Разрыв по-римски. Франсуаза Саган

Лу­ид­жи приг­ла­сил ее на кок­тей­ль, но это уже в пос­ледний раз. Она ни­чего не по­доз­ре­вала. И вот он от­да­ет эту бе­лово­лосую жен­щи­ну на рас­терза­ние ль­вам — сво­им друзь­ям.

Се­год­ня он на­конец-то раз­вя­жет­ся с этой скуч­ной, тре­бова­тель­ной и пре­тен­ци­оз­ной, а в об­щей-то, ни­чего осо­бен­но­го со­бой не пред­став­ля­ющей и вов­се не та­кой уж чувс­твен­ной жен­щи­ной. Ре­шение это (он и сам не мог бы оп­ре­делить, как дав­но оно у не­го за­роди­лось, хо­тя при­нял его сра­зу, без ко­леба­ний, в по­рыве гне­ва — ког­да они бы­ли на рим­ском пля­же) имен­но те­перь, че­рез два го­да, он при­ведет в ис­полне­ние. Ге­рой по­по­ек, праз­днеств, ав­то­мобиль­ных го­нок, с не мень­шим азар­том го­няв­ший­ся так­же за жен­щи­нами в са­мыми раз­но­об­разны­ми, иной раз со­вер­шенно пус­тя­ковы­ми удо­воль­стви­ями, и тем не ме­нее ред­кос­тный трус в не­кото­рых об­сто­ятель­ствах, он объ­явит се­год­ня сво­ей под­ру­ге об окон­ча­тель­ном раз­ры­ве. И как ни смеш­но, для этой це­ли ему пот­ре­бова­лась вся код­ла — сбо­рище лю­дей рав­но­душ­ных и не­ис­крен­них, а в об­щем-то, по­рою до­воль­но слав­ных в бла­гоже­латель­ных — сло­вом, тех, ко­го он на­зывал «мои друзья».

Пос­ледние три ме­сяца он сов­сем из­дергал­ся, злил­ся н нер­вни­чал по пус­тя­кам, а глав­ное, яв­но из­бе­гал об­щес­тва сво­ей под­ру­ги, ко­роче, внут­ренне соз­рел для то­го, что­бы рас­стать­ся с этой скуч­ней­шей Ин­гой.

Скуч­ней­шая Ин­га уже нес­коль­ко лет счи­талась од­ной из пер­вых кра­савиц сре­ди «гос­тей Ри­ма», и, как с гор­достью го­вори­ли друзья Лу­ид­жи, бы­ла са­мой кра­сивой из всех его лю­бов­ниц.

Но вот ми­нули два го­да, как про­ходит бог зна­ет по­чему мо­да в одеж­де, и вот раз­дра­жен­ный до край­нос­ти Лу­ид­жи ве­зет в сво­ей ма­шине по-преж­не­му прек­расную, но уже без­мерно ему опос­ты­лев­шую бе­лово­лосую Ин­гу на кок­тей­ль, ко­торо­му суж­де­но стать про­щаль­ным. Ему са­мому ка­залось за­нят­ный, что, в сущ­ности, он со­бира­ет­ся из­ба­вить­ся да­же не от этой жен­щи­ны, а от не­ко­его ее об­ра­за, соз­данно­го ок­ру­жа­ющи­ми, — ведь он хо­чет уй­ти вов­се не от это­го про­филя, от этих губ, этих плеч и бе­дер — от все­го то­го, что в свое вре­мя обо­жал, поч­ти бо­гот­во­рил (ибо че­ловек он был чувс­твен­ный), а от не­ко­ей схе­мы, от об­ра­за-сим­во­ла, ка­ким ста­ла Ин­га для всех: «Зна­ешь Ин­гу? Ну, ту, ко­торая с Лу­ид­жи?» И нап­расно он ста­рал­ся вну­шить се­бе, про­ез­жая по ули­цах Ри­ма, что она соз­да­на из той же пло­ти, что и он сам, что в жи­лах ее бе­жит та­кая же кровь, все рав­но ему чу­дилось, буд­то он ве­зет ку­да-то ста­рую фо­тог­ра­фию да­мы в рос­кошном ту­але­те, ко­торая не­из­вес­тно как ока­залась в его ма­шине, и тем не ме­нее те два го­да, ко­торым суж­де­но кон­чить­ся нын­че ве­чером, су­щес­тво­вали.

И чем бо­лее да­лекой ста­нови­лась для не­го эта швед­ка, тем бли­же ему бы­ли его италь­ян­ские друзья — этот ма­лень­кий ми­рок, где мож­но встре­тить ко­го угод­но: еди­номыш­ленни­ков, от­ча­ян­ных за­би­як, не­раз­лучных при­яте­лей и бо­лее или ме­нее пос­то­ян­ные па­ры. Ко­роче, он ос­та­вит свою лю­бов­ни­цу и пос­та­ра­ет­ся сде­лать это по воз­можнос­ти с шу­мом и трес­ком, что­бы от­ре­зать все пу­ти к от­ступ­ле­нию. Нель­зя ска­зать, что он был сов­сем уж пос­редс­твен­ностью, но его ком­па­ния по­роди­ла у не­го страх пе­ред оди­ночес­твом, он при­вык, что ря­дом неп­ре­мен­но дол­жен быть кто-то из дру­зей, и ему бы­ло не­об­хо­димо их одоб­ре­ние.

Ин­гу они при­няли как не­кую вещь, как не­кую прек­расную вещь. Бе­локу­рая, си­нег­ла­зая, длин­но­ногая, не­из­менно эле­ган­тная, она сра­зу же ста­ла объ­ек­том до­мога­тель­ств — так до­мога­ют­ся пер­во­го при­за в спор­тивном сос­тя­зании. И Лун­джи де Сан­то, трид­ца­тилет­ний уро­женец Ри­ма, ар­хи­тек­тор (прек­расное прош­лое, прек­расное бу­дущее), стал об­ла­дате­лем это­го при­за; при­вел ее к се­бе, до­бил­ся ее люб­ви — по­рой ему уда­валось да­же вы­рывать у нее сло­ва приз­на­ния, — и до­бил­ся то­го, что эта се­верян­ка со­вер­шенно рас­тво­рилась в их жиз­ни — жиз­ни южан. Впро­чем, в этом не бы­ло ни­како­го зло­го умыс­ла, рав­но как и на­силия, — Лу­ид­жи был слиш­ком жиз­не­радос­тен и слиш­ком ува­жал в се­бе муж­чи­ну, что­бы си­лой по­дав­лять чью-ли­бо во­лю. Но те уди­витель­ные, те бур­ные вре­мена дав­но ки­нули, и те­перь Ин­га все ча­ще сер­ди­лась. Все ча­ще и ча­ше сле­тали с ее губ сло­ва «Сток­гольм» и «Ге­теборг», хо­тя он во­об­ще-то про­пус­кал ми­мо ушей все, что она го­вори­ла. Он мно­го ра­ботал. И се­год­ня ве­чером, бро­сив на Ин­гу пре­датель­ский взгляд, взгляд Яго, он вдруг по­чувс­тво­вал к ней ка­кой-то ин­те­рес, что-то за­дело его лю­бопытс­тво, и он сам это­му уди­вил­ся, да­же чуть-чуть встре­вожил­ся. Че­рез час-дру­гой он нав­сегда рас­про­ща­ет­ся с этой жен­щи­ной, с этим прек­расным ли­цом, с этим те­лом и с этой судь­бой, о ко­торых он, в сущ­ности очень ма­ло знал. Он, ра­зуме­ет­ся, тре­вожил­ся вов­се не о том, как она вос­при­мет их раз­рыв, ибо два го­да сов­мес­тной жиз­ни с че­лове­ком ве­селым, ве­лико­душ­ным, но, в об­щем-то, да­леким, вряд ли мо­гут по­будить на са­мо­убий­ство жен­щи­ну, то­же до­воль­но ве­селую и ве­лико­душ­ную и, в кон­це кон­цов, то­же не став­шую ему по-нас­то­яще­му близ­кой. Ско­рее все­го, она прос­то у­едет в ка­кой-ни­будь дру­гой италь­ян­ский го­род, а мо­жет быть, и в Па­риж, и вряд ли ему бу­дет ее не­дос­та­вать или ей бу­дет не­дос­та­вать его.

Ин­га по­дави­ла зе­вок, по­вер­ну­лась к не­му и спро­сила сво­им спо­кой­ным го­лосом с лег­ким ак­центом, от ко­торо­го его му­тило вот уже вто­рой день: «Кто там бу­дет се­год­ня ве­чером?» И ког­да он с улыб­кой от­ве­тил: «Все те же», она вдруг на­дулась. Быть мо­жет, она по­нима­ла, что их ро­ман уже кон­чился, быть мо­жет, и са­ма уже на­чала от­да­лять­ся от не­го… При этой мыс­ли древ­ний ин­стинкт сам­ца прос­нулся в ду­ше Лу­ид­жи. Он по­думал, что, ес­ли б за­хотел, мог бы сде­лать с ней все, что угод­но: удер­жать при се­бе, за­вес­ти с нею де­сяток де­тей, за­переть ее в че­тырех сте­нах, мог бы да­же — по­чему бы и нет — по­любить ее. При этой мыс­ли он ус­мехнул­ся, и она, сно­ва пос­мотрев на не­го, ска­зала: «Что те­бя так ра­ду­ет?» — ско­рее тре­вож­но-воп­ро­ситель­ным, чем ве­селым то­ном, и это уди­вило его. «Так или ина­че, — твер­дил он про се­бя, про­ез­жая пло­щадь Ис­па­нии, — так или ина­че, она что-то за­подоз­ри­ла. Пол­ча­са на­зад мне зво­нили Кар­ла, Джи­на и Ум­берто, в хо­тя она ни­ког­да не прис­лу­шива­ет­ся к те­лефон­ным раз­го­ворам — впро­чем, она, бед­няжка, ни­чего бы и не по­няла, хо­тя и бег­ло го­ворит по-италь­ян­ски, — все рав­но дол­жна бы­ла по­чувс­тво­вать, что го­товит­ся что-то. «Прес­ло­вутая жен­ская ин­ту­иция». Во вся­ком слу­чае, как кри­чали ему в те­лефон­ную труб­ку Гви­до и Кар­ла, сей­час са­мая по­ра с ней пор­вать. Он сов­сем пог­ряз! Та­кой оба­ятель­ный, та­кой блес­тя­щий муж­чи­на не дол­жен тор­чать тре­тий год ря­дом с этим швед­ским ма­неке­ном! Они в этом уве­рены, а уж они-то его прек­расно зна­ют — зна­ют луч­ше, чем он сам се­бя, так у них по край­ней ме­ре счи­талось уже це­лых пят­надцать лет.

И тем не ме­нее, ког­да Лу­ид­жи, под­ни­ма­ясь по сту­пень­кам, взял Ин­гу под ру­ку, его коль­ну­ло неп­ри­ят­ное ощу­щение, буд­то он ве­дет жи­вого че­лове­ка на кор­ри­ду, вер­нее, да­же в за­гон, где дер­жат бы­ков пе­ред кор­ри­дой, ему по­каза­лось, что он сей­час в ро­ли сов­ра­тите­ля, ко­торый втя­гива­ет Ин­гу в ка­кую-то не­дос­той­ную иг­ру.

Ед­ва они вош­ли. Кар­ла тут же наб­ро­силась на них, имен­но наб­ро­силась, да­же ско­рее об­ру­шилась. Она сме­ялась, она смот­ре­ла на Ин­гу и за­ранее пред­вку­шала удо­воль­ствие.

— До­рогие мои, — про­гово­рила она, — до­рогие моя дет­ки, а я уже бес­по­ко­илась.

Он, ес­тес­твен­но, по­цело­вал ее, и Ин­га то­же, и они вош­ли в гос­ти­ную. Лу­ид­жи слиш­ком хо­рошо знал Рим с его са­лона­ми, я сей­час эти за­вих­ре­ния, эти во­дово­роты, об­ра­зовав­ши­еся вок­руг них, убе­дили его в той, что все уже в кур­се де­ла — они жда­ли его по­яв­ле­ния, зная, что нын­че ве­черок он пор­вет (и объ­явит об этом пуб­лично!) с жен­щи­ной, прав­да очень кра­сивой, но слиш­ком дол­го быв­шей с ним ря­дом, — пор­вет с Ин­гой Ин­ге­борг из Шве­ции.

А она вро­де бы ни­чего не за­меча­ла. По-преж­не­му опи­ралась на его ру­ку, при­ветс­тво­вала ста­рых дру­зей, а по­том вмес­те с ни­ми нап­ра­вилась в бу­фет, го­товая, как всег­да, пить и тан­це­вать, а по­том, вер­нувшись до­мой, от­дать­ся его бо­лее или ме­нее пыл­ким лас­кам. Но вдруг ему по­каза­лось, что это «ме­нее» всег­да при­сутс­тво­вало в их от­но­шени­ях, а вот «бо­лее» за­висит толь­ко от не­го.

Не­замет­но, буд­то в ка­ком-то фан­тасти­чес­ком ба­лете — не сов­сем хо­роше­го то­на и чу­точ­ку жес­то­ком, — друзья по­лук­ру­гом об­сту­пили их. Они жда­ли, но че­го… Что он ска­жет этой жен­щи­не, как она ему на­до­ела, что он даст ей по­щечи­ну иди раз­де­нет на гла­зах у всех? Во­об­ще-то он сей­час и сам зат­руднял­ся объ­яс­нить, по­чему в этот тя­желый осен­ний гро­зовой ве­чер он обя­зан объ­яс­нить этим мас­кам, та­ким зна­комым и в то же вре­мя та­ким без­различ­ным, что ему не­об­хо­димо, что ему неп­ре­мен­но нуж­но пор­вать с Ин­гой.

Ему вспом­ни­лось, как они го­вори­ли про нее: «Она не на­шего кру­га», но, приг­ля­дыва­ясь к это­му са­мому «кру­гу», к это­му сбо­рищу ша­калов, стер­вятни­ков, к это­му убо­гому ку­рятин­ку, и спра­шивая се­бя: уж не опе­реди­ло ли в дан­ном слу­чае сло­во — его мысль? Впер­вые с тех пор, как он со­шел­ся с этой мо­лодой бе­локу­рой се­верян­кой, с этой не­зави­симой кра­сави­цей, став­шей под­ру­гой его но­чей, он с удив­ле­ни­ем по­думал, что сей­час она ему бли­же, чем все эти лю­ди.

По­дошел Джу­зеп­пе, как всег­да кра­сивый, ве­селый. Он по­цело­вал ру­ку Ин­ги с поч­ти дра­мати­чес­ким вы­раже­ни­ем ли­ца, н Лу­ид­жи по­думал, что он пе­ре­иг­ры­ва­ет. По­том сно­ва приб­ли­зилась Кар­ла. Она оза­бочен­но ос­ве­доми­лась у Ин­ги, ви­дела ли та пос­ледний фильм Вис­конти. По­том из тол­пы выб­рался Аль­до с тра­гичес­ких ли­цом и за­явил Ин­ге, что она бу­дет луч­шим ук­ра­шени­ем его за­город­но­го до­ма в А­ос­те (на­до ска­зать, Аль­до во­об­ще имел склон­ность опе­режать со­бытия). По­том Ма­рина, об­щеприз­нанная ко­роле­ва здеш­них мест, по­яви­лась от­ку­да-то спра­ва в по­ложи­ла од­ну ру­ку на ру­кав Лу­ид­жи, дру­гую — на ру­ку Ин­ги.

— Бо­же мой, — про­гово­рила она, — как вы оба вос­хи­титель­ны! Нет, вы по­ис­ти­не соз­да­ны друг для дру­га!

Тол­па, как го­ворят ис­панцы, за­та­ила ды­хание — кор­ри­да на­чалась. Но вот толь­ко бык, то бишь эта нес­носная Ин­га, без­мя­теж­но улы­балась. Все яв­но че­го-то жда­ли от Лу­ид­жи, ка­кого-ни­будь на­мека или сло­ва, ко­роче, че­го-то за­бав­но­го. А он мах­нул ру­кой — чис­то италь­ян­ский жест, вы­ражав­ший не то от­ри­цание, не то бла­годар­ность. Раз­до­садо­ван­ная Кар­ла, ко­торой Лу­ид­жи дей­стви­тель­но ска­зал, что раз­рыв про­изой­дет нын­че ве­чером, прав­да, не уточ­нив мес­та дей­ствия тра­гико­медии, вновь бро­силась в ата­ку.

— Что за ужас­ная ду­хота, — про­тяну­ла она. — По-мо­ему, до­рогая Ин­га, у вас ле­том не бы­ва­ет так жар­ко, как у нас. Ес­ли па­мять мне не из­ме­ня­ет, Шве­ция нем­но­го се­вер­нее, вер­но?

Джу­зеп­пе, Ма­рина, Гви­до так и по­кати­лись со сме­ху. Од­на­ко Лу­ид­жи по­дума­лось, что это вов­се не смеш­но — спра­шивать, се­вер­нее ли Шве­ция, чем Ита­лия. На миг мель­кну­ла да­же мысль, что Кар­ла не та­кой уж све­точ ума, как ут­вер­жда­ет «Вог».

— Я дей­стви­тель­но ду­маю, что Шве­ция го­раз­до се­вер­нее Ита­лии, — от­ве­тила Ин­га спо­кой­но, не без ак­цента, что при­дава­ло ее сло­вах ка­кое-то осо­бое хо­лод­ное без­разли­чие, а воз­можно, эта хо­лод­ность во­об­ще скво­зила во всем ее об­ли­ке — так иди ина­че, она бы­ла не­уяз­ви­ма для лю­бых ро­зыг­ры­шей. Но тем не ме­нее все рас­хо­хота­лись.

«Дол­жно быть, по­тому что у них нер­вы нап­ря­жены, — ре­шил Лу­ид­жи, — они ведь ждут, что­бы я объ­яс­нился с Ин­гой в са­мых гру­бых вы­раже­ни­ях, зна­чит, а дол­жен это сде­лать».

Но тут Ин­га вски­нула на не­го свои фи­ал­ко­вые гла­за — а гла­за у нее бы­ли дей­стви­тель­но ка­кого-то не­обыч­но­го ли­лова­того отен­ка, и имен­но это бы­ло, по­жалуй, глав­ной при­чиной ее шум­но­го ус­пе­ха в Ри­ме с пер­во­го дня ее по­яв­ле­ния — и, не об­ра­щая вни­мания на тол­пивших­ся вок­руг нее лю­дей, ска­зала с вы­зовом:

— Лу­ид­жи, здесь ужас­но скуч­но. Ты не мог бы от­везти ме­ня ку­да-ни­будь еще?

Слов­но гря­нул гром не­бес­ный, звяк­нул хрус­таль бо­калов, ка­залось, что да­же прис­лу­га близ­ка к об­мо­року. Гул го­лосов за­тих, и Лу­ид­жи вне­зап­но по­вял все. Меж­ду ни­ми дву­мя вдруг ус­та­нови­лось то, что обыч­но на­зыва­ют вза­имо­пони­мани­ем. Они об­ме­нялись взгля­дами, и в гус­то-ли­ловых, по­тем­невших, прав­ди­вых гла­зах жен­щи­ны уже не бы­ло воп­ро­са — толь­ко бе­зого­вороч­ное ут­вер­жде­ние: «Ду­рачок, я же люб­лю те­бя». И как бы в от­вет на это в чер­ных гла­зах пре­сыщен­но­го уро­жен­ца Ри­ма вспых­нул на­ив­ный, ис­тинно муж­ской и вмес­те с тем поч­ти ре­бячес­кий воп­рос: «Прав­да?» Все сме­шалось. Лю­ди, идеи, за­мыс­лы, сам ко­нец ве­чер­ни­ки — все ис­чезло ку­да-то. «Друзья» вдруг по­вис­ли на по­тол­ке вниз го­ловой, скрю­чив­шись, как ле­тучие мы­ши в зим­ние хо­лода. Тол­па рас­сту­пилась, про­пус­кая три­ум­фаль­но шес­тву­ющую че­ту к их ма­шине. Рим был все так же прек­ра­сен. Он был здесь, ря­дом, и в Ри­ме бы­ла лю­бовь…

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print