Остров феи. Эдгар По

Nullus enim locus sine genio est.

Serviuus [1]

La musique, — пи­шет Мар­монтель [2] в тех „Contes Moraux“ [3], ко­торым во всех на­ших пе­рево­дах упор­но да­ют заг­ла­вие «Нравс­твен­ные по­вес­ти», как бы в нас­мешку над их ис­тинным со­дер­жа­ни­ем, — la musique est le seui des talents qui joiissent de lui — meme; tous les autres veulent des temoins» [4]. Здесь он сме­шива­ет нас­лажде­ние, по­луча­емое от неж­ных зву­ков, со спо­соб­ностью их тво­рить. Та­лант му­зыкаль­ный, не бо­лее вся­кого дру­гого, в си­лах дос­тавлять нас­лажде­ние в от­сутс­твие вто­рого ли­ца, спо­соб­но­го оце­нить уп­ражне­ния в нем. И то, что он соз­да­ет эф­фекты, ко­ими впол­не мож­но нас­лаждать­ся в оди­ночес­тве, лишь род­нит его с дру­гими та­лан­та­ми. Идея, ко­торую пи­сатель не то не су­мел яс­но вы­разить, не то при­нес в жер­тву при­сущей его на­ции люб­ви к ос­трой фра­зе, — не­сом­ненно, впол­не ра­зум­ная идея о том, что му­зыку са­мого вы­соко­го ро­да на­илуч­шим об­ра­зом мож­но оце­нить, ког­да мы сов­сем од­ни. С по­ложе­ни­ем, вы­ражен­ным та­ким об­ра­зом, не­мед­ленно сог­ла­сит­ся вся­кий, кто лю­бит му­зыку и ра­ди ее са­мой, и ра­ди ее ду­хов­но­го воз­дей­ствия. Но есть од­но нас­лажде­ние, еще дос­тупное пад­ше­му ро­ду че­лове­чес­ко­му, — и, быть мо­жет, единс­твен­ное, — ко­торое да­же в боль­шей ме­ре, не­жели му­зыка, воз­раста­ет, бу­дучи со­путс­тву­емо чувс­твом оди­ночес­тва. Ра­зумею счастье, ис­пы­тыва­емое от со­зер­ца­ния при­роды. Во­ис­ти­ну че­ловек, же­ла­ющий уз­реть сла­ву бо­жию на зем­ле, дол­жен уз­реть ее в оди­ночес­тве. По край­ней ме­ре, для ме­ня жизнь — не толь­ко че­лове­чес­кая, но в лю­бом ви­де, кро­ме жиз­ни без­глас­ных зе­леных су­ществ, про­из­раста­ющих из зем­ли, — пор­тит пей­заж и враж­ду­ет с ду­хом — пок­ро­вите­лем мес­тнос­ти. Го­воря по прав­де, я люб­лю рас­смат­ри­вать тем­ные до­лины, се­рые ска­лы, ти­хо улы­ба­ющи­еся во­ды, ле­са, что взды­ха­ют в не­покой­ной дре­моте, и гор­де­ливые, зор­кие го­ры, на все взи­ра­ющие свы­сока, — я люб­лю рас­смат­ри­вать их как час­ти од­но­го ог­ромно­го це­лого, на­делен­но­го ощу­щени­ями и ду­шою, — це­лого, чья фор­ма (сфе­ричес­кая) на­ибо­лее со­вер­шенна и все­объ­ем­лю­ща; чья тро­па про­лега­ет в семье пла­нет; чья роб­кая прис­лужни­ца — лу­на; чей по­кор­ный бо­гу влас­те­лин — сол­нце; чья жизнь — веч­ность; чья мысль — о не­ко­ем бо­жес­тве; чье нас­лажде­ние — в поз­на­нии; чьи судь­бы те­ря­ют­ся в бес­ко­неч­ности; чье пред­став­ле­ние о нас по­доб­но на­шему пред­став­ле­нию об animalculae [5], ки­шащих у нас в моз­гу, — вследс­твие че­го су­щес­тво это пред­став­ля­ет­ся нам су­губо ма­тери­аль­ным и не­оду­шев­ленным, по­доб­но то­му как. на­вер­ное, мы пред­став­ля­ем­ся этим animalculae.

На­ши те­лес­ко­пы и ма­тема­тичес­кие ис­сле­дова­ния пос­то­ян­но убеж­да­ют нас — нев­зи­рая на нуж­ные ра­цеи на­ибо­лее не­вежес­твен­ной час­ти ду­ховенс­тва, — что прос­транс­тво и, следс­твен­но, объ­ем име­ют важ­ное зна­чение для Все­выш­не­го. Звез­ды дви­жут­ся по цик­лам, на­ибо­лее год­ным для вра­щения на­иболь­ше­го ко­личес­тва тел без их стол­кно­вения. Те­ла эти име­ют в точ­ности та­кую фор­му, да­бы вмес­тить на­ивоз­можно боль­шее ко­личес­тво ма­терии в пре­делах дан­ной по­вер­хнос­ти; а са­ма по­вер­хность рас­по­ложе­на та­ким об­ра­зом, да­бы раз­местить на ней боль­шее ко­личес­тво на­сель­ни­ков, не­жели на той же са­мой по­вер­хнос­ти, рас­по­ложен­ной ина­че. И бес­ко­неч­ность прос­транс­тва — не до­вод про­тив мыс­ли о том, что бо­га за­ботит объ­ем, ибо для его за­пол­не­ния мо­жет су­щес­тво­вать бес­ко­неч­ное ко­личес­тво ма­терии. И так как мы яс­но ви­дим, что на­деле­ние ма­терии жиз­ненною си­лою яв­ля­ет­ся прин­ци­пом, и, нас­коль­ко мы мо­жем су­дить, ве­дущим прин­ци­пом в де­яни­ях бо­жес­тва, то вряд ли бу­дет ло­гич­ным пред­по­лагать, буд­то прин­цип этот ог­ра­ничи­ва­ет­ся пре­дела­ми ма­лого, где мы каж­дый день ус­матри­ва­ем его про­яв­ле­ние, и не рас­простра­ня­ет­ся на ве­ликое.

Ес­ли мы об­на­ружи­ва­ем цик­лы, до бес­ко­неч­ности вме­ща­ющие дру­гие цик­лы, но все име­ющие не­кий еди­ный от­да­лен­ный центр ко­лов­ра­щения — бо­жес­тво, то не мо­жем ли мы по ана­логии пред­ста­вить се­бе су­щес­тво­вание жиз­ней в жиз­нях, мень­ших в боль­ших, и все в пре­делах бо­жес­твен­но­го ду­ха? Ко­рот­ко го­воря, мы в сво­ей са­мона­де­ян­ности заб­лужда­ем­ся до бе­зумия, ког­да пред­по­лага­ем, буд­то че­ловек в сво­ей вре­мен­ной или гря­дущей жиз­ни зна­чит во все­лен­ной боль­ше, не­жели те «глы­бы до­лины», ко­торые он воз­де­лыва­ет и пре­зира­ет, от­ка­зыва­ясь ви­деть в них ду­шу, лишь на том ос­но­вании, что он дей­ствий этой ду­ши не за­мечал [6].

Эти и им по­доб­ные мыс­ли всег­да при­дава­ли мо­им раз­думь­ям, ког­да я на­ходил­ся в го­рах или в ле­сах, на реч­ном или на мор­ском бе­регу, от­те­нок то­го, что буд­ничный мир не пре­минул бы наз­вать фан­тасти­чес­ким. Мои ски­тания по та­ким мес­тнос­тям бы­ли мно­гочис­ленны, ис­полне­ны лю­боз­на­тель­нос­ти и час­то ве­лись в оди­ночес­тве; и лю­бопытс­тво, с ка­ким я блуж­дал по мно­гим те­нис­тым, глу­боким до­линам или со­зер­цал не­беса, от­ра­жен­ные во мно­гих яс­ных озе­рах, бы­ло лю­бопытс­тво, во мно­го раз усу­губ­ленное мыслью о том, что я блуж­даю и со­зер­цаю один. Ка­кой это нас­мешли­вый фран­цуз [7] ска­зал от­но­ситель­но из­вес­тно­го про­из­ве­дения Цим­мерма­на [8], что «la solitude est une belle chose; mais il faut queiqu’un pour vous dire que la solitude est une belle chose». [9] Ос­тро­умие этой фра­зы нель­зя от­ри­цать: но по­доб­ной не­об­хо­димос­ти и нет.

Во вре­мя од­но­го из мо­их оди­ноких странс­твий по да­леко­му краю гор, краю пе­чаль­но вь­ющих­ся рек и уны­ло дрем­лю­щих озер мне до­велось наб­рести на не­кий ру­чей и ос­тров. По­рою и­юнь­ско­го ше­лес­та лис­твы я не­ожи­дан­но нат­кнул­ся на них и рас­прос­терся на дер­не под сенью вет­вей бла­го­уха­юще­го кус­та не­из­вес­тной мне по­роды, да­бы пре­дать­ся со­зер­ца­нию и дре­моте. Я по­чувс­тво­вал, что ви­деть ок­ру­жа­ющее да­но бы­ло мне од­но­му — нас­толь­ко оно по­ходи­ло на приз­рачное ви­дение.

По всем сто­ронам — кро­ме за­пад­ной, где на­чина­ло са­дить­ся сол­нце, — под­ни­мались зе­леные сте­ны ле­са. Реч­ка, ко­торая в этом мес­те де­лала кру­той по­ворот, ка­залось, не мог­ла най­ти вы­хода и пог­ло­щалась на вос­то­ке гус­той зе­леной лис­твой, а с про­тиво­полож­ной сто­роны (так пред­став­ля­лось мне, по­ка я ле­жал рас­тя­нув­шись и смот­рел вверх) без­звуч­но и неп­ре­рыв­но низ­вергал­ся в до­лину гус­той пур­пурно-зо­лотой кас­кад не­бес­ных за­кат­ных по­токов.

При­мер­но по­сере­дине не­боль­шо­го прос­транс­тва, ко­торое ох­ва­тывал мой меч­та­тель­ный взор, на вод­ном ло­не дре­мал круг­лый ос­тро­вок, пок­ры­тый гус­тою зе­ленью.

Так тень и бе­рег сли­ты бы­ли,

Что слов­но в воз­ду­хе па­рили, —

чис­тая во­да бы­ла так зер­каль­на, что ед­ва бы­ло воз­можно ска­зать, где имен­но на скло­не, пок­ры­том изум­рудным дер­ном, на­чина­ют­ся ее хрус­таль­ные вла­дения.

С то­го мес­та, где я ле­жал, я мог ох­ва­тить взгля­дом и вос­точную и за­пад­ную око­неч­ности ос­тро­ва ра­зом и за­метил уди­витель­но рез­кую раз­ни­цу в их ви­де. К за­паду по­мещал­ся сплош­ной лу­чезар­ный га­рем са­довых кра­савиц. Он си­ял и рдел под бро­са­емы­ми ис­ко­са взгля­дами сол­нца и пря­мо-та­ки сме­ял­ся цве­тами. Ко­рот­кая, уп­ру­гая, аро­мат­ная тра­ва пес­тре­ла ас­фо­дели­ями. Бы­ло что-то от Вос­то­ка в очер­та­ни­ях и лис­тве де­ревь­ев — гиб­ких, ве­селых, пря­мых, яр­ких, строй­ных и гра­ци­оз­ных, с ко­рою глад­кой, глян­це­витой и пес­трой. Все как бы про­низы­вало ощу­щение пол­но­ты жиз­ни и ра­дос­ти; и хо­тя с не­бес не сле­тало ни ду­нове­ния, но все ко­лыха­лось — всю­ду пор­ха­ли ба­боч­ки, по­доб­ные кры­латым тюль­па­нам [10].

Дру­гую, вос­точную часть ос­тро­ва оку­тыва­ла чер­ней­шая тень. Там ца­рил су­ровый, но прек­расный и по­кой­ный сум­рак. Все де­ревья бы­ли тем­но­го цве­та; они пе­чаль­но кло­нились, сви­ва­ясь в мрач­ные, тор­жес­твен­ные и приз­рачные очер­та­ния, на­водя­щие на мыс­ли о смер­тель­ной скор­би и без­вре­мен­ной кон­чи­не. Тра­ва бы­ла тем­на, слов­но хвоя ки­пари­са, и ник­ла в бес­си­лии; там и сям сре­ди нее вид­не­лись ма­лень­кие не­казис­тые бу­гор­ки, низ­кие, уз­кие и не очень длин­ные, по­хожие на мо­гилы, хо­тя и не мо­гилы, и по­рос­шие ру­той и роз­ма­рином. Тень от де­ревь­ев тяж­ко ло­жилась на во­ду, как бы пог­ру­жа­ясь на дно и про­питы­вая мра­ком ее глу­бины. Мне по­чуди­лось, буд­то каж­дая тень, по ме­ре то­го как сол­нце опус­ка­лось ни­же и ни­же, не­охот­но от­де­лялась от по­родив­ше­го ее ство­ла и пог­ло­щалась по­током; и от де­ревь­ев мгно­вен­но от­хо­дили дру­гие те­ни вмес­то сво­их пог­ре­бен­ных пред­теч.

Эта идея, од­нажды по­разив мою фан­та­зию, воз­бу­дила ее, и я пог­ру­зил­ся в гре­зы. «Ес­ли и был ког­да-ли­бо оча­рован­ный ос­тров, — ска­зал я се­бе, — то это он. Это при­ют нем­но­гих неж­ных фей, пе­режив­ших ги­бель сво­его пле­мени. Их ли это зе­леные мо­гилы? Рас­ста­ют­ся ли они со сво­ею ми­лою жизнью, как лю­ди? Или, уми­рая, они ско­рее грус­тно ис­та­ива­ют, ма­ло-по­малу от­да­вая жизнь бо­гу, как эти де­ревья от­де­ля­ют от се­бя тень за тенью, те­ряя свою суб­стан­цию? И не мо­жет ли жизнь фей от­но­сить­ся к пог­ло­ща­ющей смер­ти, как де­рево — к во­де, ко­торая впи­тыва­ет его тень, все чер­нея и чер­нея?»

По­ка я, по­лузак­рыв гла­за, раз­мышлял по­доб­ным об­ра­зом, сол­нце стре­митель­но кло­нилось на от­дых, и ско­рые струи кру­жились вок­руг ос­тро­ва, ка­чая боль­шие, ос­ле­питель­но бе­лые кус­ки пла­тано­вой ко­ры, ко­торые так про­вор­но сколь­зи­ли по во­де, что быс­трое во­об­ра­жение мог­ло прев­ра­тить их во что угод­но, — по­ка я раз­мышлял по­доб­ным об­ра­зом, мне пред­ста­вилось, что фи­гура од­ной из тех са­мых фей, о ко­торых я гре­зил, мед­ленно пе­реш­ла во ть­му из ос­ве­щен­ной час­ти ос­тро­ва. Она вып­ря­милась в уди­витель­но хруп­ком чел­не, дер­жа до приз­рачнос­ти лег­кое вес­ло. В мед­ливших по­гас­нуть лу­чах об­лик ее ка­зал­ся ра­дос­тным — но скорбь ис­ка­зила его, как толь­ко она по­пала в тень. Плав­но сколь­зи­ла она и, на­конец, обог­нув ос­тров, вновь очу­тилась в лу­чах. «Круг, толь­ко что опи­сан­ный фе­ей, — меч­та­тель­но по­думал я, — ра­вен крат­ко­му го­ду ее жиз­ни. То бы­ли для нее зи­ма и ле­то. Она приб­ли­зилась к кон­чи­не на год; ибо я не мог не за­метить, что в тем­ной час­ти ос­тро­ва тень ее от­па­ла от нее и бы­ла пог­ло­щена тем­ною во­дою, от че­го чер­но­та во­ды ста­ла еще чер­нее».

И вновь по­казал­ся челн и фея на нем, но в об­ли­ке ее скво­зили за­бота и сом­не­ние, а лег­кая ра­дость умень­ши­лась. И вновь она вплы­ла из све­та во ть­му (ко­торая мгно­вен­но сгус­ти­лась), и вновь ее тень, от­де­ля­ясь, пог­ру­зилась в эбе­новую вла­гу и пог­ло­тилась ее чер­но­тою. И вновь и вновь проп­лы­вала она вок­руг ос­тро­ва (по­ка сол­нце пос­пешно от­хо­дило ко сну), и каж­дый раз, вы­ходя из тем­но­ты, она ста­нови­лась пе­чаль­нее, де­лалась бо­лее сла­бой, не­яс­ной и зыб­кой, и каж­дый раз, ког­да она пе­рехо­дила во ть­му, от нее от­де­лялась все бо­лее тем­ная тень, рас­тво­ря­ясь во вла­ге, все бо­лее чер­ной. И на­конец, ког­да сол­нце сов­сем уш­ло, фея, лишь блед­ный приз­рак той, ка­кою бы­ла до то­го, пе­чаль­но вплы­ла в эбе­новый по­ток, а выш­ла ли от­ту­да — не мо­гу ска­зать, ибо мрак объ­ял все кру­гом, и я бо­лее не ви­дел ее вол­шебный об­лик.

1

Ибо нет мес­та без сво­его ду­ха-пок­ро­вите­ля. Сер­вий (лат.). Сер­вий Го­норат Мавр (IV-V вв.) — рим­ский грам­ма­тик и ком­мента­тор Вер­ги­лия. В пер­вом из­да­нии вмес­то нас­то­яще­го эпиг­ра­фа на­печа­тан «Со­нет к на­уке» По.

2

Мор­монтель­Жан Фран­суа (1723-1799) — фран­цуз­ский пи­сатель. Его «Нра­во­учи­тель­ны­ес­казки» (1761) от­чли­ча­ют­ся чувс­тви­тель­ностью всо­чета­нии с фри­воль­ностью.

3

Moraux — здесь про­из­водное от moeurs и оз­на­ча­ет «о нра­вах». — (При­меч. ав­то­ра)

4

Му­зыкаль­ность — единс­твен­ный та­лант, ко­торый до­воль­ству­ет­ся сам со­бою; все ос­таль­ные тре­бу­ют вто­рого ли­ца (фр.). — (При­меч. ав­то­ра)

5

мик­роско­пичес­ких су­щес­твах (лат.)

6

Го­воря о при­ливах, Пом­по­нии Ме­ла в сво­ем трак­та­те «De situ orbis» ут­вер­жда­ет, что «или мир — ог­ромное жи­вот­ное, или…» и т.д. — (При­меч. ав­то­ра). Пом­по­ний Ме­ла (I в.) — пер­вый рим­ский ге­ог­раф. Его кни­га «О по­ложе­нии ми­ра» да­ёт об­щий очерк все­го из­вес­тно­го тог­да све­та и яв­ля­ет­ся ран­ним про­из­ве­дени­ем по ге­ог­ра­фии древ­не­го ми­ра.

7

Баль­зак; пе­редаю об­щий смысл — точ­ных слов не пом­ню. — (При­меч. ав­то­ра)

8

Цим­мерман И­оган Ге­орг (1728-1795) — швей­цар­ский фи­лосо­фи врач. Име­ет­ся в ви­ду его кни­га «Об оди­ночес­тве» (1756), пе­реве­дён­ная на мно­гие ев­ро­пей­ские язы­ки.

9

Оди­ночес­тво — прек­расная вещь; но ведь не­об­хо­димо, что­бы кто-то вам ска­зал, что оди­ночес­тво — прек­расная вещь (фран.)

10

Florem putares nare per liquidum aethere. — P. Commire. [Ты по­лага­ешь, что цве­ток рож­да­ет­ся из Те­куче­го эфи­ра. Отец Ком­мир; (лат. )]. — (При­меч. ав­то­ра) Ком­мир Жан (1625-1702) — фран­цуз­ский и­езу­ит, пи­сав­ший сти­хи на ла­тин­ском язы­ке («Соб­ра­ние ла­тин­ских сти­хов», 1678).

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print