Незрелые ягоды крыжовника. Людмила Петрушевская

Ма­ма при­вез­ла де­воч­ку в са­нато­рий для ос­лаблен­ных де­тей и ос­та­вила там.

Это бы­ла осень, и дом, дву­хэтаж­ный, бре­вен­ча­тый, с га­лере­ями вдоль спа­лен на вто­ром эта­же, сто­ял на бе­регу боль­шо­го пру­да, как мно­гие бар­ские усадь­бы.

Вок­руг прос­ти­рал­ся осен­ний парк с ал­ле­ями, по­ляна­ми и до­мами, и за­пах па­лой лис­твы пь­янил пос­ле го­род­ской га­ри – де­ревья сто­яли имен­но в зо­лотом и мед­ном убо­ре под гус­то-си­ними не­беса­ми.

В спаль­не де­вочек ока­зал­ся ро­яль, не­ожи­дан­ное сок­ро­вище, и те счас­тли­вицы, ко­торые уме­ли иг­рать, иг­ра­ли, а те нес­час­тные, ко­торые не уме­ли, ста­рались на­учить­ся.

Де­воч­ка эта бы­ла я, две­над­ца­тилет­нее су­щес­тво, и я бук­валь­но зас­тавля­ла уме­ющую иг­рать Бет­ти учить ме­ня. В кон­це кон­цов уда­лось вы­зуб­рить пе­сен­ку «Едут ле­ди на ве­лоси­педе», ле­вая пя­тер­ня бол­та­ет­ся меж­ду дву­мя кла­виша­ми, от­сто­ящи­ми друг от дру­га как раз на рас­сто­янии рас­то­пырен­ных паль­цев – боль­шо­го и ми­зин­ца (меж­ду до и соль), а пра­вая под это рит­мичное бул­ты­ханье (до-соль, до-соль) вы­делы­ва­ет ме­лодию, блеск.

Ро­яль бы­ло пер­вое, на что мы ки­нулись в дор­ту­аре.

Де­воч­ка-то по­пала имен­но в бар­скую усадь­бу с ко­лон­на­ми, с вы­соки­ми по­тол­ка­ми, дор­ту­ар был ус­тро­ен в за­ле.

Ка­жет­ся, пос­ле ре­волю­ции это име­ние бы­ло пе­реда­но де­тям ра­бочих, ту­бер­ку­лез­ным де­тям ра­бочих, но к то­му мо­мен­ту, ког­да де­воч­ка до­рос­ла до пя­того клас­са, уже все дав­но сме­шалось, и все де­ти бы­ли деть­ми ра­бочих, оди­нако­во жи­ли в ком­му­нал­ках, ез­ди­ли в бит­ком на­битом го­род­ском тран­спор­те и ели в сто­ловых, где не хва­тало мест, так что по­лага­лось выс­та­ивать оче­редь к каж­до­му сту­лу, на ко­тором си­дел едок. Оче­реди шли пе­рек­рес­тком от лю­бого сто­ла, че­тыре лу­ча от че­тырех стуль­ев, и спле­тались меж­ду со­бой, го­лод­ные оче­реди, сле­дящие за каж­дой лож­кой, от­прав­ля­емой в пасть си­дящих, как ба­ре, и не то­ропя­щих­ся ни­куда едо­ков, дор­вавших­ся на­конец до си­денья. Все бы­ли ра­бочие, все сто­яли в оче­редях за хле­бом, кар­тошкой, за бо­тин­ка­ми, шта­нами и очень ред­ко за чем-то ред­кос­тным ти­па паль­то.

И в квар­ти­ре на­до бы­ло ждать под дверью то ли убор­ной, то ли ван­ной, и на ос­та­нов­ке на­до бы­ло ждать, при­чем в тол­пе, и не­обя­затель­но пе­ред­ние пер­вы­ми вры­вались в при­шед­ший тран­спорт, иног­да зад­ние ока­зыва­лись силь­ней и шли по но­гам, ли­шая сла­бых, при­шед­ших рань­ше, то­го ма­лого пре­иму­щес­тва, ко­торое да­вала спра­вед­ли­вая оче­редь.

Оче­редь – воп­ло­щен­ная спра­вед­ли­вость, и оче­редь дош­ла и до де­воч­ки, ко­торую ма­ма за­писа­ла в ту­бер­ку­лез­ном дис­пансе­ре на пу­тев­ку в лес­ную шко­лу (так на­зывал­ся са­нато­рий).

И вот, по­кинув за­дым­ленные мос­ков­ские ули­цы, свою рай­он­ную шко­лу, свер­ка­ющую чис­то­той, и пос­то­ян­ное ло­же сна, на­ходив­ше­еся на мат­ра­се на по­лу под сто­лом, де­воч­ка в соп­ро­вож­де­нии ма­мы по­еха­ла на элек­трич­ке с че­мода­ном в лес­ную шко­лу, где спаль­ня с ро­ялем на­зыва­лась «дор­ту­ар», где в сто­ловой бы­ла це­лая ко­лон­на­да по бо­кам и хо­ры на­вер­ху (баль­ный зал).

Я не бе­русь опи­сывать, ка­кова бы­ла та де­воч­ка две­над­ца­ти лет чис­то внеш­не. Как из­вес­тно, внеш­ность мно­гое по­казы­ва­ет, но не все, внеш­ность мо­жет по­казать, нап­ри­мер, как че­ловек ест, хо­дит, го­ворит и что он го­ворит, как от­ве­ча­ет учи­телю или как бе­га­ет в пар­ке, но нель­зя ни­как и ни­кому дать знать, как про­тека­ет жизнь внут­ренняя, ник­то и до­гадать­ся не в си­лах и су­дит о че­лове­ке по пус­тым внеш­ним про­яв­ле­ни­ям. Нап­ри­мер, и у прес­тупни­ка идет пос­то­ян­ный внут­ренний раз­го­вор с са­мим со­бой, оп­равда­тель­ный раз­го­вор, и ес­ли бы кто слы­шал этот раз­го­вор, ес­ли бы! И у за­уряд­ной, обыч­ной де­воч­ки две­над­ца­ти лет этот раз­го­вор шел бес­пре­рыв­но, все вре­мя на­до бы­ло ре­шать, что де­лать, бук­валь­но каж­дую ми­нуту – как и что ко­му от­ве­тить, где встать, ку­да ид­ти, как ре­аги­ровать. Все с од­ной очень важ­ной целью, что­бы спас­тись, что­бы не би­ли, не драз­ни­ли, не вы­тес­ня­ли.

Сил у ре­бен­ка две­над­ца­ти лет не хва­та­ет, что­бы спра­вить­ся со сво­ей буй­ной на­турой, что­бы сле­дить за со­бой и быть об­разцом по­веде­ния, ак­ку­рат­ности и мол­ча­ливос­ти. Сил не хва­та­ет, и ре­бенок буй­ству­ет, бе­га­ет, кри­чит, чул­ки рвут­ся, бо­тин­ки мок­рые от этой бе­гот­ни по уже сы­рому осен­не­му пар­ку, рот не зак­ры­ва­ет­ся, крик ис­хо­дит из груд­ной клет­ки, по­тому что идет иг­ра в кол­дунчи­ки или в ка­заки-раз­бой­ни­ки. И в шко­ле то­же на пе­ремен­ках бе­гот­ня по ко­ридо­рам, во­лосы тре­паные, из но­су те­чет, то и де­ло дра­ки, кра­сота.

Ре­бенок, ос­тавший­ся без ма­тери, дол­жен сам сле­дить за со­бой – не те­рять хо­тя бы ве­щи, нач­нем с это­го, что­бы бы­ло в чем пой­ти че­рез парк в шко­лу, а не то что один чу­лок на мес­те, а дру­гой ищи-сви­щи по все­му дор­ту­ару. Ис­че­за­ют пер­вы­ми но­совые пла­точ­ки, ва­реж­ка (пра­вая), шарф, дол­го ищет­ся шап­ка, а про ка­ран­да­ши, ли­ней­ку и лас­тик не­чего и го­ворить, их нет. Нет вско­ре ни у ко­го в клас­се.

У де­воч­ки да­же воз­ни­ка­ет план на­писать сказ­ку о той стра­не по­терян­ных ве­щей, ку­да ис­че­за­ют все рас­чески (да, еще и рас­ческа по­теря­лась), лен­точки из кос, за­кол­ки, руч­ка с пе­ром, все ка­ран­да­ши и т. д. Из этой стра­ны нет воз­вра­та, та­кая бу­дет сказ­ка.

И вот де­воч­ка, по­рас­те­ряв­шая все свои ме­лочи, не мо­жет жить без ка­ран­да­ша, лас­ти­ка и ли­ней­ки, без рас­чески, лент и за­колок и пи­шет ма­ме пись­мо, до­рогая ма­моч­ка, как ты по­жива­ешь, я жи­ву хо­рошо, при­вези мне – и це­лый спи­сок.

Так ре­бенок, как Ро­бин­зон Кру­зо, дол­жен обес­пе­чивать се­бя не­об­хо­димым, в хо­зяй­стве все вре­мя про­рехи: ка­лоша про­пала. Ка­лоша – серь­ез­ная вещь, без нее не прой­дешь в учеб­ный кор­пус по сы­рой ал­лее сре­ди луж по гли­не, не прор­вешь­ся и в сто­ловую, не пус­тят. Вос­пи­татель­ни­ца Га­лина Ива­нов­на по­ка да­ет боль­шую ка­лошу, и, хло­пая и во­лоча по­дош­ву, де­воч­ка хо­дит по­зади все­го клас­са как от­ще­пенец, греш­ная ду­ша, в раз­ных ка­лошах. По­ка ма­ма не при­везет но­вую па­ру.

Я бы­ла сред­няя по кра­соте де­воч­ка, а тут еще эта здо­ровен­ная хло­па­ющая кас­трю­ля, в ко­торой при­ходи­лось сколь­зить по гли­не две не­дели, ту­да-сю­да, в школь­ный, спаль­ный и сто­ловый кор­пус.

А мне очень важ­но бы­ло выг­ля­деть по-че­лове­чес­ки, де­воч­ка две­над­ца­ти лет, шут­ка ли! В стар­шем, шес­том, клас­се был ма­лень­кий То­лик, ро­вес­ник по воз­расту и ни­же на пол­го­ловы, не­обык­но­вен­ной кра­соты. Жгу­чие чер­ные гла­за, ма­лень­кий нос, вес­нушки на пе­рено­сице, рес­ни­цы лох­ма­тые, во­об­ще очи как звез­ды и все вре­мя улы­бал­ся – лу­каво, как соб­лазни­тель.

Де­воч­ка-то бы­ла для не­го вы­сока, но оча­рова­ние это­го юно­го Гер­ме­са, бо­га во­ров, рас­пре­деля­лось стро­го рав­но­мер­но на всех. Он из­лу­чал свою энер­гию как ма­лень­кий ре­ак­тор, бес­смыс­ленно, без ад­ре­са, на сто мет­ров вок­руг. Боль­ше все­го То­лик был по­хож на бе­сен­ка с зо­лотым ли­цом, си­яние соп­ро­вож­да­ло его пов­сю­ду, а так­же его веч­но ок­ру­жали маль­чи­ки из клас­са, он всег­да был в цен­тре, опас­ный как ос­трая стре­ла, об­жи­га­ющий все гла­за. Дос­та­точ­но ска­зать, что ког­да он по­яв­лялся в сто­ловой, то та часть за­ла, где сто­ял его стол, оза­рялась ка­ким-то све­том, де­воч­ке ста­нови­лось не­обык­но­вен­но ве­село, То­лик при­шел, его гла­за ук­рупня­лись как под уве­личи­тель­ным стек­лом, они вни­матель­но об­ша­рива­ли свое царс­тво, где То­лик был ко­роле­вичем, все го­ловы по­вора­чива­лись к не­му как под­солну­хи к сол­нцу, или это толь­ко ка­залось вы­сокой де­воч­ке две­над­ца­ти лет, де­воч­ке об од­ной ка­лоше, ко­торая во­лок­ла вто­рую, чу­жую ка­лошу по ал­лее как кан­даль­ник, ре­гуляр­но, ту­да и об­ратно, на зав­трак, на уро­ки, на обед, в дор­ту­ар, на пол­дник и так да­лее. Улит­ка, сколь­зя­щая на од­ной по­дош­ве, вот кто та­кая бы­ла эта де­воч­ка, ко­торая по­лучи­ла ко­люч­ку в са­мое сер­дце, в сер­дце, вок­руг ко­торо­го рос­ла при­пух­лость раз­ме­ром с круп­ную яго­ду кры­жов­ни­ка.

У всех, у все­го дет­ско­го са­нато­рия, у маль­чи­ков и де­вочек стар­ших, пя­тых-шес­тых, клас­сов рос­ли эти при­пух­лости, и од­нажды в вес­ти­бюле глав­но­го до­ма, где рас­по­лага­лась сто­ловая, в вы­соких две­рях, ког­да я сни­мала вто­рую, нор­маль­ную ка­лошу, мне явил­ся свет­лый луч, То­лик, он во­шел, и на не­го тут же на­летел ка­кой-то дру­жок и тол­кнул его не­ча­ян­но в грудь ру­ками.

– У-ю-юй! – за­вопил То­лик ду­раш­ли­во и том­но. – Уя! Боль­но же грудь, ду­рак!

Он дер­жал ла­дош­ку над ле­вым сос­ком. На ли­це его си­яла бе­сов­ская улыб­ка. «У не­го то­же, у не­го то­же бо­лит грудь! – крик­ну­ла про се­бя де­воч­ка. – На­до же! Не у де­вочек од­них! Не у ме­ня од­ной!»

Он яв­но об­ра­тил на ме­ня вни­мание, что вы­рази­лось в том, что луч его вни­мания упер­ся в мои гла­за. Я, ви­димо, смот­ре­ла на То­лика, и мысль яв­но чи­талась в этих мо­их гла­зах, ка­кая-то важ­ная мысль, и Ку­пидон хо­тел про­честь эту мысль и уже ис­толко­вал ее в свою поль­зу. Но на­летев­шие маль­чиш­ки ми­гом пов­лекли сво­его ку­мира в сто­ловую. Так впер­вые на­ши гла­за встре­тились.

Мысль же моя поп­росту чи­талась так: «Не­уже­ли же и у НИХ то­же на­бух­ла грудь и бо­лит?»

То, что То­лик стра­да­ет, при­вело ме­ня в эк­стаз. Ока­зыва­ет­ся, он прост как я! Та­кой же ор­га­низм! Про­ходит ту же са­мую ста­дию! Мы вро­де го­ловас­ти­ков!

Де­воч­ка тро­нулась в сто­ловую как за­воро­жен­ная, при­чем ког­да вся шко­ла уже обе­дала (при­ходи­лось во­лочь­ся с этой ка­лошей да­леко по­зади всех).

Кол­лектив не лю­бит, ког­да кто-то ве­дет се­бя изо­лиро­ван­но, не так, опаз­ды­ва­ет, не так одет. Кол­лектив – а де­воч­ка вос­пи­тыва­лась в кол­лекти­вах с дет­ско­го са­дика – ка­ра­ет су­рово. Он из­де­ва­ет­ся, мо­лотит по го­лове, щи­па­ет, под­став­ля­ет под­ножку, он от­ни­ма­ет что толь­ко мож­но у сла­бых, драз­нит. Бь­ют пря­мо в нос ку­лаком, вы­зывая кро­вян­ку. Ди­ко сме­ют­ся при ви­де боль­шой ка­лоши. Кра­дут все (стра­на по­терян­ных ве­щей!).

С кол­лекти­вом, стог­ла­зой гид­рой, на­до быть ос­то­рож­ной, име­ет­ся мно­го при­емов, как из­бе­жать ло­вушек. На­до не до­верять ни­кому сво­их мыс­лей. Ес­ли кто уз­на­ет твои мыс­ли, ко­нец, сра­зу рас­ска­жет дру­гим. Все бу­дут сме­ять­ся за спи­ной.

Нель­зя бы­ло да­же есть тай­ком свою по­сылоч­ку из до­ма от ма­мы, ка­менис­тые пря­ники. Жа­дина-го­вяди­на! (Дру­гие не жа­дины.)

Нав­сегда от­би­ли чувс­тво собс­твен­ности. Все от­дай!

Ле­том, в пи­онер­ском ла­гере, бы­вало да­же ху­же, ник­то из взрос­лых не сле­дил за дра­ками. На­кор­мить бы всех, уло­жить бы и под­нять бы, вот за­кон мно­годет­ности, о де­талях не пе­кут­ся.

В лес­ной же шко­ле клас­сы бы­ли не­боль­шие, де­тей нем­но­го. Парк, ко­лон­ны, ро­яли и обо­соб­ленность ту­бер­ку­леза де­лали вос­пи­тате­лей вни­матель­ны­ми к де­тям. Вос­пи­тате­ли то­же бы­ли из чис­ла бе­зопас­ных боль­ных. Мно­гие хо­дили в кор­се­тах из-за кос­тно­го ту­бер­ку­леза. Мно­гие и бы­ли по­это­му учи­теля­ми здесь, вда­ли от лю­дей, на све­жем воз­ду­хе. Стран­ные, ум­ные, не­обыч­ные пе­даго­ги, ушед­шие от ми­ра в этот парк, во двор­цы с ко­лон­на­ми, в об­ласть хрус­таль­но­го не­ба, ть­мы по ве­черам, ред­ких огонь­ков сквозь ство­лы вы­сочен­ных де­ревь­ев.

Из-за ка­лоши про­изош­ла бе­да, де­воч­ка ста­ла из­го­ем, пос­ледней в клас­се. Она шар­ка­ла по­зади всех де­вочек, спе­ци­аль­но от­ста­вала, над ней от­кро­вен­но сме­ялись.

В кон­це вто­рой не­дели, в ок­тябрь­скую ночь, ког­да от­ряд пос­ле ужи­на тя­нул­ся по пар­ку в дор­ту­ары, де­воч­ка сов­сем от­ста­ла от де­вочек, шмы­гала ка­лошей да­леко сза­ди, а там уже шли маль­чи­ки и без вос­пи­татель­ни­цы.

Де­воч­ка ока­залась сре­ди маль­чи­ков.

Как вол­ки ин­стинктив­но от­ре­за­ют до­рогу жи­вому су­щес­тву, стя­гива­ют­ся в узел вок­руг жер­твы, так и они вдруг ос­та­нови­лись пе­ред де­воч­кой в гус­тых за­рос­лях на тро­пин­ке, прег­ра­дили путь, те­ни, не­раз­ли­чимые в тем­но­те.

Де­воч­ка ог­ля­нулась и уви­дела, что и зад­ние, как бы дви­жимые не­ко­ей до­гад­кой, под­тя­нулись поб­ли­же и за­тор­мо­зили, по­дод­ви­га­ясь мед­ленно.

Как буд­то они все бы­ли ох­ва­чены од­ним чувс­твом, груп­по­вым со­об­ра­жени­ем охот­ни­ков, ко­торое де­ла­ет всех еди­ным ор­га­низ­мом, сби­ва­ет в ку­чу над од­ним тру­пом.

Эта крат­кая мгно­вен­ная до­гад­ка, азар­тная, не­дале­кая, не гля­дящая впе­ред, не раз­ду­мыва­ющая о бу­дущем. Сей­час есть цель, она дви­жет­ся, ее на­до ос­та­новить, схва­тить. Все до­гада­лись об од­ном.

Что бы­ло в их две­над­ца­тилет­них го­ловах, в их пус­тых еще сер­дцах, в их нез­ре­лых ор­га­низ­мах, в их нес­пе­лых яго­дах кры­жов­ни­ка вок­руг сос­ков – од­но: чувс­тво кол­лектив­но­го го­на, схва­тить!

Де­воч­ка сто­яла во ть­ме де­ревь­ев, в коль­це, в цен­тре не­боль­шой опуш­ки. Вда­ли, очень да­леко, на краю по­ля бы­ли ог­ни спаль­но­го кор­пу­са, там еще мель­ка­ли фи­гур­ки ухо­дящих де­вочек. Бла­гопо­луч­ные, в пол­ной бе­зопас­ности.

Я зак­ри­чала им. Я из­да­ла ди­кий вопль. Я кри­чала как тру­ба, как си­рена. Это был визг ужа­са, неп­ре­рыв­ный, хо­тя сле­зы за­лива­ли глот­ку.

Маль­чи­ки, те, что бы­ли впе­реди, приб­ли­жались, пос­ме­ива­ясь. Бы­ли вид­ны их глу­по улы­ба­ющи­еся ли­ца. Они то­пыри­ли ру­ки, го­товясь схва­тить.

Я сто­яла на мес­те и по­сыла­ла свой крик де­воч­кам.

Я ви­дела, что да­лекие фи­гур­ки де­вочек ста­ли ог­ля­дывать­ся и по­бежа­ли прочь.

Маль­чи­ки схо­дились. По­том – всю жизнь – я уз­на­вала эту мас­ку бес­смыс­ленной, ка­вер­зной, по­ганой улыб­ки, не­воль­ной ух­мылки ис­подтиш­ка, для се­бя, ког­да ник­то не ви­дит.

Их паль­цы ше­вели­лись. Воз­можно, в этот мо­мент их яго­ды кры­жов­ни­ка на­дулись.

Я виз­жа­ла еще гром­че. Я го­тови­лась до­рого про­дать свою жизнь.

Что они мог­ли сде­лать со мной?

Де­лови­то, как гурь­ба хи­рур­гов, ру­ководс­тву­ясь чувс­твом не­об­хо­димос­ти или еди­ным ин­стинктом при ви­де жер­твы, они в ко­неч­ном ито­ге дол­жны бы­ли ее ра­зор­вать на час­ти бук­валь­но ру­ками и за­копать ос­татки, так как по­том на­до бы­ло скрыть ре­зуль­тат охо­ты. Пе­ред тем про­делав­ши все, что мож­но про­делать с по­пав­шим в собс­твен­ность жи­вым че­лове­ком. Что на­зыва­ет­ся сло­вом «глум­ле­ние».

По­ка же их же­лани­ем бы­ло зат­кнуть мне рот чем угод­но.

Но: что-то их все же ос­та­нови­ло на рас­сто­янии двух мет­ров. Коль­цо боль­ше не су­жалось. Они жда­ли. Я рва­нулась и, ди­ко виз­жа, пом­ча­лась сквозь их круг на во­лю, в по­ле.

Ка­лошу я по­теря­ла, нес­лась как вихрь и дог­на­ла пос­леднюю из де­вочек еще у две­рей кор­пу­са.

Она шла, то­же улы­ба­ясь той же по­ганой улыб­кой, ког­да ей приш­лось обер­нуть­ся на мой то­пот. Я вор­ва­лась в дом, за­реван­ная, в соп­лях, но ник­то ни­чего не спро­сил, по­чему я так ора­ла. Им бы­ло это от­ку­да-то по­нят­но, они то­же про­изош­ли от тем­ных вре­мен пе­щер, каж­дая бы­ла по­том­ком та­кой лов­ли и охо­ты. Де­ти по­нима­ют жизнь и лег­ко при­нима­ют ее прос­тые пра­вила. Они го­товы имен­но к пе­щер­но­му су­щес­тво­ванию. Они пор­тятся страш­но быс­тро, воз­вра­ща­ясь к то­му, древ­не­му спо­собу жиз­ни, с си­дени­ем ку­чей пе­ред оча­гом, с кол­лектив­ной едой всем по­ров­ну, во­жакам боль­ше, пос­ледним и сла­бым мень­ше или ни­чего. С об­щи­ми сам­ка­ми. Без пос­те­ли, без по­суды, есть ру­ками, спать на чем сто­ишь, ку­рить вмес­те, пить то­же, выть вмес­те, не брез­го­вать дру­гими, их слю­ной, вы­деле­ни­ями и кровью, но­сить оди­нако­вую одеж­ду.

В тот ве­чер все де­воч­ки мол­ча­ли, ник­то ни­чего мне не го­ворил. Как буд­то про­изош­ла ка­кая-то важ­ная, нуж­ная всем вещь, во­цари­лась спра­вед­ли­вость, все уто­лены.

Они же не зна­ли еще, что я выр­ва­лась.

Что бы­ло бы, ес­ли бы круг сом­кнул­ся над де­воч­кой; ес­ли бы она ос­та­лась ле­жать там, под де­ревь­ями? Сби­лись бы в ку­чу. Гля­дели бы жад­но. Бы­ли бы го­товы сож­рать гла­зами труп.

Что бы­ло бы, ес­ли бы она вер­ну­лась жи­вой, но ис­топтан­ной, рас­терзан­ной об­щей до­бычей? Для та­ких слу­ча­ев су­щес­тву­ет сло­во «опу­щен­ный». Все зна­ют из древ­них вре­мен, что опу­щен­но­го мож­но ис­поль­зо­вать как угод­но, мож­но бить вво­лю, мож­но хоть есть лож­кой, из­де­вать­ся, и каж­дый вок­руг мо­жет зас­та­вить его де­лать что хо­чешь.

Это на­зыва­лось в те вре­мена «не да­вать про­ходу». В го­роде, во дво­ре, бы­ли та­кие де­ти, ко­торым не да­вали про­ходу, как бы имея на это пра­во, все ок­рес­тные ре­бята. Им веч­но за­гора­жива­ли путь, при­щем­ля­ли, при­жима­ли к сте­не на гла­зах у всех, прес­ле­дова­ли по двое, по трое. При ви­де их сме­ялись и охот­но бро­сались навс­тре­чу.

У прес­ле­ду­емых был вид рав­но­душ­ной, тер­пе­ливой, стран­но улы­ба­ющей­ся тва­ри.

Спас­ти их мог­ли толь­ко взрос­лые, но где их взять на все вре­мя, на всех до­рогах?

На сле­ду­ющий день все бы­ло как рань­ше, не ху­же и не луч­ше. Ка­лошу я наш­ла по до­роге в сто­ловую, вста­вила в нее гряз­ный бо­тинок и заш­мы­гала с ут­ро­ен­ной ско­ростью, ста­ра­ясь не от­стать. Маль­чи­ки ве­ли се­бя как обыч­но, не упус­кая воз­можнос­ти дать по шее, дер­нуть за ко­су, под­ста­вить нож­ку.

Де­воч­ки ис­подволь сле­дили и ни­чего не об­на­ружи­ли.

Ес­ли бы маль­чиш­ки сме­ялись, го­гота­ли, ес­ли бы они встре­тили ме­ня осо­бен­но, тог­да бы все бы­ло по­нят­но.

Но по ка­ким-то приз­на­кам де­воч­ки по­няли, что я выр­ва­лась.

Все вер­ну­лось на свои мес­та. Толь­ко один че­ловек во всем са­нато­рии по­чу­ял все слу­чив­ше­еся со мной, ему как-то кос­венно до­нес­ли, ви­димо. Это был са­мый раз­ви­той сре­ди де­тей, са­мый во­ору­жен­ный для охо­ты – То­лик.

Он стал за­гора­живать мне до­рогу, при­чем То­лик ни­ког­да не хо­дил один, с ним пос­то­ян­но бы­ло двое-трое друж­ков.

Он за­гора­живал мне до­рогу, ша­ря сво­ими лу­чис­ты­ми, чер­ны­ми, рос­кошны­ми гла­зами по мо­ему ли­цу, по ту­лови­щу, по но­гам. Он глу­пова­то улы­бал­ся, и его те­лох­ра­ните­ли, сто­яв­шие всег­да на рас­сто­янии, ох­ра­няли тер­ри­торию мрач­но. Им бы­ло не до улы­бок. Не они охо­тились.

Так про­жек­то­ра ша­рят в ноч­ном не­бе, вы­ис­ки­вая на­руше­ние.

Я всег­да ухо­дила нев­ре­димой, на­учи­лась поль­зо­вать­ся взрос­лы­ми, лю­бой ла­зей­кой.

Сер­дце мое страш­но би­лось, ког­да я об­на­ружи­вала впе­реди за­саду.

Это не бы­ло то, что на­зыва­ют «он за ней бе­га­ет».

Это бы­ло что-то дру­гое.

Де­воч­ки ни­чего не мог­ли по­нять и по­жима­ли пле­чами.

Од­на я зна­ла, что То­лик прес­ле­ду­ет ме­ня, на­мекая на не­кий мой по­зор. Хо­тя в клас­се де­воч­ку пос­те­пен­но пе­рес­та­ли тро­гать. Она как буд­то от­сто­яла се­бя мо­гучей глот­кой и нес­ги­ба­емостью. У де­воч­ки, как ока­залось, был та­лант страш­но кри­чать, у нее был силь­ный, не­обыч­ный го­лос, от низ­ко­го воя до вы­соко­го виз­га. И этот та­лант про­явил­ся в нуж­ный мо­мент. Это был, ви­димо, та­лант кош­ки, ко­торая, преж­де чем всту­пить в дра­ку, ме­ря­ет­ся си­лой воп­ля.

Кро­ме то­го, я бы­ла силь­но взбу­дора­жена и по­луча­ла лю­бой це­ной од­ни пя­тер­ки.

Тут ведь был не пи­онер­ский ла­герь, тут бы­ла лес­ная шко­ла, и ре­бен­ка ме­рили не толь­ко спо­соб­ностью быс­тро встать и вов­ре­мя прий­ти.

Пя­тер­ку нель­зя бы­ло вы­шибить уда­ром, над пя­тер­кой не­лег­ко бы­ло из­де­вать­ся, над со­чине­ни­ем, ко­торое бы­ло про­чита­но учи­тель­ни­цей в ка­чес­тве об­разца, не очень-то пос­ме­ешь­ся за спи­ной.

Двой­ка же, осо­бен­но по ма­тема­тике, вле­чет к плев­ку на пол, к буй­ству, про­гул­кам вне шко­лы, страх пе­ред кон­троль­ной ве­дет к вос­ста­нию, не­воз­можность по­нять дробь – к тюрь­ме.

В ус­ло­ви­ях сво­его мос­ков­ско­го детс­тва, в этих оче­редях к сту­лу в ди­ети­чес­кой сто­ловой (ма­ма на ра­боте веч­но и ку­пила та­лоны на обе­ды), в ком­му­нал­ке на об­щей кух­не де­воч­ка не нуж­да­лась в пя­тер­ках, бу­дучи за­щище­на лю­бящей ма­терью.

Здесь, в оди­ночес­тве, од­на сре­ди чу­жого объ­еди­нив­ше­гося пле­мени, де­воч­ка за­щити­ла се­бя, на­писав со­чине­ние об осе­ни. Го­ря как в ли­хорад­ке, она наг­ро­моз­ди­ла опи­сание на опи­сание, хрус­таль на баг­рец, зо­лото на нис­па­да­ющие кас­ка­ды, би­рюзу на резь­бу, крис­таллы на ко­рал­лы, и удив­ленная, да­же по­ражен­ная учи­тель­ни­ца по рус­ско­му, кра­сави­ца в хрус­тя­щем ко­жей кор­се­те, кос­тный ту­бер­ку­лез, да­ла про­честь мое со­чине­ние всем учи­телям и по­том проч­ла его вслух в клас­се. В этом клас­се, ко­торый чуть ме­ня не рас­топтал.

Даль­ше – боль­ше, я на­писа­ла сти­хи. К праз­дни­ку Кон­сти­туции в стен­га­зету. Не те нас­то­ящие сти­хи, над ко­торы­ми сме­ют­ся и ко­торые рвут­ся са­мым бес­по­щад­ным об­ра­зом из ос­ла­бев­ше­го че­лове­ка, как бур­ное из­верже­ние бо­лез­ни. Я на­писа­ла сти­хи, не под­властные нас­мешке. Сти­хи, за ко­торы­ми не­мину­емо сле­дова­ло все­об­щее ува­жение. Мы, со­вет­ский на­род, мы се­год­ня силь­ны – и сто­им мы за мир во всем ми­ре. Три куп­ле­та.

– Са­ма со­чини­ла? – спро­сила, хрус­тнув кор­се­том и улы­ба­ясь, кра­сави­ца учи­тель­ни­ца. Низ­кое зим­нее сол­нце би­ло в ог­ромное ок­но, соз­да­вая вок­руг ее тем­ной го­ловы, обер­ну­той ко­сами, свет­лый кон­тур, си­яние лег­ких вь­ющих­ся во­лос.

Я, та­ким об­ра­зом, твер­до вста­ла на ту до­рогу, где ник­то не мог прег­ра­дить мне путь. Ма­ма прис­ла­ла мне ва­лен­ки с ка­лоша­ми.

Но­чами я ухо­дила в яр­ко ос­ве­щен­ный ту­алет и, стоя у по­докон­ни­ка, за­кан­чи­вала уро­ки, ре­шала за­дач­ки и учи­ла пра­вила «жи-ши пи­ши че­рез «и».

– «Жо-шо пи­ши че­рез «о», – сме­ялись маль­чиш­ки-дво­еч­ни­ки, пусть.

Я пе­ла сво­им силь­ным но­вым го­лосом, за­пева­ла в хо­ре. Ме­ня пос­та­вили тан­це­вать с де­воч­ка­ми та­нец «мол­до­веняс­ка», мы кру­жились, при­топы­вали, мча­лись, скрес­тивши ру­ки по­пар­но.

Са­нато­рий го­товил­ся к Но­вому го­ду.

Пос­ле Но­вого го­да нас от­пуска­ли вос­во­яси, ко­нец.

И я боль­ше не уви­жу сво­его му­чите­ля, мо­его бож­ка То­лика.

То­лик, То­лик, бре­дила я, ка­кое-то имя как топ­ле­ное мо­локо, слад­кое, теп­лое.

Гла­за твои как звез­ды.

Как звез­ды вес­нушки твои.

Го­лос твой как хрус­таль.

Све­тит на­до мной ли­цо твое, твои чер­ные куд­ри, твой наг­лый и том­ный взор.

Он бук­валь­но за­гонял ме­ня каж­дый раз в угол, на­халь­но и от­четли­во про­из­но­ся ка­кие-то ди­кие сло­ва, при­чем сме­ял­ся. При­чем нам­но­го ни­же ме­ня бу­дучи. Но кре­пень­кий, пря­мой как стре­ла, с вы­соко под­ня­той го­ловой.

Не пух­лый мла­денец Амур, не женс­твен­ный Апол­лон – а рез­кий, выг­ну­тый, нап­ря­жен­ный ту­бер­ку­лез­ный маль­чик. Точ­но на­целен­ный. Зна­ющий свои пра­ва.

Я пря­талась от не­го. Я всю­ду его встре­чала как на­важ­де­ние. Я тос­ко­вала без не­го, а уви­дев­ши, по­луча­ла тол­чок в грудь, как от уда­ра вет­ра.

Все дав­но все ви­дели и уже не удив­ля­лись, зас­тав эту стран­ную па­роч­ку, вы­сокую де­воч­ку, при­жав­шу­юся к сте­не, и ма­лень­ко­го маль­чи­ка, ко­торый сто­ял, опер­шись ла­доня­ми о ту же стен­ку точ­но по бо­кам де­воч­ки, и что-то вкрад­чи­во пов­то­рял.

В То­лика, как мне ка­залось, бы­ли влюб­ле­ны все.

Его ма­лень­кий рост как раз при­давал ему царс­твен­ность, пос­коль­ку его слу­ги и ору­женос­цы все бы­ли вы­ше его, вся сви­та.

Он шел пос­ре­ди них как про­вал, как зи­яние. Как пус­то­та, все рас­сту­пались, и он шел один в этом прос­транс­тве.

Мои сны бы­ли пол­ны его ли­цом.

Ког­да на­чалась эта под­го­тов­ка к праз­дни­ку, де­воч­ка бы­ла как в ли­хорад­ке, ре­пети­рова­ли то од­но, то дру­гое, и не­удер­жи­мо на­вали­валась пос­ледняя да­та, двад­цать вось­мое де­каб­ря.

К кон­цу де­воч­ка наш­ла мес­то где пла­кать – в раз­де­вал­ке, при­жав­шись к чу­жим паль­то.

Я зна­ла, что боль­ше ни­ког­да в жиз­ни не уви­жу То­лика.

Де­воч­ка две­над­ца­ти лет с дву­мя пло­дами кры­жов­ни­ка в гру­ди. От­лични­ца не­из­вес­тно ка­кой на­руж­ности, но все в по­ряд­ке, ва­лен­ки с ка­лоша­ми, рас­ческу то­же ма­ма прис­ла­ла, лен­ты, за­кол­ки. При этом пла­кала за­ранее о сво­ей бу­дущей жиз­ни, ко­торая вся прой­дет без бо­га То­лика. Де­воч­ка оде­валась и, на­дев­ши но­вые ва­лен­ки с ка­лоша­ми, бре­ла вон из дор­ту­ара в зас­не­жен­ный парк, на ле­дяное шос­се в сол­нечный день встре­чать свою ма­му – ибо это уже был день отъ­ез­да, праз­дник ми­новал.

Де­воч­ка ог­ля­дыва­лась на вол­шебный за­мок, где пос­ледние ча­сы царс­тво­вал То­лик, и пла­кала под блед­но-би­рюзо­вым не­бом сре­ди резь­бы зи­мы, под кас­ка­дами хрус­та­лей, ко­торые нис­па­дали с де­ревь­ев, пос­коль­ку ве­тер дул ле­дяной и все за­мер­зло, в том чис­ле и сле­зы. Под ча­шей не­ба брил­ли­ан­ты сне­гов.

Уже про­шел Но­вый год, я пе­ла пе­ред хо­ром как со­лис­тка, за­тем тан­це­вала ди­кий цы­ган­ский та­нец «мол­до­веняс­ку» с бу­сами и в пес­трой юб­ке, то­пала в та­поч­ках с бе­лыми но­соч­ка­ми с та­кой же под­ружкой, и мы нес­лись, сце­пив­шись ру­ками, в вих­ре му­зыки пос­ре­ди баль­но­го за­ла. Все для те­бя.

На­до ска­зать, что То­лик то­же пел под ро­яль, у не­го ока­зал­ся чис­тый, силь­ный, вы­сокий го­лос. Рро­дина слы­шит… Рро­дина зна­ет… Как в об­ла­ках ее сын про­лета­ет…

Тут ему бы­ло не до глум­ле­ния, он ста­рал­ся. Он вол­но­вал­ся. Он дал сла­бину, как каж­дый за­виси­мый ар­тист. Его при­ветс­тво­вали как-то стран­но, хло­пали удив­ленно. Царь не мо­жет хло­потать об ап­ло­дис­ментах!

По­том был ужин и, са­мое глав­ное, тан­цы. Вен­герка, па-де-катр, па­дес­пань (де­воч­ка На­дя, че­го те­бе на­до), па-де-па­тинер, я сто­яла в тол­пе, и То­лик сто­ял, уже при­шед­ший в се­бя, озор­ник, сме­ял­ся со сво­им веч­ным пат­ру­лем. Сме­ял­ся на­до мной.

Объ­яви­ли дам­ский та­нец.

Я тро­нулась с мес­та и пош­ла к не­му.

Это был па-де-катр, ста­рин­ный ме­ну­эт с при­седа­ни­ями.

Я его не ви­дела.

Мы взя­лись за ру­ки ле­дяны­ми паль­ца­ми и де­ревян­но прош­ли весь та­нец, при­седа­ли, он кру­жил ме­ня за под­ня­тую ру­ку, слег­ка при­под­нявшись на цы­поч­ки.

Это бы­ло на­чало пя­тиде­сятых го­дов, де­тей учи­ли чин­ным тан­цам Смоль­но­го ин­сти­тута бла­город­ных де­виц.

Чин­ный То­лик за­мер, не сме­ял­ся, бы­ло не до шу­ток, де­ло заш­ло слиш­ком да­леко, все его нас­мешки под­твер­ди­лись. Скры­вать мне уже бы­ло не­чего. Я пла­кала, тек­ли соп­ли.

То­лик ува­жал ме­ня, мое сос­то­яние, и да­же про­водил до ка­кой-то ко­лон­ны, а по­том вер­нулся к сво­им.

Я уш­ла в дор­ту­ар и пла­кала до при­хода де­вочек.

В на­ших от­но­шени­ях с То­ликом нас­ту­пил но­вый, от­кры­тый пе­ри­од, с ко­торым он уже не мог знать что де­лать, не то что пе­ред тем, ког­да он лег­ко и прос­то сто­ял пе­редо мной, вжав­шей­ся в стен­ку, и ци­нич­но пов­то­рял: «Ну что, черт влюб­ленный? Ну что, черт влюб­ленный?»

Ма­ма при­еха­ла поз­дно, мы с ней поб­ре­ли под чер­ным не­бом по бе­лой до­роге на стан­цию с че­мода­ном, ог­ни дор­ту­ара соп­ро­вож­да­ли наш бед­ный по­ход. Ма­ма всег­да за­бира­ла ме­ня пос­ледней. Все уже у­еха­ли. Как и ког­да увез­ли То­лика, я не зна­ла.

Боль­ше я не ви­дела его ни­ког­да. Но я его по­том ус­лы­шала, его го­лосок.

Он на­чал мне зво­нить уже в Мос­кве.

Ме­ня поз­ва­ла к те­лефо­ну Юли­ника, жив­шая в со­сед­ней ком­на­те, дочь мо­его де­да от вто­рого бра­ка. Сту­ден­тка ВГИ­Ка, ху­дож­ни­ца.

– Те­бя, – как обыч­но вы­тара­щив­шись, ска­зала она. – Ка­кой-то па­рень.

– Ка­кой па­рень, ты что, – за­бор­мо­тала я, дви­нув­шись в при­хожую. – Але!

– Это То­лик, То­лик го­ворит, уз­на­ешь? – про­пел сталь­ной го­лос. – При­вет.

– А, при­вет, Лен­ка, – зна­читель­но ска­зала я, гля­дя на Юли­нику. В при­хожую выш­ла и моя ма­ма. – Лен­ка Ми­тя­ева, – ска­зала я ма­ме.

От­во­рил свою дверь и хо­лос­тяк дя­дя Ми­ша Шил­линг, рен­тге­нолог по­лик­ли­ники КГБ, вы­сунул­ся на скоп­ле­ние на­рода. Ни­чего не по­нял, но дверь ос­та­вил от­кры­той.

Яко­бы они все жда­ли, ког­да ос­во­бодит­ся те­лефон.

Мой лю­бимый дя­дя Ми­ша да­же от­сло­нил свою чер­ную, как в рен­тге­нов­ском ка­бине­те, порть­еру и сто­ял в го­лубом егер­ском теп­лом белье сре­ди порть­ер, как принц в дра­пиров­ках.

– Это То­лик те­бе зво­нит, – зве­нел ко­мари­ный го­лос.

– При­вет, при­вет, – от­ве­тила я.

Как буд­то бы маг­нит со­дер­жался в этой чер­ной эбо­нито­вой труб­ке, всех стя­нуло в при­хожую. Не хва­тало се­мей­ства Ка­линов­ских-Стар­ков­ских, за­тем вто­рой из жен мо­его де­да, а так­же са­мого де­да, ку­рив­ше­го «Бе­ломор» в кро­вати, и ис­топни­цы те­ти Ка­ти.

– А, Лен­ка? Нет, Лен­ка. Не по­лучит­ся у ме­ня. Не мо­гу, – ле­пета­ла я. И со­об­ща­ла ма­ме, за­жав труб­ку: – Они в ки­но идут.

– Но­вос­ти! Поз­дно! – эхом от­кли­калась ма­ма, а дя­дя Ми­ша и Юли­ника че­го-то жда­ли.

На гла­зах у род­ни и со­седей я раз­го­вари­вала с са­мой ве­ликой тай­ной мо­ей жиз­ни!

– А за­чем, Лен­ка? – тус­кло спра­шива­ла я в ка­кой раз, ибо То­лик сво­им хрус­таль­но-сталь­ным го­лосом приг­ла­шал ме­ня прий­ти к ки­ноте­ат­ру «Пов­торный».

Я го­това бы­ла упасть в об­мо­рок от сла­бос­ти.

– Лен­ка, за­чем? – го­вори­ла я, мыс­ленно за­вали­ва­ясь.

Тот, кто по­кинул ме­ня на­веки, тот ис­чезнув­ший мир кас­ка­дов и резь­бы по брон­зе, мир счастья, под­ви­гов, чу­дес­ных спа­сений и ве­ликой люб­ви – тот мир не мог су­щес­тво­вать в ус­ло­ви­ях Мос­квы, в ком­му­нал­ке, сре­ди со­седей, в на­шей ком­на­те, зас­тавлен­ной книж­ны­ми шка­фами, в ко­торых под­ло пря­тались кло­пы, а спать мож­но бы­ло толь­ко на по­лу под сто­лом.

Хрус­та­ли и би­рюза, Рро­дина слы­шит, па-де-катр, мой плач, ле­дяные паль­цы – все уш­ло, ис­чезло, все ос­та­лось там, в раю, тут дру­гое де­ло. Тут я пя­тик­лас­сни­ца с хро­ничес­ким ри­нитом (соп­ли) и в ежед­невно рву­щих­ся ко­рич­не­вых чул­ках.

То­лик, ан­гел, ко­роле­вич, ма­лень­кий принц, не мог сто­ять в мо­роз, во ть­ме в ав­то­мате у гряз­но­го ки­ноте­ат­ра «Пов­торный».

Вся ду­ша моя, од­на­ко, ны­ла и бо­лела, со мной го­ворил лю­бимый, по­терян­ный нав­сегда.

То­лик пос­та­рал­ся уз­нать мой но­мер те­лефо­на и те­перь сам приг­ла­шал ме­ня на та­нец, не­из­вес­тно ка­кой.

Я не ве­рила сво­ему счастью, я не по­нима­ла, что это счастье, и нуд­но пов­то­ряла вся­кую чушь для вни­матель­ных слу­шате­лей: ма­мы, Юли­ники и дя­ди Ми­ши.

Они дав­но уже все по­няли и с ин­те­ресом от­неслись к мо­ей пар­ти­зан­ской ле­ген­де.

– Не, Лен­ка, не вый­дет. Ма­ма не от­пустит, да, ма?

Ма­ма ки­вала, по­тупив­шись.

Я не ве­рила То­лику ни на грош и пра­виль­но де­лала, ибо он ко­му-то на­чал сдав­ленно го­ворить «да кон­чай ты», а кто-то приг­лу­шен­но хо­хот­нул, гру­бо и не­тер­пе­ливо.

Вок­руг ме­ня су­жалось коль­цо глу­по улы­ба­ющих­ся, нап­ря­жен­ных морд.

Но я бы­ла да­леко от них.

– Тут на­до со­седям те­лефон, – ска­зала я рав­но­душ­но (ком в гор­ле) и по­ложи­ла труб­ку, веж­ли­во ска­зав «по­ка, Лен­ка».

То­лик еще нес­коль­ко раз зво­нил, приг­ла­шал в ки­но и на ка­ток, а я все бор­мо­тала «за­чем это, Лен­ка».

– За­чем-за­чем, – от­ве­чал, пос­ме­ива­ясь, наг­лый маль­чик То­лик.

Яс­но, что То­лик, ге­ний, вун­деркинд, на­шел при­мене­ние чу­жой нес­час­тной люб­ви, до­гадал­ся, как ее упот­ре­бить в де­ло, – но круг улы­ба­ющих­ся жи­вот­ной улыб­кой лиц, круг при­готов­ленных для уду­шения паль­цев не сом­кнул­ся над де­воч­кой, ос­тался там, в ле­су, там, в за­кол­до­ван­ном царс­тве нез­ре­лых ягод кры­жов­ни­ка.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print