съ­ез­жа­ют с пе­рено­сицы к кон­чи­ку но­са. Блуз­ка на спи­не тем­не­ет, на ней прос­ту­па­ет пят­но по­та, по фор­ме на­поми­на­ющее Авс­тра­лию. Ста­руха что-то бор­мо­чет се­бе под нос. Ее ма­лень­кие дряб­лые ру­ки тря­сут­ся. Уди­лище в ру­ках гнет­ся так, что на­поми­на­ет пе­ревер­ну­тую бук­ву «U».

Что де­лаю я? А что тут осо­бо-то сде­ла­ешь? Мне ос­та­ет­ся толь­ко мо­лить­ся, и я мо­люсь. На­тяну­тая как стру­на лес­ка мис­сис Са­бо ко­со прон­за­ет вод­ную гладь, мне вид­но, как она ухо­дит в глу­бину, пос­те­пен­но рас­тво­ря­ясь в ко­фей­но­го цве­та му­ти. Лод­ка, по­хоже, приш­ла в дви­жение – пош­ла, и пош­ла, и пош­ла про­тив те­чения, ка­туш­ка у мис­сис Са­бо вре­мена­ми то тре­щит, то взвиз­ги­ва­ет, и у ме­ня по­яв­ля­ет­ся та­кое же чувс­тво, как ког­да в вос­крес­ной шко­ле на за­няти­ях по хо­рово­му пе­нию учи­тель­ни­ца по­рой хва­лила нас: вот это да, мол, вот так мо­лод­цы – под­клю­чились к кое-че­му та­кому, что боль­ше вас всех вмес­те взя­тых.

Лес­ка мед­ленно опи­сыва­ет око­ло лод­ки пол­ный круг. Мис­сис Са­бо ста­ра­ет­ся дер­жать уди­лище вер­шинкой вверх и од­новре­мен­но нак­ру­чива­ет ка­туш­ку, по чуть-чуть, дюйм за дюй­мом вы­бирая лес­ку. По­том вдруг лес­ка да­ет сла­бину, и мис­сис Са­бо на­чина­ет кру­тить ру­ко­ять ка­туш­ки с бе­шеной ско­ростью, вы­бирая лес­ку ярд за яр­дом, по­ка то су­щес­тво, что за­та­илось в глу­бинах, пы­та­ет­ся, ви­димо, чу­ток пе­редох­нуть.

К по­вер­хнос­ти идут пу­зыри. В во­де ста­новит­ся ви­ден вер­тлюг и гру­зило. С ми­нуту снасть сто­ит на мес­те – под са­мой по­вер­хностью во­ды, слов­но драз­нит: еще чуть-чуть, и бу­дет вид­но, кто там на кон­це по­вод­ка, кто так упор­но бь­ет­ся, но тут со зву­ком, по­хожим на взрыв пе­тар­ды, по­водок ло­па­ет­ся, и вер­тлюг с гру­зилом и кус­ком по­вод­ка про­лета­ет над на­шими го­лова­ми.

Мис­сис Са­бо ва­лит­ся на спи­ну и чуть не па­да­ет за борт лод­ки. Удоч­ку из рук вы­пус­ка­ет. Те­ря­ет оч­ки. Бор­мо­чет что-то не­раз­борчи­вое, вро­де: гос-по­ди, гос­по­ди, гос­по­ди… По по­вер­хнос­ти во­ды про­бега­ет лег­кая рябь, ее сра­зу сно­сит те­чени­ем. А по­том – все. Ти­шина и лег­кий плеск во­ды о кор­пус лод­ки. Опять мы мед­ленно сколь­зим вниз по те­чению. Бе­дола­га ли­жет мис­сис Са­бо ла­донь. А мис­сис Са­бо, сла­бо улы­ба­ясь, чуть при­об­на­жа­ет зо­лотые зу­бы – так, буд­то су­щес­тву, за­цепив­ше­муся за крю­чок на ее лес­ке, толь­ко что уда­лось на ми­нут­ку вер­нуть ее в ны­неш­нее вре­мя, в эту ти­шину, где, как я чувс­твую, при­сутс­тву­ет и ма­ма – и не важ­но, что под этим чуж­дым ли­тов­ским, толь­ко что встав­шим сол­нцем, важ­но, что нам обе­им еще жить и жить де­сяти­летия.

 

Де­душ­ка З мне, ко­неч­но, не ве­рит. Опыт­ный ка­мено­тес и до­воль­но из­вес­тный в Лит­ве ху­дож­ник, он си­дит на краю кро­вати пе­ред та­рел­кой с не­до­еден­ной цвет­ной ка­пус­той и сы­ром пар­ме­зан, – лок­ти на лом­берном сто­лике, вис­лые ве­ки, лоп­нувшие со­суди­ки на ще­ках. От­сме­яв­шись, вы­тира­ет гла­за и го­ворит, что мне по­ра бы по­думать о школь­ном платье. Го­ворит, что это нам, на­вер­ное, ка­кой-ни­будь жир­ный карп на крю­чок по­пал­ся, или ста­рая ши­на, или ту­ша утоп­шей ко­ровы, по­тому что ве­ро­ят­ность по­им­ки осет­ра при­мер­но та­кая же, как и по­им­ки ди­нозав­ра. Да-да, вот пред­ставь: тя­нем-по­тянем, а на том кон­це ог­ромный се­миде­сяти­мил­ли­оно­лет­ний три­цера­топс, весь в ти­не и мок­рых плас­ти­ковых па­кетах.

На крюч­ке у мис­сис Са­бо был осетр, го­ворю я.

Ну, был так был, го­ворит де­душ­ка З. Но глаз на ме­ня не по­дыма­ет.

 

Сте­ны Ма­жей­кяй­ской го­род­ской сред­ней шко­лы (сред­няя шко­ла, кста­ти, по-ли­тов­ски бу­дет «вы­дури­ня мо­кик­ла»[10]) сло­жены из кир­пи­ча пе­соч­но­го цве­та. Ок­на все тем­ные. На пар­ко­воч­ной пло­щад­ке ка­кой-то маль­чиш­ка упор­но заш­вы­рива­ет тен­нисный мяч на кры­шу, ждет, ког­да мяч ска­тит­ся об­ратно, ло­вит его и пов­то­ря­ет это раз за ра­зом.

На вид шко­ла как шко­ла, го­ворю я.

На вид очень да­же неп­ло­хая, го­ворит де­душ­ка З.

На­чина­ет­ся дождь. Дед го­ворит: что ты нер­вни­ча­ешь, а я ему: ну по­чему ты мне не ве­ришь нас­чет той ры­бы? Бро­сив на ме­ня взгляд, он пе­рево­дит его опять на пар­ко­воч­ную пло­щад­ку, опус­ка­ет стек­ло окош­ка и ла­донью при­нима­ет­ся сти­рать дож­де­вые кап­ли с ло­бово­го стек­ла.

Осет­ры в ре­ке есть. По мень­шей ме­ре один. Один – это уж как ми­нимум.

Да вы­мер­ли они, Эл­ли! – сер­дится дед. Ты толь­ко сер­дце се­бе над­ры­ва­ешь этой сво­ей ры­бал­кой. Этим ты толь­ко ху­же де­ла­ешь свое оди­ночес­тво.

А ты, де­душ­ка, зна­чит, не ве­ришь в то, че­го не мо­жешь уви­деть, я пра­виль­но по­нимаю? В су­щес­тво­вание ду­ши ты ведь то­же не ве­ришь! На каж­дом сво­ем над­гро­бии изоб­ра­жа­ешь крест, а сам ду­ма­ешь, что пос­ле смер­ти с на­ми не про­ис­хо­дит ни­чего, кро­ме прев­ра­щения в пыль и грязь.

Ка­кое-то вре­мя мы наб­лю­да­ем за па­цаном, ко­торый швы­ря­ет и ло­вит тен­нисный мяч. Ни ра­зу он его не упус­ка­ет. Де­душ­ка З го­ворит: я же бы­вать в Кан­зас. Ле­тать на са­моле­те. Ви­деть об­ла­ка свер­ху. И ни­каких там лю­дей нет. Ни во­рот, ни И­ису­са ни­како­го. Го­воришь, твои ма­ма и па­па на не­бе? Си­дят на об­ла­ках? Ты прав­да так ду­ма­ешь?

Я ог­ля­дыва­юсь на Бе­дола­гу, свер­нувше­гося на пол­ке под зад­ним стек­лом, ря­бым от дож­де­вых ка­пель. Мо­жет быть, го­ворю я. Мо­жет быть, я и прав­да пред­став­ляю се­бе это имен­но та­ким об­ра­зом.

 

У ме­ня по­яв­ля­ют­ся под­ружки – де­воч­ка по име­ни Лай­ма и еще од­на, ее зо­вут Ас­та. Они то­же смот­рят пе­реда­чу «Зна­комс­тво с по­вареш­кой». У них ро­дите­ли не умер­ли. Ма­мы час­то орут на них за то, что они бре­ют но­ги; ру­га­ют­ся – ти­па: не гры­зи ног­ти, Лай­ма, или: как ты мо­жешь хо­дить в та­кой ко­рот­кой юб­ке, Ас­та!

Но­чами я ле­жу на кро­вати в ком­на­те с го­лыми сте­нами, на ко­торых все вре­мя трес­ка­ет­ся шту­катур­ка, и с ок­ном, на ко­тором нет штор, слу­шаю, как та­рах­тит кис­ло­род­ная ма­шина мис­сис Са­бо, и наб­лю­даю за звез­да­ми – как они ма­ло-по­малу не­замет­но пол­зут по­перек ок­на. Пе­речи­тываю би­ог­ра­фию Эми­ли Ди­кин­сон, и ме­ня по­ража­ет ее фра­за: «Жизнь ис­полня­ет ме­ня та­кого стра­ха, что он поч­ти не ос­тавля­ет вре­мени ни на что дру­гое». Вот, лю­ди до сих пор пом­нят, что го­вори­ла ког­да-то Эми­ли Ди­кин­сон, а по­пытай­ся я при­пом­нить хоть од­ну фра­зу, ска­зан­ную ма­мой или па­пой, у ме­ня ни­чего не вый­дет. А ведь они мне, на­вер­ное, го­вори­ли мил­ли­он вся­ких фраз, преж­де чем умер­ли, но сей­час у ме­ня ос­та­лись, по­хоже, од­ни мо­лит­вы и вся­кие кли­ше. Сто­ит зак­рыть гла­за, и я мо­гу уви­деть ма­му и па­пу в цер­кви – ма­му с ма­лень­ким бор­до­вым мо­лит­венни­ком в ру­ках, а на па­пе его лю­бимый яхт­смен­ский по­ясок и мяг­кие мо­каси­ны с ре­зин­ка­ми вдоль подъ­ема но­ги. Вот он нак­ло­ня­ет­ся, что­бы шеп­нуть что-то на ухо мне, ма­лень­кой де­воч­ке, сто­ящей ря­дом с ним. От­кры­ва­ет рот, а что го­ворит, не слыш­но.

 

Бе­рего­вой ив­няк вдоль ре­ки пос­те­пен­но жел­те­ет. Учи­тель­ни­ца ис­то­рии ве­зет нас в Виль­нюс на эк­скур­сию в му­зей КГБ. В КГБ, ока­зыва­ет­ся, умуд­ря­лись на­бивать по пять или шесть зак­лю­чен­ных в по­меще­ние раз­ме­ром с те­лефон­ную буд­ку. А еще у них бы­ли ка­меры, где зак­лю­чен­ных вы­нуж­да­ли по мно­го су­ток кря­ду сто­ять, по­лучая в день один гло­ток во­ды и не имея воз­можнос­ти ни сесть, ни лечь. А еще мы там уз­на­ли, что у сми­ритель­ной ру­баш­ки ру­кава дли­ной по че­тыре-пять мет­ров, вы мо­жете се­бе пред­ста­вить? Это что­бы за­вязы­вать их у те­бя за спи­ной.

Од­нажды поз­дним ве­чером смот­рим это мы с мис­сис Са­бо пе­реда­чу про ка­кое-то пле­мя в Юж­ной Аме­рике. На эк­ра­не го­лый ста­рик жа­рит над кос­тром кар­то­фели­ну на пал­ке. По­том по­яв­ля­ет­ся мо­лодой пар­нишка в вель­ве­товом кос­тюмчи­ке и на мо­педе. Мо­лодой пар­нишка, как объ­яс­ня­ет нам ве­дущая, это внук то­го ста­рика. Ник­то уже не хо­чет сле­довать ста­рым пле­мен­ным тра­дици­ям, го­ворит ве­дущая. Ста­рики по-преж­не­му с хму­рым ви­дом рас­са­жива­ют­ся на кор­точках вок­руг кос­тра, а мо­лодежь у­ез­жа­ет на ав­то­бусах в го­рода и слу­ша­ет кас­сетные маг­ни­тофо­ны. Ник­то из мо­лоде­жи не хо­чет да­же го­ворить на род­ном язы­ке, ут­вер­жда­ет ве­дущая, по­это­му ма­лень­ких де­тей ему уже не обу­ча­ют. За­чем? В де­рев­не ког­да-то бы­ло сто пять­де­сят жи­телей. Ос­та­лось шесть, ос­таль­ные у­еха­ли и го­ворят по-ис­пан­ски.

В кон­це пе­реда­чи ве­дущая со­об­ща­ет, что в род­ном язы­ке это­го пле­мени бы­ло сло­во, зна­чив­шее «сто­ять под дож­дем, гля­дя в спи­ну ухо­дяще­му лю­бимо­му». А дру­гое сло­во их язы­ка оз­на­чало «охот­ник, ко­торый бь­ет дичь стре­лой не­уме­ло, вы­нуж­дая жи­вот­ное стра­дать боль­ше, чем не­об­хо­димо». На их род­ном язы­ке наз­вать че­лове­ка этим сло­вом ху­же лю­бого ос­кор­бле­ния, ка­кое толь­ко мож­но во­об­ра­зить.

За ок­на­ми кру­жит ту­ман. Мис­сис Са­бо вста­ет, от­со­еди­ня­ет се­бя от ап­па­рата и бе­рет из хо­лодиль­ни­ка бу­тыл­ку пи­ва «Ю­озо». По­том идет к вход­ной две­ри, вы­ходит во двор и, ос­та­новив­шись на са­мом краю прос­транс­тва, ос­ве­щен­но­го лам­почкой над крыль­цом, на­лива­ет се­бе пи­ва в горсть. Вы­тяги­ва­ет ру­ку с пи­вом и дол­го дер­жит, так что я уже на­чинаю ду­мать, что у нее окон­ча­тель­но съ­еха­ла кры­ша, но тут из ту­мана вы­ходит бе­лая ло­шадь и пь­ет пи­во пря­мо у нее из гор­сти, а по­том мис­сис Са­бо при­жима­ет­ся лбом к длин­ной ло­шади­ной мор­де, и они сто­ят там вдво­ем дол­го-дол­го.

 

Той ночью мне прис­ни­лось, что у ме­ня вы­пада­ют ко­рен­ные зу­бы. Весь рот по­лон вы­пав­ших зу­бов. Не ус­пев от­крыть гла­за, я уже знаю, что мис­сис Са­бо умер­ла. Весь день к ним в дом идет на­род. Ее сын три дня не зак­ры­ва­ет в до­ме ок­на и две­ри, что­бы ее ду­ша мог­ла вый­ти. Ве­чером я иду к ней в дом и си­жу с ним; он ку­рит си­гаре­ты, а я смот­рю по те­леви­зору ку­линар­ные пе­реда­чи.

Ты как, в по­ряд­ке? – спра­шива­ет он по-ли­тов­ски два ве­чера спус­тя.

Я по­жимаю пле­чами. Бо­юсь, что, ес­ли от­крою рот, вый­дет ка­кая-ни­будь га­дость. Боль­ше он со мной не за­гова­рива­ет.

На сле­ду­ющий день де­душ­ка за­бира­ет ме­ня из шко­лы, от­во­зит до­мой, дол­го и стран­но на ме­ня смот­рит, пос­ле че­го объ­яв­ля­ет, что хо­чет схо­дить со мной на ры­бал­ку.

Прав­да? – пе­рес­пра­шиваю я.

Прав­да, под­твержда­ет он. Сле­дом за мной он идет че­рез по­ле, раз­ре­ша­ет мне на­садить на­жив­ку на его крю­чок. Три ве­чера под­ряд мы ры­бачим вмес­те. Он рас­ска­зыва­ет мне о том, что хи­мичес­кий за­вод, на ко­тором ра­бота­ла мис­сис Са­бо, про­из­во­дил ког­да-то це­мент, удоб­ре­ния и сер­ную кис­ло­ту, так что при Со­ветах бы­вали дни, ког­да во­да в ре­ке вдруг ста­нови­лась жел­той, как гор­чи­ца. При Со­ветах здесь все фер­мы бы­ли кол­лектив­ные, мно­го се­мей ра­бота­ло на гро­мад­ных по­лях, по­это­му до­ма здесь соб­ра­ны в по­сел­ки, а не рас­сре­дото­чены каж­дый на сво­ей зем­ле, как фер­мер­ские до­ма в Кан­за­се.

На чет­вертый день я про­бую ло­вить на туш­ку ку­рицы, и вдруг лес­ка на­тяги­ва­ет­ся. Счи­таю до трех и пы­та­юсь дер­нуть уди­лищем вверх. Ни­чего не вы­ходит. Ощу­щение та­кое, буд­то крю­чок за­цеп­лен пря­мо за дно ре­ки и я пы­та­юсь выд­рать из ре­ки на­ружу все ее ка­мен­ное ло­же, весь скаль­ный фун­да­мент Лит­вы.

Де­душ­ка З смот­рит на мою лес­ку, по­том пе­рево­дит взгляд на ме­ня.

За­цеп? – спра­шива­ет он. А у ме­ня та­кое чувс­тво, буд­то ру­ки сей­час отор­вутся.

Те­чение мед­ленно сно­сит лод­ку вниз, и вско­ре лес­ка на­тяги­ва­ет­ся так ту­го, что, виб­ри­руя, на­чина­ет стря­хивать с се­бя кап­ли. Вре­мя от вре­мени лес­ка по­нем­но­гу сма­тыва­ет­ся с ка­туш­ки. Боль­ше, в об­щем-то, ни­чего не про­ис­хо­дит. Но та­кое впе­чат­ле­ние, что, ес­ли я от­пу­щу уди­лище, оно стре­лой по­летит по ре­ке вверх.

Что-то та­щит ме­ня про­тив те­чения, а лод­ка про­тивит­ся, те­чение тя­нет ее вниз, но нет, ни в ка­кую, и мы сто­им так до­воль­но дол­го, как рав­ные со­пер­ни­ки в пе­ретя­гива­нии ка­ната; моя то­нень­кая лес­ка дер­жит в не­под­вижнос­ти всю лод­ку, наг­ру­жен­ную и мной, и Бе­дола­гой, и де­душ­кой З, слов­но мой крю­чок вце­пил­ся в ка­кую-то не­воз­можно ог­ромную за­тыч­ку пе­чали, креп­ко вби­тую в дно ре­ки.

Та­щи, ше­потом при­казы­ваю я се­бе. По­том дай сла­бину и сма­тывай. Как это де­лала мис­сис Са­бо. Та­щи, по­том сма­тывай, та­щи, по­том сма­тывай.

Пы­та­юсь. Рук буд­то нет во­об­ще. Лод­ка ка­ча­ет­ся. Бе­дола­га пых­тит. По­рыв ка­кого-то яр­ко­го се­реб­ря­ного вет­ра про­носит­ся по ре­ке. Об­да­ет за­пахом мок­рых со­сен. Я зак­ры­ваю гла­за. Ду­маю при этом по­чему-то о но­вой семье, ко­торая въ­ез­жа­ет в наш дом, – ка­кая-то но­вая ма­ма бу­дет раз­ве­шивать свои платья в ма­миной кла­дов­ке, ка­кой-то но­вый па­па бу­дет гром­ко звать ее из ка­бине­та, ка­кой-то под­росток-сын об­ле­пит сво­ими кар­тинка­ми мои сте­ны. Ду­маю о том, что, по сло­вам де­душ­ки З, не­бо го­лубое, по­тому что пыль­ное… а ось­ми­ноги мо­гут от­кру­чивать вин­то­вые крыш­ки ба­нок… а у мор­ской звез­ды гла­за на кон­чи­ках лу­чей. А еще я ду­маю: не важ­но, что бу­дет даль­ше, не важ­но, как га­дос­тно и мрач­но та­кое де­ло еще мо­жет обер­нуть­ся, но ду­ша мис­сис Са­бо обя­затель­но дол­жна это хо­тя бы по­чувс­тво­вать.

Тут де­душ­ка З го­ворит: нет, это не за­цеп! И да­же пов­то­ря­ет это дваж­ды. Я от­кры­ваю гла­за. От­ту­да, с то­го, дру­гого кон­ца мо­ей лес­ки под­ни­ма­ют­ся пу­зыри. А у ме­ня уже по­яс­ни­ца чуть не от­ла­мыва­ет­ся. Но пос­те­пен­но, ма­ло-по­малу я на­чинаю чувс­тво­вать се­бя уве­рен­нее. Лод­ка ка­ча­ет­ся, но я про­тас­ки­ваю ее еще на метр впе­ред. С на­тугой по­вора­чиваю уди­лище вер­шинкой вверх и сма­тываю па­ру вит­ков лес­ки.

Та­щи, по­том кру­ти. Та­щи, по­том кру­ти. Лод­ку раз­во­рачи­ва­ет бо­ком, но и бо­ком я про­тас­ки­ваю ее еще на метр. У де­душ­ки З гла­за сей­час, ка­жет­ся, вы­лезут из ор­бит.

Это не ры­ба. Я по­нимаю, что это не ры­ба. Это па­мять о ней, прос­то гро­мад­ный ком вос­по­мина­ний, и этот ком на­до под­нять со дна ре­ки Ня­мунас. Я тво­рю мо­лит­ву, ко­торой на­учил ме­ня па­па, – про то, что Бог вез­де: в све­те и во­де, в де­ревь­ях и кам­нях, а так­же про то, что ми­лость Его бес­пре­дель­на и все вре­мя об­новля­ет­ся. Я быс­тро-быс­тро про­гова­риваю мо­лит­ву се­бе под нос, шеп­чу ее сквозь сжа­тые зу­бы, по­том кру­чу ка­туш­ку, опять кру­чу ка­туш­ку, – Бог в све­те сол­нца, Бог в те­кучес­ти во­ды, Бог в твер­дости кам­ня… – при этом слы­шу ца­рапанье: это Бе­дола­га скре­бет бор­та лод­ки сво­ими ко­гот­ка­ми, я да­же ви­жу, как бь­ет­ся сер­дце у не­го в гру­ди – сжи­ма­ет­ся и раз­жи­ма­ет­ся эта­кий ма­лень­кий, пол­ный на­дежд ку­лачок, – и од­новре­мен­но чувс­твую, как ре­ка тя­нет и от­пуска­ет лод­ку, а ее при­токи, слов­но паль­цы с ног­тя­ми, цеп­ля­ют­ся за стра­ну, так что вся Лит­ва из­ли­ва­ет­ся в эту еди­ную ар­те­рию, в эти пять со­тен миль{105} плав­но сколь­зя­щей во­ды, по­пол­ня­ющей Бал­ти­ку, ко­торая, по сло­вам де­душ­ки З, есть са­мое хо­лод­ное мо­ре в Ев­ро­пе, а еще мне ни с то­го ни с се­го вдруг по­дума­лось (вам, мо­жет быть, это по­кажет­ся три­ви­аль­ным, но мне по­чему-то ни­ког­да не при­ходи­ло в го­лову), что ре­ки ведь ни­ког­да не ос­та­нав­ли­ва­ют­ся! Где бы ты ни бы­ла, что бы ни де­лала – спа­ла, пе­чали­лась, уми­рала, да­же вов­се о них ни­чего не пом­ни­ла, – но ре­ки все это вре­мя те­кут и те­кут.

Де­душ­ка З вдруг раз­ра­жа­ет­ся кри­ками. На по­вер­хнос­ти мет­рах в се­ми от лод­ки что-то по­яв­ля­ет­ся. Вып­лы­ва­ет не то­ропясь, как под­водная лод­ка, слов­но во сне: что-то оше­ломи­тель­но ог­ромное, раз­ме­ром с хо­роший стол. И все-та­ки это ры­ба.

Под ее за­ос­трен­ным ры­лом я ви­жу че­тыре уса, они из­ви­ва­ют­ся слов­но змеи. Ви­жу ту­ман­но-бе­лый жи­вот. Ви­жу боль­шой крю­чок, зас­тряв­ший в че­люс­ти. Ры­ба дви­жет­ся мед­ленно, мо­тая го­ловой ту­да и сю­да, как ло­шадь, от­ма­хива­юща­яся от осы.

Это осетр! И он ог­ро­мен. В дли­ну, на­вер­ное, мет­ра три.

Эр­шке­тас, го­ворит де­душ­ка З.

Не мо­гу боль­ше дер­жать, жа­лу­юсь я.

Еще как мо­жешь, го­ворит де­душ­ка З. Мо­жешь!

Тя­ни, по­том кру­ти. Вды­хаю свет, а вы­дыхаю вся­кие цве­та. Осетр под­плы­ва­ет к нам брю­хом вверх. Его рот от­кры­ва­ет­ся и зак­ры­ва­ет­ся, от­кры­ва­ет­ся и зак­ры­ва­ет­ся. Спи­на вся в шиш­ко­ватой бро­не. На вид ему пять­де­сят ты­сяч лет.

Не мень­ше ми­нуты ры­ба пла­ва­ет ря­дом с лод­кой, как мяг­кая бе­лая же­лез­но­дорож­ная шпа­ла, лод­ка чуть-чуть по­качи­ва­ет­ся, но нет в ней ни мис­сис Са­бо, ни ма­мы или па­пы, ни ру­лет­ки, ни без­ме­на, ни фо­то­ап­па­рата, у ме­ня нес­терпи­мо бо­лят ру­ки, Бе­дола­га ла­ет, а де­душ­ка З смот­рит на все это с та­ким ви­дом, буд­то ему от­кры­лось ок­но в об­ла­ках и он сво­ими гла­зами наб­лю­да­ет Воз­не­сение Гос­подне. Осетр от­кры­ва­ет и зак­ры­ва­ет жаб­ры. Его плоть под жа­бер­ны­ми крыш­ка­ми уди­витель­но­го, не­воз­можно-крас­но­го цве­та.

Я дер­жу его в та­ком по­ложе­нии еще, на­вер­ное, се­кунд де­сять. Кто еще ус­пел уви­деть его? Ко­ровы? Де­ревья? По­том де­душ­ка З рас­кры­ва­ет кар­манный нож, пе­реги­ба­ет­ся че­рез борт и пе­рере­за­ет лес­ку. Еще нес­коль­ко се­кунд ры­ба плы­вет ря­дом с лод­кой, буд­то пот­ря­сен­ная или сон­ная. Хвос­том она не бь­ет и да­же те­ло не вы­гиба­ет. Прос­то ухо­дит в глу­бину и ис­че­за­ет из ви­ду.

Бе­дола­га за­мол­ка­ет. Лод­ка вздра­гива­ет и во­зоб­новля­ет дви­жение по ре­ке вниз. Ре­ка те­чет и те­чет. На ум мне при­ходят те ма­мины фо­тог­ра­фии, где она вы­сокая и строй­ная как трос­ти­ноч­ка, – нез­на­комая мне ве­лоси­педис­тка, плов­чи­ха, за­горе­лая шес­тиклас­сни­ца, с ко­торой еще впол­не ста­нет­ся при­катить ве­чером к во­ротам от­цов­ско­го га­ража на ве­лоси­педе и со ска­кал­кой че­рез пле­чо. Еще на ум при­ходит мис­сис Са­бо, чьи вос­по­мина­ния раз­бе­жались – по од­но­му рас­тво­рились в су­мер­ках, ос­та­вив ее од­ну в ка­ком-то не­понят­ном до­ме сре­ди по­лей пос­ре­ди Лит­вы ждать, ког­да при­дет то­щая не­насыт­ная Гиль­ти­ня и уне­сет ее в сад, ко­торый на дру­гой сто­роне не­ба.

Я чувс­твую не­кото­рое сла­бень­кое об­легче­ние. Слов­но но­ша в ты­сячу фун­тов, ле­жащая на мо­их пле­чах, ста­ла на один фунт лег­че. Де­душ­ка З оку­на­ет ла­дони в во­ду и трет их од­ну о дру­гую. Я ви­жу каж­дую кап­лю, сте­ка­ющую с кон­чи­ков его паль­цев. Ви­жу, как они иде­аль­ны­ми ша­рика­ми ле­тят и, преж­де чем слить­ся с ре­кой, от­ра­жа­ют каж­дая кро­шеч­ный лу­чик све­та.

 

По­том об этой ры­бе мы поч­ти не го­ворим. Вос­по­мина­ние о ней ос­та­ет­ся меж­ду на­ми, ста­новит­ся для нас чем-то об­щим. Мо­жет быть, мы бо­им­ся, что, ес­ли за­гово­рить об этом, оно уй­дет. Ве­чера­ми де­душ­ка З за­нят тем, что пе­рено­сит изоб­ра­жение ли­ца мис­сис Са­бо на ее над­гро­бие. Ее сын нес­коль­ко раз пред­ла­га­ет зап­ла­тить, но де­душ­ка де­ла­ет это бес­плат­но. На гра­ните он изоб­ра­жа­ет ее без оч­ков, от­че­го ее гла­за выг­ля­дят ма­лень­ки­ми, го­лыми и дев­чо­ночь­ими. Ее шею он изоб­ра­жа­ет в зак­ры­том кру­жев­ном во­роте, по­верх ко­торо­го ле­жат жем­чужные бу­сы, а во­лосам при­да­ет вид ло­конов, сде­лан­ных буд­то из са­хар­ной ва­ты. У не­го и впрямь здо­рово по­луча­ет­ся. В тот день, ког­да над­гро­бие ус­та­нав­ли­ва­ют на мо­гилу, идет дож­дик.

В но­яб­ре всю шко­лу ве­зут на ав­то­бусах в Плок­шти­не, на быв­шую со­вет­скую под­земную ба­зу, где рус­ские дер­жа­ли ядер­ные ра­кеты{106}. С ви­ду это по­рос­шая трав­кой боль­шая пря­мо­уголь­ная по­ляна в бе­резо­вой ро­ще, по уг­лам по­ляны неч­то вро­де ги­гант­ских пит­чер­ских го­рок. Вход­ной пла­ты нет, но и по­сети­телей нет, есть толь­ко нес­коль­ко вы­весок на ан­глий­ском и ли­тов­ском и единс­твен­ная нит­ка заг­ражде­ний из ко­лючей про­воло­ки – все, что ос­та­лось от се­ми уров­ней за­щиты: про­воло­ки под то­ком, сис­те­мы сен­сорных дат­чи­ков, дрес­си­рован­ных до­бер­ма­нов{107}, про­жек­то­ров и ог­не­вых то­чек с пу­леме­тами.

Вход на ко­ман­дный пункт ком­плек­са в се­реди­не по­ляны. Спус­ка­ем­ся по лес­тни­це. С пок­ры­того тре­щина­ми по­тол­ка сви­са­ют элек­три­чес­кие лам­почки. Сте­ны тес­ные и ржа­вые. Про­ходим куб­рик и ге­нера­тор­ную с дву­мя ге­нера­тора­ми, из ко­торых выд­ра­ны киш­ки. По­том нас ве­дут по тем­но­му ко­ридо­ру, где свер­ху ка­па­ет, а под но­гами лу­жи. На­щупы­ваю пе­рила. По­толок над го­ловой ухо­дит ко­нусом ку­да-то вверх: дол­жно быть, над на­ми сей­час од­на из пит­чер­ских го­рок. Я све­чу фо­нари­ком вниз – там яма глу­биной мет­ров трид­цать. Дно стар­то­вой шах­ты то­же все ржа­вое и не­ос­ве­щен­ное, а ес­ли ту­да крик­нуть, от­клик­нется эхо.

Не так дав­но здесь хра­нилась тер­мо­ядер­ная бал­листи­чес­кая ра­кета раз­ме­ром с мно­готон­ную гру­зовую фу­ру. На же­лез­ном об­ру­че, ок­ру­жа­ющем жер­ло шах­ты, крас­кой на­несе­ны де­ления, со­от­ветс­тву­ющие 360 гра­дусам кар­тушки ком­па­са. По ком­па­су, на­вер­ное, це­лить­ся лег­че, чем ког­да зна­ешь, что твоя ра­кета при­летит во Фран­кфурт.

Жаж­да зна­ний на­тал­ки­ва­ет­ся на не­воз­можность по­лучить ин­форма­цию. Что за жизнь бы­ла у мис­сис Са­бо? А у мо­ей ма­тери? Мы смот­рим в прош­лое сквозь тем­ную во­ду; все, что мы мо­жем там раз­гля­деть, это смут­ные очер­та­ния и си­лу­эты. От­ра­жа­ют ли они ре­аль­ность? Или это все­го лишь штри­ховые пор­тре­ты на над­гро­би­ях?

Всю до­рогу до­мой ли­тов­ские ре­бятиш­ки ер­за­ют и во­зят­ся на си­день­ях, рас­простра­няя вок­руг се­бя за­пах не­мытых тел. В пос­леднем све­те ухо­дяще­го дня че­рез по­ле про­лета­ет а­ист. Маль­чик, си­дящий со мной ря­дом, со­вету­ет мне как сле­ду­ет смот­реть в окош­ко – вдруг в су­мер­ках я уви­жу бе­лую ло­шадь? Это бы­ло бы пред­зна­мено­вани­ем са­мой боль­шой уда­чи.

 

Не учи­те ме­ня, как на­до го­ревать. И не го­вори­те мне, что те­ни прош­ло­го рас­се­ива­ют­ся пос­те­пен­но, взмах­нув на про­щанье проз­рачной руч­кой, как это по­казы­ва­ют в ки­нофиль­мах. Мно­гое в жиз­ни ухо­дит при­мер­но та­ким об­ра­зом, но те­ни вро­де этих – нет, боль­шое го­ре прос­то так не ис­та­ива­ет. Лез­вие то­го то­пора в мо­их пот­ро­хах все так же ос­тро и все так же ре­аль­но, как и шесть ме­сяцев на­зад.

Я де­лаю уро­ки, кор­млю пса и про­из­но­шу мо­лит­вы. Де­душ­ка З уже го­раз­до луч­ше го­ворит по-ан­глий­ски, я учу по­тихонь­ку ли­тов­ский, и ско­ро мы смо­жем го­ворить друг с дру­гом, ис­поль­зуя про­шед­шее вре­мя. А ког­да у ме­ня по­яв­ля­ет­ся ощу­щение, что из­нутри ме­ня на­чина­ет ре­зать Боль­шая Пе­чаль, я пы­та­юсь вспо­минать мис­сис Са­бо и тот сад, ко­торый цве­тет в заг­робном ми­ре, и смот­рю на птиц, ста­ями уле­та­ющих на юг.

Осетр, ко­торо­го мы ло­вили, был нас­то­ящий кра­савец – бе­лесый и сплошь в бро­невых бляш­ках (жýчках, как их на­зыва­ют ры­баки), по всем бо­кам пог­ры­зен­ный воз­растом и па­рази­тами. Боль­шой та­кой бес­кос­тный от­шель­ник, жи­вущий в глу­бокой яме на дне ре­ки, ко­торая ка­тит и ка­тит свои во­ды че­рез по­ля Лит­вы, как эта­кий их зе­леный дух. Мо­жет, он то­же си­рота, как и я? Мо­жет быть, дни за дня­ми он про­водит в по­ис­ках ка­кого-ни­будь бра­та, ко­торо­го мог бы приз­нать? А ка­кой он был крот­кий, ког­да я под­та­щила его к са­мой лод­ке! Тер­пе­ливый, как ста­рый конь. И уж не ме­нее, ко­неч­но же, бла­город­ный.

И­исус, го­ворил па­па, это зо­лотая лод­ка на во­де длин­ной тем­ной ре­ки. Это, по­жалуй, единс­твен­ное, что я пом­ню из его выс­ка­зыва­ний.

Но­ябрь ме­сяц в Лит­ве очень ти­хий и ужас­но тем­ный. Я ле­жу на де­довой кро­вати, при­жимаю к се­бе Бе­дола­гу и ды­шу – вды­хаю свет, а вы­дыхаю раз­ные цве­та. Дом по­лон ка­ких-то сту­ков, сто­нов… Я мо­люсь за ма­му и за па­пу, за мис­сис Са­бо и де­душ­ку З. Мо­люсь за то пле­мя, что по­казы­вали в пе­реда­че про Юж­ную Аме­рику, с их ис­че­за­ющим язы­ком. Мо­люсь за оди­ноко­го осет­ра, чу­довищ­но гро­мад­но­го, пос­ледне­го ста­рей­ши­ну уми­ра­ющей на­род­ности, дрем­лю­щего в сво­их чер­то­гах, зап­ря­тан­ных в глу­бочай­ших, мрач­ней­ших глу­бинах ре­ки Ня­мунас.

Ну вот, за ок­ном на­чина­ет па­дать сне­жок.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print