Преступление и наказание перед лицом советского правосудия. Антуан де Сент-Экзюпери

Пер­вое, что ска­зал судья, ед­ва на­чалась на­ша бе­седа в его ка­бине­те, по­каза­лось мне и са­мой глав­ной его мыслью:

«Не в том де­ло, что­бы на­казы­вать, а в том, что­бы ис­прав­лять».

Го­ворил он так ти­хо, что я нак­ло­нил­ся, что­бы рас­слы­шать, меж­ду тем его ру­ки ос­то­рож­но раз­ми­нали не­види­мую гли­ну. Гля­дя да­леко по­верх ме­ня, он пов­то­рил:

«На­до ис­прав­лять».

Вот, по­думал я, че­ловек, не зна­ющий гне­ва. Он не удос­та­ива­ет се­бе по­доб­ных приз­на­ни­ем то­го, что они дей­стви­тель­но су­щес­тву­ют. Лю­ди для это­го судьи хо­роший ма­тери­ал для леп­ки, и как не чувс­тву­ет он гне­ва, так не чувс­тву­ет и неж­ности. Мож­но проз­ре­вать в гли­не свое бу­дущее тво­рение и лю­бить его боль­шой лю­бовью, но неж­ность рож­да­ет­ся толь­ко из ува­жения к лич­ности. Неж­ность сви­ва­ет гнез­до из ме­лочей — за­бав­ных чер­то­чек ли­ца, пус­тяшных при­чуд. Те­ряя дру­га, оп­ла­кива­ешь, быть мо­жет, это его не­совер­шенс­тво.

Этот судья не поз­во­ля­ет се­бе су­дить. Он как врач, ко­торо­го нич­то не по­ража­ет. Он ле­чит, ес­ли мо­жет, а ес­ли не мо­жет, то, слу­жа все­му об­щес­тву, расс­тре­лива­ет. При­гово­рен­ный за­ика­ет­ся, на его гу­бах стра­даль­чес­кая гри­маса; у не­го рев­ма­тизм, и от это­го он так сми­рен­но бли­зок нам, — но все это не вы­зовет ми­лосер­дия судьи.

И я до­гады­ва­юсь уже, что за ве­ликим не­ува­жени­ем к от­дель­но­му че­лове­ку здесь сто­ит ве­ликое ува­жение к че­лове­ку во­об­ще, для­щему­ся из ве­ка в век по­верх от­дель­ных че­лове­чес­ких жиз­ней и со­зида­юще­му ве­ликое. А ви­нов­ный, ду­маю я, здесь боль­ше ни­чего не зна­чит.

Я по­нимаю те­перь, по­чему рус­ское за­коно­датель­ство, так час­то ка­ра­ющее смертью, не пре­дус­матри­ва­ет зак­лю­чения боль­ше чем на де­сять лет и до­пус­ка­ет вся­чес­кие сни­жения это­го сро­ка. Ес­ли от­ступ­ник мо­жет вер­нуть­ся в ло­но об­щес­тва, он вер­нется и рань­ше. За­чем же прод­ле­вать на­каза­ние, ес­ли на­казан­ный уже стал дру­гим че­лове­ком? Ведь и с араб­ским вож­дем, приз­навшим на­ши за­коны, мы об­ра­ща­ем­ся как с рав­ным. Так что са­мо по­нятие на­каза­ния здесь, в СССР, по­теря­ло смысл.

У нас го­ворят, что осуж­денный рас­пла­чива­ет­ся за свой долг. И каж­дый год ис­купле­ния — вып­ла­та по не­ко­ему нез­ри­мому сче­ту. Долг мо­жет ока­зать­ся не­оп­латным — и тог­да осуж­денно­му от­ка­зыва­ют в пра­ве сно­ва стать че­лове­ком. И пя­тиде­сяти­лет­ний ка­тор­жник все еще пла­тит за двад­ца­тилет­не­го маль­чи­ка, ко­торо­го гнев од­нажды тол­кнул на убий­ство.

Судья про­дол­жа­ет, буд­то раз­мышляя вслух:

«Ес­ли на­до выз­вать страх, ес­ли прес­тупле­ния про­тив об­щес­тва мно­жат­ся и речь уже идет об эпи­демии, — мы ка­ра­ем бо­лее силь­но. Ког­да ар­мия раз­ла­га­ет­ся, мы расс­тре­лива­ем для при­мера. И тот, кто дву­мя не­деля­ми рань­ше по­лучил бы три го­да ис­пра­витель­ных ра­бот, рас­ста­ет­ся с жизнью за мел­кий гра­беж. Но мы ос­та­нови­ли эпи­демию, мы спас­ли лю­дей. Ес­ли что и ка­жет­ся нам амо­раль­ным — то не эта жес­то­кость в слу­ча­ях, ког­да об­щес­тво в опас­ности, а зак­лю­чение зак­лю­чен­но­го в рам­ки од­но­го-единс­твен­но­го сло­ва. Раз­ве убий­ца яв­ля­ет­ся убий­цей по сво­ей при­роде, на всю жизнь, как негр — на всю жизнь негр? Убий­ца — все­го лишь ис­терзан­ный че­ловек.»

Ру­ки судьи все ле­пят и ле­пят не­види­мую гли­ну.

«Ис­прав­лять, ис­прав­лять, — го­ворит он. — Мы дос­тигли на этом пу­ти боль­ших ус­пе­хов».

Поп­ро­бую встать на его точ­ку зре­ния. Пред­став­ляю се­бе ганг­сте­ра или су­тене­ра, их мир — со сво­ими за­кона­ми, сво­ей мо­ралью, сво­ей жес­то­костью и са­мо­от­вержен­ностью. Приз­наю: че­лове­ку, про­шед­ше­му та­кую шко­лу, не стать де­ревен­ским пас­ту­хом. Он не смо­жет без прик­лю­чений, без ноч­ных за­сад. Без уп­ражне­ния спо­соб­ностей, вы­рабо­тан­ных в нем его жизнью, — будь то ре­шитель­ность, сме­лость, быть мо­жет, та­лант во­жака. Он бу­дет чувс­тво­вать се­бя ущем­ленным, сколь­ко ни твер­ди о пре­иму­щес­твах доб­ро­дете­ли. Жизнь нак­ла­дыва­ет свой от­пе­чаток. Прос­ти­тут­ки то­же от­ме­чены пе­чатью сво­его ре­мес­ла и не слиш­ком поз­во­ля­ют об­ра­тить се­бя в дру­гую ве­ру: они сжи­лись с тос­кой из­ма­тыва­юще­го и горь­ко­го ожи­дания, с ле­дяным и скор­бным вку­сом рас­све­та, с са­мим стра­хом сво­им, на­конец, со све­жим ро­гали­ком — луч­шим дру­гом в пять ут­ра, в час за­миренья с по­лици­ей и всем этим не­покор­ным, враж­дебным го­родом, в час, ког­да рас­пу­тыва­ет­ся хит­рос­пле­тенье ноч­ных уг­роз. Кто зна­ет вкус бе­ды? Те и дру­гие ста­ли со­бой на вой­не, а по­тому их не прель­стит мир. Тем бо­лее — мир, ос­но­ван­ный на со­вес­ти. Но вот пе­ред на­ми чу­до. Этих во­ров, су­тене­ров, убийц вы­тас­ки­ва­ют из ка­тор­жной тюрь­мы, слов­но из ги­гант­ско­го ба­ка, и от­прав­ля­ют под ох­ра­ной нес­коль­ких ру­жей рыть ка­нал от Бе­лого мо­ря до Бал­тий­ско­го. Вот и сно­ва прик­лю­чение для них, да еще ка­кое!

Им пред­сто­ит, па­харям-ис­по­линам, про­вес­ти бо­роз­ду от мо­ря до мо­ря, глу­бокую, как ов­раг, под стать мор­ским ко­раб­лям. Воз­вести со­боры строй­пло­щадок и встре­тить зем­ля­ные плас­ты, опол­за­ющие с от­ко­сов вы­ем­ки, ле­сом мощ­ных брусь­ев, тре­щащих, точ­но со­лома, под на­пором сил Зем­ли. С при­ходом но­чи они воз­вра­ща­ют­ся в ба­раки под при­целом ка­раби­нов. И гус­тая ус­та­лость раз­ли­ва­ет­ся мер­твой ти­шиной над этим на­родом, раз­бившим ла­герь на са­мом пе­ред­нем крае сво­его пу­ти, ли­цом к еще не тро­нутым зем­лям. И ма­ло-по­малу лю­дей зах­ва­тыва­ет эта иг­ра. Они так и жи­вут бри­гада­ми, уп­равля­ют ими свои ин­же­неры и мас­те­ра (ведь в тюрь­ме ока­зыва­ют­ся и они). Во гла­ве вста­ют те из них, кто луч­ше уме­ет предъ­явить свой дар во­жака.

— Да, в том, что ка­са­ет­ся ос­нов пра­восу­дия, я сог­ла­сен с ва­ми, гос­по­дин судья. Но нес­конча­емая борь­ба, пос­то­ян­ный над­зор, внут­ренний пас­порт, по­рабо­щение че­лове­ка кол­лекти­вом, — вот что ка­жет­ся нам не­допус­ти­мым.

И, од­на­ко, я на­чинаю по­нимать и это. Они тре­бу­ют, что­бы лю­ди не толь­ко под­чи­нялись за­конам соз­данно­го здесь об­щес­тва, но и жи­ли ими. Они тре­бу­ют, что­бы лю­ди объ­еди­нялись в еди­ный со­ци­аль­ный ор­га­низм не толь­ко по ви­димос­ти, но и всем сер­дцем. И толь­ко тог­да они ос­ла­бят дис­ципли­ну. Один мой при­ятель рас­ска­зал мне прек­расную ис­то­рию, она нем­но­го про­яс­нит, в чем тут де­ло.

Опоз­дав на по­езд в ка­ком-то да­леком ма­лень­ком го­род­ке, он ус­тро­ил­ся бли­же к ве­черу в за­ле ожи­дания мес­тно­го вок­за­ла, меж­ду уз­лов с по­жит­ка­ми, сре­ди ко­торых по­пада­лись не­ожи­дан­ные пред­ме­ты, вро­де са­мова­ров; он по­думал, что это ве­щи отъ­ез­жа­ющих. Но нас­ту­пила ночь, и один за дру­гим в зал ста­ли воз­вра­щать­ся хо­зя­ева все­го это­го скар­ба. Они шли нес­пе­ша, уми­рот­во­рен­ные обы­ден­ностью про­ис­хо­дяще­го. В ла­воч­ках по до­роге они ку­пили все не­об­хо­димое и те­перь со­бира­лись ва­рить ово­щи. Во­царил­ся дух до­верия, как в ста­ром се­мей­ном пан­си­оне. Кто-то пел, кто-то вы­тирал нос ре­бен­ку. Мой при­ятель спро­сил у на­чаль­ни­ка вок­за­ла:

— Что они тут де­ла­ют?

— Ждут, — от­ве­тил тот.

— Че­го ждут?

— Раз­ре­шения ехать.

— Ехать ку­да?

— Прос­то ехать, сесть на по­езд.

На­чаль­ник вок­за­ла не был этим удив­лен. Они прос­то хо­тели ехать. Не­важ­но ку­да. Что­бы ис­полнить свое пред­назна­чение. Что­бы от­крыть для се­бя но­вые звез­ды: эти, здеш­ние, ка­зались им тра­чен­ны­ми вре­менем. Мой при­ятель спер­ва вос­хи­тил­ся их тер­пе­ни­ем: два ча­са в этом за­ле ожи­дания пред­став­ля­лись ему уже не­выно­симы­ми, три дня све­ли бы его с ума. Но эти лю­ди по­тихонь­ку пе­ли и мир­но скло­нялись над са­мова­рами; и тог­да он сно­ва по­дошел к на­чаль­ни­ку вок­за­ла и спро­сил:

— А дав­но они ждут?

На­чаль­ник при­под­нял фу­раж­ку, по­чесал лоб и ог­ла­сил плод сво­их под­сче­тов:

— По­жалуй, лет пять или шесть.

По­тому что у мно­гих рус­ских — ду­ша ко­чев­ни­ка. Они не слиш­ком при­вяза­ны к сво­ему жилью, им не да­ет по­коя древ­няя ази­ат­ская страсть к странс­тви­ям ка­рава­ном, под све­том звезд. Это пле­мя веч­но ус­трем­ля­ет­ся на по­ис­ки: Бо­га, прав­ды, бу­дуще­го… А дом — при­вязы­ва­ет к зем­ле, и от не­го ос­во­бож­да­ют­ся лег­ко, как ниг­де.

Как пос­тигнуть это рав­но­душие, при­ехав из Фран­ции, где ма­лень­кий до­мик на краю по­ля, по­тихонь­ку пря­дущий тон­кую шер­стя­ную ни­точ­ку ды­ма, об­ла­да­ет та­ким мо­гущес­твен­ным при­тяже­ни­ем? Где су­деб­ный ис­полни­тель, вы­селяя вас, втор­га­ет­ся в са­мую плоть, раз­ры­вая ты­сячи нез­ри­мых уз? Во Фран­ции не­воз­можно во­об­ра­зить жи­телей Се­вера, за­поло­нив­ших вок­за­лы и опь­янен­ных зо­вом Про­ван­са: на Се­вере лю­бят свой род­ной ту­ман. А здесь…

Здесь лю­бят ог­ромный мир. Здесь жи­вут, быть мо­жет, не столь­ко в до­ме, сколь­ко в меч­те. Нуж­но при­учить этих лю­дей к зем­ле. Нуж­но при­учить их к зем­но­му. И власть бо­рет­ся с эти­ми веч­ны­ми стран­ни­ками. С внут­ренним зо­вом тех, кто за­метил звез­ду. Нуж­но не дать им пус­тить­ся в странс­твия — к се­веру, к югу, по во­ле нез­ри­мых при­ливов и от­ли­вов. Нуж­но не дать им пус­тить­ся в странс­твия вновь, к ка­кому-то но­вому об­щес­твен­но­му строю — ведь Ре­волю­ция уже свер­ши­лась. Не от звезд ли за­нима­ют­ся по­жары в этой стра­не?

И тог­да стро­ят до­ма, что­бы при­манить ко­чев­ни­ков. Не сда­ют жилье, а про­да­ют его. Вво­дят внут­ренний пас­порт. А тех, кто под­ни­ма­ет гла­за к не­бу с его опас­ны­ми зна­ками, от­прав­ля­ют в Си­бирь, где на­до еще вы­жить зи­мой в 60 гра­дусов мо­роза.

Так, мо­жет быть, соз­да­ют но­вого че­лове­ка — стой­ко­го, влюб­ленно­го в свой за­вод и кол­лектив, как са­дов­ник во Фран­ции влюб­лен в свой сад.

ПРИ­МЕЧА­НИЯ И КОМ­МЕНТА­РИИ

Май 1935 го­да Сент-Эк­зю­пери про­вел в Мос­кве, в ка­чес­тве кор­респон­дента га­зеты «Па­ри-Су­ар»: это бы­ла од­на из пер­вых его боль­ших жур­на­лист­ских ра­бот. К жур­на­лис­ти­ке пи­сатель об­ра­тил­ся в свя­зи с де­неж­ны­ми зат­рудне­ни­ями (граж­дан­ская ави­ация Фран­ции пе­режи­ва­ет в пер­вой по­лови­не 30-х слож­ный пе­ри­од ре­ор­га­низа­ции), но наб­лю­дения жур­на­лис­та быс­тро ста­новят­ся для не­го важ­ней­шим ис­точни­ком ли­тера­тур­но­го твор­чес­тва; это от­но­сит­ся и к мос­ков­ским очер­кам, один из ко­торых, опи­сыва­ющий ноч­ную по­ез­дку в по­ез­де по пу­ти в Рос­сию, поч­ти без из­ме­нений во­шел за­тем в зак­лю­читель­ную гла­ву «Пла­неты лю­дей».

Сент-Эк­зю­пери прис­лал из Мос­квы пять ре­пор­та­жей, пер­вый из них был опуб­ли­кован 3 мая. Днем рань­ше, 2 мая 1935 го­да, Фран­ция и Со­вет­ский Со­юз под­пи­сали До­говор о друж­бе. Не­уди­витель­но, что об­щая то­наль­ность ре­пор­та­жей из Мос­квы для фран­цуз­ской га­зеты дол­жна бы­ла быть со­чувс­твен­ной. Од­на­ко па­фос пе­ре­ус­трой­ства ми­ра к луч­ше­му, вы­несен­ный на зна­мя со­вет­ско­го строя, был сам по се­бе чрез­вы­чай­но бли­зок Сент-Эк­зю­пери. Обо­рот­ная же сто­рона со­вет­ской дей­стви­тель­нос­ти в се­реди­не 30-х бы­ла не­понят­на прак­ти­чес­ки ни­кому из за­пад­ных ин­теллек­ту­алов, и пер­вым пол­но­мас­штаб­ным сви­детель­ством о ней ста­ла год спус­тя кни­га Ан­дре Жи­да. При всем том Сент-Эк­зю­пери не отс­тра­ня­ет­ся от не­сим­па­тич­ных ему черт жиз­ни СССР — ска­жем, о все­воз­раста­ющем са­мов­ластьи Ста­лина он пи­шет в та­ких, нап­ри­мер, то­нах: «Это сво­еоб­разная власть. В один прек­расный день Ста­лин из­дал указ о том, что по­рядоч­ный че­ловек дол­жен сле­дить за сво­им внеш­ним ви­дом и что неб­ри­тость — приз­нак рас­хля­бан­ности. На­зав­тра же мас­те­ра на за­водах, за­веду­ющие от­де­лами в ма­гази­нах, про­фес­со­ра в ин­сти­тутах не до­пус­ка­ли к ра­боте неб­ри­тых. /…/ Я не ви­дел на ули­цах Мос­квы ни од­но­го ми­лици­оне­ра, ни од­но­го сол­да­та, про­дав­ца на­пит­ков, прос­то про­хоже­го, ко­торый был бы неб­рит. /…/ И впол­не мож­но во­об­ра­зить се­бе, как од­нажды Ста­лин из недр Крем­ля объ­явит, что ува­жа­ющий се­бя про­лета­рий дол­жен но­сить ве­чер­ний кос­тюм. Рос­сия в этот день бу­дет ужи­нать в смо­кин­гах.» (Пе­ревод наш; при пуб­ли­кации это­го очер­ка в СССР по­доб­ные пас­са­жи, ра­зуме­ет­ся, про­пус­ка­лись.)

«Прес­тупле­ние и на­каза­ние» впер­вые по­яви­лось по-рус­ски в 1996 г. в пе­рево­де Е. и Т.Куш­нер, име­ющем ма­ло об­ще­го с под­линни­ком. Пе­ревод­чик нас­то­яще­го из­да­ния бла­года­рит за кон­суль­та­ции А.Кар­вов­ско­го и Н.Саб­со­вич.

Д. Кузь­мин

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print