Мужички. Марина Ахмедова

Мария улыбнулась, когда Аня открыла глаза.

– Я думала, вы дочку привели, – сказала та.

Мария вскинула рыжие брови.

– А ты бы мне сколько дала? – спросила она.

Аня приподнялась на локте, придирчиво осмотрела широкое лицо Марии, смуглые руки, лежащие на большом животе, отекшие ноги, выглядывающие из короткого халата. Опухшие то ли от наркоза, а то ли от слез глаза Ани бегали по Марии.

– Пятьдесят три, – отчеканила она и снова повалилась на подушку.

– Сорок семь, – сказала Мария, постаравшись добавить голосу молодой высоты.

– Не знала, что в таком возрасте сексом занимаются, – безразлично произнесла Аня, разглядывая бледный потолок.

– Гость соседа забежал вставить стекло. – Мария поправила тяжелую грудь, переложив ее в объемистом лифчике. – Мне же волной два окна вынесло, а мужских рук в доме нет.

– Вот и вставил. – Аня отвернулась к стене и смотрела теперь в нее, как будто там показывали медленное бесцветное кино.

Мария виновато улыбнулась. Такая же улыбка появилась на ее лице, когда молодой гость соседа, вызвавшийся вставить ей стекла, спрыгнув с подоконника, ударился впалой грудью о Марию, не успевшую отскочить. Она охнула, отодвинулась и еще раз охнула, когда в глазах гостя щелкнуло, он быстрым движением сунул руку ей в лифчик, начал, прикрыв глаза, мять ее грудь, а Мария не шевелилась, улыбаясь, как улыбаются, когда знают, что другой человек обознался. Открыв глаза, гость расстегнул молнию ее халата, и Мария, удивляясь, поддалась, раздвинула ноги, продолжая улыбаться, чтобы, когда гость опомнится и побрезгует, извиняющая улыбка была уже тут. Гость раскинул длинные груди Марии в стороны, уместил свое худое туловище между ними. Закрыл лицо Марии халатом. Гость стонал и охал, как будто от сильной боли. Плакал как будто, а потом долго кашлял, когда уже слез с нее, но продолжал держать пятерню на лице Марии, закрытом халатом, надавливая, словно боялся, что она сейчас смахнет подол и он увидит ее лицо. Под подолом Мария улыбалась. Он снял руку с ее лица. В сердце Марии шевельнулась жалость, и она лежала не шевелясь. Не трогая даже левой груди, которая завалилась под небритую подмышку.

Свет голубел на лысых коленках Марии, западая тенями в ямочки и бугорки на бедрах. Хлопнула дверь. Глубокий отхаркивающий кашель был слышен еще за окном.

– Да он нежеланный, – виновато сказала Мария.

Аня промолчала.

– А ишо шевелиться перестал, – продолжила Мария и подождала, отзовется ли хоть на это соседка по палате.

Аня промолчала, не отрывая наливающегося тяжестью взгляда от стены.

– А тебе сколько лет? – спросила Мария, скрипнув больничной кроватью.

– Двадцать четыре, – бесцветно ответила Аня.

– Ой, – вздохнула Мария. – Могла бы и родить.

Мария подождала. Аня молчала.

– А отец его где? – спросила Мария.

– Убежал от войны в Киев. – Аня нахмурилась, не отвлекаясь от стены.

– А ты почему с ним не поехала?

– А он меня не позвал! – взвизгнула Аня и, отвернувшись от стены, зарыдала, разинув задыхающийся малиновый рот, похожий на рану, и подтягивая к обескровленному подбородку острые колени.

Мария встала с кровати и, придерживая тяжкий живот, подошла к ней.

– Жалеешь уже? – спросила она, наклоняясь к Ане.

Аня замерла и еще раз обмерила Марию оценивающим взглядом, как будто записывая на бесцветную матрицу водянистых глаз короткие, как у мужчины, волосы, покрашенные дешевым средством, лопнувшие капилляры на носу, жирные подушки под ласковыми глазами.

– А дите-то ни в чем не виновато, – с мягкой укоризной произнесла Мария.

 

– Дверь закройте, – звонко окрикнул из кабинета строгий женский голос.

Мария быстро затворила дверь. Подошла к окну, смотрела через пыльные стекла на больничный двор, в котором буйствовала трава. И деревья. Этим летом зелень, прижженная войной в прошлом году, как будто сошла с ума, решила заполнить собой все. В поселке перед домом сами выросли тюльпаны. Четыре года на том месте не росли, а теперь вылезли – красные, желтые, бордовые.

По больничному двору внизу ходили люди, оглядываясь, ища, наверное, нужный вход. Мария поскребла ногтем тонкий скотч, наклеенный крест-накрест на окно.

Из кабинета вышла тонкая девушка в джинсах, и Мария осторожно протиснулась мимо нее в дверь. Врач не поворачивалась от журнала, в котором быстро и обрывисто водила ручкой. Мария стояла между ней и белой ширмой, закрывающей окно.

– Не стойте, раздевайтесь, – не переставая писать, приказала врач.

Мария сняла кофту с круглым вырезом, черные брюки с широким животом. Трусы из хлопка и синтетический лифчик скатала в жгут, положила на пустой стул и прикрыла брюками. Длинные груди тяжелыми концами разошлись в стороны, дотронулись до живота, выпирающего мягким конусом.

Врач обернулась. Подскочили вверх ее набитые синеватой тушью брови. Мария виновато улыбнулась, будто хотела попросить прощения за то, что, не дождавшись, приоткрывала дверь. Врач моргнула, как будто ей мягко стукнули по лицу. Она встала из-за стола, не переставая хмуриться, взяла в холодные руки грудь Марии. Мария охнула от боли, перескочившей из соска в живот.

– А сколько же вам лет, мамаша? – В голосе врача слышалось возмущение.

– Сорок семь.

Пальцы смяли грудь, набрякшую на сиреневом конце – тяжелом, уже налитом молоком. Врач катала груди в руках, мяла их по очереди, не переставая хмурить брови, и к чему-то прислушивалась.

Мария легла на чистую пеленку. Свела локти над заболевшими грудями. Датчик пошевелил конус ее живота, стесал верхушку.

– Неживой? – подождав, спросила Мария.

Врач не ответила.

– Может, оно и к лучшему, – проговорила Мария. – Перед дочкой хоть краснеть не придется.

Сказав это, она засмеялась, будто застыдившаяся молодая, и всплеснула рукой. У врача между бровями прочертились две глубокие, как зажившие раны, морщины. Заглянув в них, Мария подумала, что точно неживой, и успокоилась. Запрокинула голову, расслабилась и смотрела в потолок, где мерцали три синеватые лампы. Она улыбалась, как тогда – когда случайный гость уходил.

– Почему же неживой? – спросила врач, с хлопком снимая с руки резиновую перчатку.

– Неделю назад по поселку бахали, – заспешила Мария, – я в погреб спустилась. А когда рядом хлопнуло, у меня вот так вот живот от страха приподнялся, там что-то лопнулося, и всё. А раньше пинался. Футболист. – Мария стыдливо засмеялась, помолчала, щурясь на светлые волоски, пробивающиеся через нататуированные брови врача. Из-за ламп, на которые она долго глядела, глаза рисовали на лице врача два сиреневых круга, те постепенно сливались в одно темное пятно. – Но, может, оно и к лучшему, говорю…

– Не накручивайте себя, – сказала врач. – В вашем возрасте это вредно. Плод мужского пола. Тридцать четыре недели. Явных патологий нет.

 

Мария срезала путь и пошла мимо озера, заросшего разбуянившимся камышом. Шевелил его ветерок, приходящий с рябой воды. Временами мучной струйкой в нос Марии врывался запах щекочущей камышовой пыльцы. На берегу у самого края лежал сырой с боков полосатый матрац. Рыбаков на нем не было, а так Сашка-сосед с удочками не уходил отсюда ни зимой ни летом.

Со всех сторон на нее смотрели дома, потому что озеро было налито посередине поселка. Мария сняла пыльные босоножки, села на матрац. Лопались от жара мошки, Мария утирала потный лоб, оборачивалась на дома, хотя собиралась послушать воду, но прислушивалась к соседским крикам, глухим стукам, отодвинутым жарой, и где-то тарахтящей машине. Пот с живота проступал темными пятнами на кофте. В камышах догнивала рыба, разговаривая с Марией из-за крепких стеблей сладковатым, скользким, почти живым душком. Неделю назад Мария ездила в церковь, поставила свечку мужу Василию за упокой, а перед Богородицей, в честь которой была крещена, молилась за здравие не рожденного пока младенца, но иногда все же проскакивала в ее голове мысль, что лучше бы умереть ему, пока не поздно, потому что нежеланный и ни любви, ни жалости к нему никакой нет. Любовь была, когда в двадцать лет у нее дочка от мужа родилась, жалость – когда мужа в шахте завалило. А теперь внуков только любить надо. В церкви было жарко из-за сгорающего воска, лицо Марии лоснилось, будто смазанное жиром с подсвечников, блестело в отражении стекла, закрывающего икону.

Вода озера подергивалась. Мария вздохнула. Сидя лицом к воде, она шумно, прерывисто вздыхала от жары и от тяжести. Неловко приподнялась, опираясь рукой о матрац, обулась и, так ничего не расслышав, пошла к дому.

У соседского двора, откуда приходил случайный гость чинить окна, стояла Любка и расковыривала что-то ногой в земле.

– Петушки, что ли? – подняла она на Марию залитое веснушками лицо.

Мария наклонилась. Из черной некопаной земли пробивалась макушка стебля.

– Я ж давно их высаживала. Чего проснулись? – спрашивала Люба, закрывая ладонью от солнца голубые глаза с желтым, растекшимся, как лопнувший желток, зрачком. – Люди гибнут, зелень прет, – со спокойным удивлением добавила она.

– Ой беда, – вздохнула Мария.

– У меня с той стороны, – Люба махнула перекопченной веснушками рукой, – возле задника, все позарастало сорняком. А! – толкнула она ладонью Марию в живот, как будто что-то вспомнив, и сразу той же ладонью легко хлопнула себя по лбу. – Что там в больницах врачи говорят?

– Опухоль доброкачественная. – Мария опустила глаза и сама подковырнула ногой пробивающийся стебель. – Резать, говорят.

– Ой! – Люба закрыла ладонью сухой тонкий потрескавшийся рот. –Этого тебе только не хватало.

– Поеду к дочке на ту сторону, у ней на операцию лягу. Потом вернусь.

– Так ты у ней и оставайся! – нетерпеливо махнула рукой Люба. – За внуками посмотришь.

– А дом? – спросила Мария с заслезившимися глазами.

– Тоже правда твоя. – Люба покачала головой, взъерошила белесую челку и снова взялась за нежный стебель. Она щурилась, кожа в уголках ее глаз трескалась, как яблоко в духовке. Почему-то было важно ей знать, кто тянет голову из земли.

Полетели по небу в сторону террикона разбросанным клином птицы. Пахло цветами и нагретой землей, угольной пылью, летящей с близкой шахты. Пахло летом. Визжал капризно и плакал чей-то ребенок из чужого окна. Еще в воздухе было много пьянства от садовых цветов. Мария остановилась у забора дома, в котором недавно одинокая старушка умерла. Взялась за деревянную перекладину, смотрела на цветы – желтые, красные, розовые розы, затопившие, как вода, нежилой двор. Солнце налилось, как густое вино, в цветочные чашечки. С террикона уже ползла тень, по небу летели новые птицы, и лязгала где-то железная калитка.

– Ой, красота, – вдохнула запахи Мария. – Ой, красота.

Ночью Мария проснулась и, лежа на спине, смотрела в потолок. Под грудями запрело, запахло кислым молоком. По потолку бегали синеватые огни. На небе вспыхивало бледным и гасло, словно, тихо взорвавшись, умирали звезды. Слышался звук неблизкого боя, но он подходил к поселку. На скорости по дороге шумно промчался автобус – шахтеры ехали на смену. Бой затих на несколько минут, и только безмолвные вспышки с неба, врываясь в окно, подсвечивали синеватым зеркало в раздвижном шкафу, стоящем напротив кровати, цветы в горшках на подоконнике, заставляя их пульсировать и мерцать, фотографию мужа на стене, лицо которого, посинев от вспышек, дергалось, озарялось и гасло. Мария села на кровати и тяжело дышала. Со стороны шахты смерчем вжихнул автобус – другая смена шахтеров возвращалась домой.

Свистнуло и жахнуло. Сразу разлилась тишина и звезды перестали гаснуть. Зеркало шкафа отражало темную тень Марии. Дома стояли тихие, жильцы их спустились в подвалы. Мария нащупала ногами тапки. Приблизилась к окну. Поблескивали ленты наклеенного крест-накрест скотча. Мария задернула до конца занавеску, пошла вперевалку на кухню, тяжело открыла крышку погреба, спустилась на две ступени по деревянной лестнице и прикрыла крышку, положив ее себе на спину, будто верхнюю часть гроба.

Она провела рукой в темноте, собрав пальцами лохматую пыль и паутину с банок со старыми соленьями и вареньем. Села на холодный пол. Банки плясали на полках от волн, идущих сверху, крепко вздрагивали и звенели. Одна треснула у нее за спиной, запахло огуречным рассолом, семейными вечерами на желтой кухне, жареной картошкой на сковороде, еще – тонко-тонко – водкой и рукой мужа, от которой потягивало углем, а запах угля, въевшегося в мужскую толстую кожу, Мария знала лучше всего.

Хлобыстнуло. Мария заплакала. Перестала. Сильно захотелось ей просто быть живой. Когда хлобыстнуло еще раз и ее лицо, руки и живот засыпало густо пылью, она стала похожа на одну из банок, в которой дозревает, как огурец в рассоле, плод мужского пола. Мария улыбнулась виновато в темноту, которая держала непроницаемую пятерню на ее лице, и ей почему-то показалось, что через бетон и кирпичные стены, поднятые руками ее мужа, она видит небо и всю жизнь – с изнанки.

 

Рано утром, когда в окна только начал заходить пронзительный свет, Мария прошла по дому, придирчиво осматривая стены. В доме все было цело, и скотч удержал стекло в каждом окне. Она вышла во двор и прошла вокруг дома, проводя грязными ладонями по его углам. Принесла из дома старые тряпки и перевязала сломанную тонкую сливу, которая первый раз в этом году должна была дать урожай. Нашла в земле холодный железный осколок и брезгливо бросила в сторону – через забор.

Было тихо, как будто люди еще отсыпались в подвалах. Только звенели по-летнему весело насекомые, которые родились утром, когда бой уже был закончен, и не собирались жить дольше полудня. Мария зашла в огород и оборвала желтые листья с молодых огурцов. На их плотных стеблях, припавших к земле, скрючивались мелкие первые плоды.

Мария вернулась в дом, помылась холодной водой, хорошенько натерла грубой мочалкой, черной от пыли, живот. Собрала две сумки и поставила их возле порога. Вышла из дома. Поспешила в сторону озера, пока не встала Любка и не задержала разговором о ночи. Спешила, прижимая к боку блестящую дамскую сумку под Шанель. Роса с травы затекала под пальцы ног. Солнце уже положило теплую ладонь ей на затылок и собиралось еще раскаляться. Возле матраца из-за камышей на Марию пахнуло той же рыбиной, ее затошнило, она собрала из горла комок сладковатой слюны, покатала его на языке и выплюнула в камыши.

На другой стороне озера она увидела Пашку и его старую мать Галину. Вернее, услышала их громкий злой разговор.

– Доброго утречка! – дернулась Галина, поворачивая к Марии горбатый нос.

– Очень доброе, добрее не бывает, – сплюнул в сторону дома Пашка.

Он кусал тонкие губы, которые сводило вкривь под костистым, таким же, как у матери, горбатым носом. Он матерился, сжимая кулаки, сыпал дурными словами себе под ноги и поплевывал туда же, будто присыпая слова перцем.

– Кухню нам разворотило, – скуксилась Галина.

– О-ой, – протяжно выдохнула Мария и виновато улыбнулась.

– Мы в подвале сидели, а эта ж гадина, мина сто двадцатая, через стенку прилетела, а мы ж только новые обои поклеили, – зло говорила бабка. – Чтобы им всем сраки разорвало.

– Хочешь зайти посмотреть? – спросил Пашка, бешено водя глазами. – Зайди. – Он потянул ее за руку, задев локтем живот.

Мария отступила. Пашкины деревянные пальцы тянули ее запястье, дергали. Сам он дрожал, будто в сильном похмелье. Мария вырвала руку, Пашка отступил, заплакал.

– Строили, строили, всю жизнь строили – и на! – басил Пашка. – Всю жизнь, вот этими вот руками. – Пашка потряс руками. – А теперь снова жить негде. Дома – нет. Как будто и не жил. Как будто и не наживал.

– Сын, – строго сказала мать, – до зимы стену поднимем.

– Да, поднимем, как же, на какие шиши?! Суки проклятые! Как будто и не жил! – Пашка пошел в дом, скуля и заедая голосом в плаче, как несмазанный, богом забытый флюгер, поддетый ураганом. Он как будто хотел разбудить весь поселок, чтобы все поскорее узнали о его беде.

Почернели ноги Марии от пыли до самых колен, когда она дошла до неблизкого кладбища. Среди могил резвились птицы. Было слышно, как они крыльями в остром низком и коротком полете срезали воздух. Мария встала у ворот. Из будки на нее глазел охранник в голубой форменной одежде, но поленился выйти и не спросил ничего. Она пошла мимо него и по дорожке, а солнце, спрятанное за кронами высоких деревьев, наконец сняло раскаленную пятерню с ее затылка.

Пройдя под рябинами, держащими прошлогодние засохшие плоды вперемешку с молодыми, зелеными, Мария встала, решив, что заблудилась. Квадрат земли перед могилой мужа, стоявший пустым, когда она приходила сюда в последний раз, теперь весь был занят свежими буграми могил.

– Ой! – Мария приложила влажную ладонь ко рту, вспомнив, что несколько месяцев назад на шахте взорвался газ и завалил насмерть пятнадцать шахтеров.

С фотографий памятников и крестов смотрели только мужские лица.

Мария бухнулась коленями в мужнин бугор. Поправила побитый дождями венок. Вынула из сумки желтый искусственный цветок. Пристроила его на могиле, воткнув пластмассовым стеблем в землю, пробуравленную муравьями, собралась говорить. Но подняла голову и смотрела через ветки на солнце, которое пока больше не трогало ее.

– Ну что, Вася, – сложив руки на животе, выдохнула она, показывая, что и говорить старается как на духу и ничего от мужа не прячет. – Сам видишь. – Мария шмыгнула, закрыла лицо руками, помотала головой, отняла руки и смотрела с любовью на фотографию мужа. – Не смотри ты так на меня, – ворковала она, сливаясь с голосами птичьих пар в траве. – Не шла я к тебе, Вася, долго, не хотела, чтоб видел. – Она убрала руки с живота и опустила голову. – Но всяко в жизни бывает, а я перед тобой невиноватая. Нежеланный он, – заговорила она, подняв подбородок, будто хотела, чтобы шелест травы и ветерок, обычный для кладбищ, донесли слова до мужа, но миновали живот. – А теперь срок подходит, решила я к Людке ехать. Не знаю, когда снова нам повидаться возможность такая с тобой еще будет. Когда приду к тебе снова? Перед Людкой встану на колени, как перед тобой стою, и скажу: «Доця, прости…» Родится этот, Васькой назову и отчество твое дам. Вернемся когда, – деловито продолжила она, будто слово за слово собирала мужу обед в термоске на смену, – скажу – внук это мой, Васька, Людкин сын. Позора тебе, Вася, через меня не будет. Я ж, Вася, думала, опухоль у меня, а врачи в больнице сказали – плод это. Плод, – ясней проговорила Мария, – мужского пола. А зачем он родится – сама не знаю. Вон видишь, сколько их мрет – то шахтеров, то ополченцев. Все места в могилах уже заняты.

Говоря, Мария ласково трогала пальцами лепестки искусственного цветка, мягко поглядывая на мужа. Улыбалась ему, подставляла лицо, словно тот мог протянуть руку и погладить ее по взъерошенным волосам, где краска, закрасившая седые места, отливала морковным.

Мария попятилась на коленях, кряхтя, повернулась. Размашисто перекрестилась и, сложив на животе руки, завыла, раскачиваясь, заглядывая в мужские черно-белые лица, окружавшие ее.

– Ай, бедные вы мои, бедные, – заскулила она. – Мужички вы мои бедные. Родные мои, хорошие, бедные мужички.

 

Мария проснулась от осторожного толчка в живот. Отодвинула синюю штору маршрутного такси, только-только покинувшего Донецк и направлявшегося через блокпосты, через границу на ту – украинскую – сторону. Плод мягко ощупывал ногой стенку ее большого живота, будто искал места, куда бы пометче пнуть, чтоб дать матери знать – он живой.

– Сын, – разулыбалась Мария и положила тяжелую от работы руку на живот. – Мужичок. Пусть живет Василий Васильевич. Война закончится. А землю-то нашу тогда кому заново строить?

От этих простых слов, сказанных самой себе, в ее горле собрались слезы. Поумневшими, глубокими и ласковыми глазами Мария смотрела на терриконы, остающиеся позади, на желтые головки подсолнухов, боязливо поднимающиеся в синее степное небо. Мария стала большой и обнимала терриконы, заскакивающие в подмышку, гладила развеликанившимися ладонями поля с подсолнухами, лежала в степи Донбасса на спине, животом касаясь того белого облака, и обхватывала землю всю – руками, качала, как мать качает младенца. Она наплакалась и успокоилась, откинувшись головой на спинку кресла, следила влажно за проносящейся степью и будто бы знала или собиралась узнать о жизни такое, чего другим знать не дано.

Снаряд прилетел неслышно. Мария не успела и глазом моргнуть. Только услышала, как тынькает, разбиваясь, стекло. Глаз так и остался неприкрытым и смотрел на остановившийся пейзаж зеленых посадок, примыкающих к республиканскому блокпосту. Пассажиры, крича и хлопая руками, как переполошенные птицы, выносились из отскочившей двери наружу. Спотыкались о сумки, поставленные в проходе. Еще через несколько минут в опустевший микроавтобус заскочили двое военных. Один, худощавый, с голубыми хищными глазами и впалой грудью, подошел к Марии первым и зычно выругался матом. Снял с ее вялого плеча сумку, задевая живот и нечаянно снимая с него тяжелую руку Марии.

– Чё живот у тетки такой большой? – спросил из-за спины второй.

– Много пива пила, – грубо ответил худощавый и закашлял. Он сунул сумку в руки товарищу. – На, беги к командиру, доложи – тетку убило. Сумку сначала вытри, она вся в мозгах. Родственникам быстрее сообщи, детям ее, мужу.

Он вышел следом, отхаркивая кашель из глубины тщедушной груди. Встал на обочине, напротив разбитого стекла, из которого торчал открытый череп Марии, и один глаз ее смотрел на него влажно, ласково. Заглядывал прямо в его голубой, отпечатывался вместе с половиной лица навсегда в его холодной матрице. Военный вынул сигарету, закурил. Закашлял от этого сильней. В его кашле слышался и стон, и плач. Он протянул руку и, аккуратно пронеся ее над открытым мозгом Марии, задернул занавеску, положив плотную синюю ткань ей на лицо, закрыв глаз, смотрящий на него не мигая, и уголок рта, приподнятый в виноватой улыбке. Солнце сверху припечатало занавеску еще и своей желтой пятерней. В траве счастливо зудели насекомые, не собиравшиеся доживать до вечера. С той стороны ногой бился в жизнь Василий Васильевич.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print