Метод Ламаза. Сергей Каспаров

Они случайно познакомились в холле больницы.
Ане было тридцать два. Муж-офицер, сын-первоклассник и дочь-
выпускница. Небольшой семейный бизнес. Третья беременность
протекала хорошо, однако после двух кесаревых Аня все же решила
проявить больше внимания к своему положению и пришла на
обследование. Она ожидала своей очереди, рассматривая людей и
откровенно скучая.
Ире недавно исполнилось двадцать три. Девушка работала в
магазинчике восточных товаров, много читала и любила музыку. Она
пыталась читать книгу, но ей быстро это надоело. Она медленно окинула
взглядом приемный покой, пока ее печальные глаза не остановились на
Ане. После произошедшего зрительного контакта девушка подошла к Ане
и, виновато улыбнувшись, спросила:
— Простите, пожалуйста, возле вас свободно?
— Да. – во взгляде Ани на мгновение мелькнула строгость. – Но на
консультацию все равно только по электронной очереди.
— Знаю. – Ира помахала талончиком.
Аня тоже показала свой и немного подвинулась в сторону,
приглашая девушку присесть.
Социальные приличия были соблюдены, можно было и пообщаться,
чего Ане очень хотелось. Ее муж много общался на работе (которую,
кстати, нашла она) и уставал от этого. Еще некоторое время назад она
учила его допустимым в обществе шуткам, стараясь искоренить его
плоское чувство юмора. Теперь же он вдруг рассказывает ей какими
утомительными могут быть деловые встречи и жаловался, что «хочет
просто побыть в тишине». Аню это раздражало, но она дала себе обещание
не нервничать во время беременности. Поэтому она переносила тягостное
квартирное молчание с достоинством стоика, находя себе общество в лице
многочисленных исторических романов, в которых мужчины молчат
лишь когда не смеют высказать свои чувства к главной героине.
Чувствовала ли она себя в заточении? Пожалуй. В любом случае она была
рада собеседнице.
Очереди в больнице обычно тихие, но Ира и Аня смогли
разговориться. Они обсудили погоду и домашних животных, современное
образование и последние фильмы. Однако очень скоро они вышли на
тему, о которой на самом деле хочется говорить в очередях больничных
учреждений. Болезни. Патологии. Уродства природы и врачебные
ошибки.
— Я сама из Львова. – сказала Аня. – У нас принято очень красиво
отмечать католическое Рождество. С Марией я познакомилась, когда
лежала на сохранении с первой беременностью.
Разум
Когда-нибудь я запишу все истории, которые слышала в роддоме в
виде сборника. Но издавать его было бы нельзя. Расхотеть иметь детей
очень легко – достаточно послушать, о чем рассказывают друг другу
беременные в палатах.
Мария была убежденной католичкой. Знаете, каково это?
Представьте себе, например, пятницы – дни подготовки к исповеди. Эти
дни проходят в посте и молитве. Кроме этого, необходим листок бумаги –
с ним садитесь за стол и вспоминаете свои грехи, сверяясь с «Законом
Божьим». Выписываете синей авторучкой все, что хотел бы услышать от
вас Господь – мастурбировали ли вы с момента последней исповеди и,
если да, то сколько раз и о ком ты при этом думали. Если просто
удовлетворяли себя – меньший грех, если же думали о каком-то
популярном актере, то смело записывайте себе грех гордыни. Мария
всегда прилежно записывала, сколько раз врала матери или не удержалась
в пост от чего-нибудь запретного. Ее рука писала грехи почти
автоматически, сознание натренировано и услужливо подсказывало
срамные эпизоды. Псалмы и исповедальни. Пост и молитва.
Родилась Мария в деревне, где и жила с родителями, километрах в
двадцати от Львова – месте глухом и темном. Жители деревни гордились
своим отделением почты и старинной церковью, в которой когда-то была
выставлена чудотворная икона Богородицы и кто-то даже был исцелен.
Икону увезли, но ореол священности места остался жить в сердцах и
памяти, а церковь стала считаться местом особенным, и даже обрела
некую ценность для паломничества бабушек из соседних поселений.
Придавать излишек смысла чему-то простому и незатейливому – таким
был талант жителей областных деревень.
Эту черту унаследовала и Мария. Ее заветной мечтой было стать
английским филологом и учить детей. Она прилежно и старательно
занималась в школе, стремясь к тому, чего отчаянно хотела деревенская
молодежь – поступить во Львовский университет на бюджет. Это был
счастливый билет в городскую жизнь интересных и красивых людей —
развлечения, клубы, свобода от родителей. Лишь изредка поступление
было хоть как-то связано с желанием обрести профессию, однако Мария
была уверена в том, что хочет учиться. Ей даже удалось уговорить
родителей оплатить подготовительные курсы при университете и дважды
в неделю она приезжала во Львов, наслаждаясь его атмосферой, а также
собственной активностью и самостоятельностью. На курсах было
интересно, материал усваивался и уверенность в том, что совсем скоро она
станет полноценной студенткой филфака росла с каждым днем.
Она подружилась с другими абитуриентами и очень гордилась своим
новым кругом общения, в котором были городские жители. Мария
увлеченно слушала про их жизнь, запоминая названия кофеен и
магазинов, расположение улиц и площадей. Она записывала названия
упомянутых ребятами музыкальных групп, чтобы потом их послушать,
перенимала жесты, повадки, сленговые словечки. С каждой поездкой
девушка чувствовала, как облагораживается, становится более
изысканной и утонченной. Возвращаясь в электричке домой, она
испытывала чувство стыда за то, кем является на самом деле –
деревенской девушкой, которая лишь притворяется кем-то большим, кем-
то другим. Ей безумно хотелось перестать каяться в своих желаниях и
наконец быть увиденной кем-то, кто посмотрит на нее новую, другую,
осведомленную и свежую.
Таким человеком стал Дима – один из немногих парней,
посещавших подготовительные курсы вместе с Марией. Обычный парень,
во всех смыслах усредненный – интеллект, интересы, член. Она
осознавала, что он – далеко не подарок небес и, возможно, она достойна и
хотела бы большего. Но он был рядом, из плоти и крови и он был уже, а
не где-то там, куда еще нужно дойти и неизвестно, сколько времени займет
дорога. Марии хотелось начать жить прямо сейчас, внутренне она
ощущала потребность в некой завершенности своего образа и поэтому
подталкивала себя. Дима был воспринят как не идеальный, но вполне
подходящий вариант для того, чтобы занять место в ее сердце и жизни,
после чего Мария сказала себе, что влюблена.
Если всматриваться в их отношения изнутри, можно было бы
отметить плавность и размеренность их развития. Неспешные поцелуи,
неловкие назначения свиданий. Однако для внешнего мира Мария
изменилась очень сильно. Ее походка стала более уверенной, плечи –
более широкими. Она выработала в себе привычку ходить с высоко
поднятой головой и рассматривать небо – как человек, поднявшийся
выше повседневной суеты, способный увидеть красоту бытия. Небо было
скучным и серым, но Мария снова и снова поднимала голову вверх,
убеждая себя, что видит гораздо больше окружающих. Отношения с
молодым человеком, успешная учеба и предчувствие жизни в большом
городе придавали ей почти мистическое ощущение собственной
исключительности и понимания жизни. Деревенские подруги стали
вызывать у нее слегка презрительную усмешку с большой долей
сочувствия, а на уроках она позволяла себе вести с учителями разговоры о
«взрослой жизни», а не о теме урока.
Церковь все больше становилась для нее местом формальным, куда
она ходила как на математику – без желания и сознательного присутствия,
но без прогулов, которые чреваты последствиями. Она не потеряла веры в
Бога, скорее он сейчас ей мешал. Мать очень просила ее пойти на исповедь
и причаститься перед выпускными экзаменами, чтобы Господь помог, но
Мария не пошла. Она сослалась на усталость и необходимость готовиться,
но правда была в другом — в мае их отношения с Димой дошли до той
степени близости, которая позволила ей считать себя женщиной. И ей не
хотелось рассказывать это Богу – он лишь все испортил бы своим вечным
бормотанием про недостойное поведение и греховность. Она видела себя
прекрасной, и не хотела слышать упреков в том, что немножко ускорила
то, что и так произойдет. Телесная близость до брака грешна, но, может
она грешна лишь в том случае, если брак в итоге не состоится? В том, что
Дима станет ее законным мужем у Марии не было никаких сомнений.
Вступительный экзамен на филологию она сдала неплохо, но
бюджетных мест оказалось мало, и она не прошла. С ее результатом она
смогла поступить на специальность под названием «этномузыкология».
Направление было малопрестижным, специалисты после выпуска в
лучшем случае становились школьными учителями ИЗО, остальные
уходили в торговлю. Можно было бы попробовать в следующем году, но
Мария не могла столько ждать начала своей жизни. Поэтому она с
гордостью рассказывала всем знакомым, что будет «эт-но-му-зы-ко-ло-
гом» — она выговаривала по слогам, будто объясняя слабоумным, пытаясь
донести до них всю элитарность и значимость своей будущей профессии.
Родителям она сказала, что это даже лучше, чем английская филология,
что она безумно рада и видит много перспектив и возможностей. Отец
сказал, что для девушки учеба – не главное. Мать ответила, что значит так
рассудил Бог. Перед сном Мария убрала учебники английского на
дальнюю полку шкафа и тихонько оплакала свою погибшую мечту.
Лето прошло слишком быстро, унося с собой остатки беззаботности
и прежней картины себя. И вот она уже с чемоданами и свертками,
бесчисленным количеством свертков, заполонивших собою всю
электричку, весь вагон, стоит на перроне и ее мать плачет, говорит и вновь
плачет, и сама Мария безудержно рыдает, задыхаясь от любви, страха и
неуверенности перед будущим, к которому так долго и отчаянно шла,
наступая на старые ценности. Поезд трогается и уносит ее слишком
быстро, но не быстрее самого течения жизни – захватывающего,
сбивающего с ног мощным цунами, уносящего слишком крутым течением.
Львов – точно не самый большой город мира, но для Марии он оказался
штормом, резко настигшим после полного штиля. А у нее не оказалось ни
компаса, ни карт, ни навигации. Она потерялась в тех самых названиях
кофеен и улиц, которые так усердно запоминала. Заблудилась в ценностях
прошлого и настоящего. И ей бы разобраться в этом и снова найти себя, и
может все было бы хорошо. Но в конце сентября она уже не могла себе
врать, как ни старалась — месячных не было уже четыре месяца.
Свадьбу, конечно же, пришлось форсировать. Семья Марии устроила
Диме серьезный разговор, хотя парень и без того был настроен жениться.
Отгуляли громко и помпезно, как это и принято в украинской деревне –
была зарезана свинья, собраны все родственники, которые выпили все,
что горело у хозяев и все, что гости с опытом посещения свадеб привезли
на всякий случай с собой. Пить так пить – Мария замуж выходит, какова
девка уже! Школу с медалью закончила, в университет поступила, еще и
мужа нашла – не дочь, а сокровище! За родителей поднимали тосты,
молодым желали полноты жизни, потом были танцы, тамада, музыка
играла так громко, что заглушила все сигналы и послания от души. Танцуя
в белоснежной фате, она внутренне оглохла и потеряла саму себя на этой
свадьбе, с этим мужчиной, с этой будущей жизнью.
В университете ей легко и без лишних вопросов дали академотпуск –
справки о беременности было достаточно. Родители Димы помогли им с
квартирой и Мария, совершенно внезапно для себя, оказалась замкнута со
своей беременностью – надолго и без альтернативных занятий. Лишь
несколько стен и переданные матерью книги о духовном воспитании
ребенка. Диме пришлось много работать, но ей вовсе не было его жаль.
Чистя на ужин картошку, она медленно приходила к мысли, что ей в
общем-то все равно, пусть хоть вообще домой не возвращается. Их
отношения развивались в период становления и прохождения важных
этапов развития – окончания школы, поступления, начала
самостоятельной жизни. Все это произошло так быстро, что не успело
внутренне прожиться. И теперь, когда она на долгие-долгие,
нескончаемые часы суток оставалась дома одна, к ней понемногу
приходило понимание, что она совершенно незнакома со своим мужей и
ее мнение о Диме основано только на том, каким милым был его голос,
когда он отвечал на подготовительных курсах. Внутренняя глухота спасала
ее от страха, и она стала культивировать ее. С каждым днем она все больше
усыпляла свою чувствительность изнуряющей домашней работой,
травила ее просмотром ток-шоу, обесценивала телефонными разговорами
с подругами, которым описывала, как красива осень в городе и как
радостно предвкушать материнство.
А оно не предвкушалось, не ожидалось, оно даже не сильно
интересовало ее. Все, что Мария видела в материнстве – это закрытые
двери в долгожданную жизнь и открытые окна для свежего воздуха,
нужного для беременной. Через эти окна она смотрела на мир, который
почему-то вновь проходил мимо нее, в который она не была включена,
словно снова в глухой деревне, и не сможет включиться еще очень долго –
ведь мать не уставала говорить о том, как важно кормление грудью
минимум до полутора лет, а потом еще до трех годиков от малыша лучше
не отходить, потому что «в этом возрасте мама нужна ему постоянно».
В ноябре, на седьмом месяце беременности, Мария легла на
сохранение. Я тогда была беременна своим первым, и мне было очень
волнительно и боязно. Из палаты увезли Майю, наконец разродившуюся
девочками-близняшками, и привезли Марию – угрюмую, замкнутую, ни
разу не улыбнувшуюся. Уплетая отвратительную больничную кашу, я
узнала от нее, что она восприняла это как заточение в заточении – она и
так перестала выходить в мир, а теперь ее официально от него отгородили.
«Тюрьма в тюрьме» — так она описывала свое сохранение. Я стала ее
доверительным и дружественным сокамерником. Так я узнала ее историю.
Я чувствовала, что девушка очень разочарована собой и собственной
жизнью и пыталась как-то ее подбодрить. Лежа на сохранении уже второй
месяц я хорошо знала родильное отделение – беременных, врачей,
персонал. Я стала охотно делиться этим с Марией. Также я старалась
раздобыть для нее то яблочко, то еще что-то вкусненькое. Расспрашивала
про мужа – в эти моменты ее глаза начинали светиться и впервые за
неделю Мария проявляла человеческие эмоции. Говорила, что очень
скучает по Диме, но я никогда до конца ей не верила. Зуб даю, она
тосковала по жизни, которую жила до замужества, скучала по своей мечте
стать английским филологом и разучить британский акцент. Я очень
усердно старалась отвлечь ее от созерцания собственного внутреннего
мрака, однако не очень успешно. То ли она так и не смогла услышать меня,
то ли мрак был слишком густым. Зато она с завидным рвением вернулась
к религии. Это было несложно, учитывая, насколько часто ее навещала
мать. Она говорила с дочерью тихо, а Мария много кивала – мне это
почему-то каждый раз напоминало исповедь. Тревожными глазами ее
мать подозрительно осматривала больничные стены, словно сканируя их
в поиске чего-то, что могло бы повредить ее дочери или внуку. Да, они уже
знали, что Мария носит в себе мальчика.
Пришла зима. В палате запахло апельсинами, принесенными
нашими мужьями. Я изнывала от скуки и безделья настолько, что готова
была лезть на стены. К счастью, моя беременность протекала хорошо и в
середине декабря Ольга Леонидовна, наблюдавшая меня акушер-
гинеколог, согласилась отпустить меня домой. Выдав мне строгие
наставления и инструкции, она строго-настрого запретила заниматься
какой-либо самодеятельностью и уточнять у нее каждый свой шаг. Я
пообещала все сделать как послушная девочка – Ольга Леонидовна была
врачом строгим и очень авторитетным.
Я прекрасно проводила время дома. Вырваться из роддома, пускай
всего лишь на две недели, было счастьем. Блеклые больничные стены
сменились яркими красками домов и деревьев, затхлый медицинский
запах – свежим дыханием предновогоднего снега. Моя квартира
показалась мне дворцом чудес – я уже и забыла, что бывает такое
количество интересных вещей и предметов! Две недели я наслаждалась
отсутствием докучающих соседок по палате и общением с мужем.
Перед Новым годом мне нужно было показаться Ольге Леонидовне,
чтобы она либо разрешила провести праздники дома, либо
порекомендовала вернуться на сохранение. В тот день я узнала, что
произошло с Марией, пока я была дома.
Католическое Рождество празднуется 25-го декабря. Второй по
значимости после Пасхи праздник отмечается всеми католиками.
Традиционно в этот день вся семья должна быть в сборе– так поступали
многие поколения, это обязательный ритуал. Отступить от него мыслимо
только семьям, не строго придерживающимся католической веры, но даже
в таких члены семей максимально стараются собраться вместе в
Рождество.
Семья Марии придерживалась канонов строго. К тому же ее мать за
несколько дней до праздника поскользнулась на льду, сильно повредив
спину — настолько, что даже не могла подняться с кровати и приготовить
рождественский семейный ужин. Она плакалась Марии по телефону, на
что девушка заверила ее, что обязательно приедет и все сама приготовит.
Девушка очень сочувствовала матери и понимала, насколько той важно,
чтобы Рождество в их семье состоялось. «Возможно ведь, что это
последний раз мы будем праздновать вот так. – говорила мать по
телефону. – Потом ты уже осядешь в городе и совсем про нас с отцом не
вспомнишь, постыдишься приехать». Мария смущенно ответила, что все
это глупости, и заверила маму, что они обязательно будут собираться
каждое Рождество у нее. После этого пошла к Ольге Леонидовне —
отпрашиваться домой. Врач категорически запретила ей уходить с
сохранения.
— Не дури. – голос человека, каждый день имевшего дело с
беременными женщинами на разных сроках звучал громко и четко. – Я
тебя не отпускаю. Как твой врач, я не вижу возможным никакие твои
перемещения кроме как в пределах палаты. Рождество отпразднуешь в
ней же.
— Я все равно уеду, Ольга Леонидовна. Моей маме нужна помощь.
— Мне плевать. – отрезала гинеколог. – И тебе, по-хорошему, тоже
должно быть. Ты на восьмом месяце и состояние не самое стабильное. Есть
много рисков – или ты думала ты тут просто так, что ли? К тому же деревня
твоя у черта на рогах, тебе даже добраться до больницы будет сложно
случись что. Ты остаешься.
— Я не останусь! – вскрикнула Мария, в которой неожиданно
проявилось какое-то детское упрямство. Она скандалила, кричала,
угрожала судом. Поездка домой стала для нее крестовым походом, в
который она вложила все свои обиды и разочарования. В утверждении
своего права свободного передвижения она как будто утверждала саму
себя, пыталась доказать себе и другим, что способна сама решать за себя и
свою жизнь.
Ее отпустила заведующая отделением. Она дала ей два дня и
заставила подписать бумаги об осведомленности о рисках и принятии
ответственности за возможные осложнения. Ольга Леонидовна назвала
заведующую идиоткой и так сильно ударила кулаком по столу, что потом
пришлось прикладывать лед. Она была в ярости, но все же подошла к
Марии и попыталась еще раз спокойно уговорить ее остаться. Но девушка
лишь победно улыбнулась, пожелала счастливого Рождества и уехала.
Дороги во Львовской области очень плохие, а Дима никак не мог
приноровиться к отцовской машине, на которой они ехали в деревню
Марии. Девочки в палате рассказывали, что парень нормально и водить-
то не умел, вроде как права были у него купленные. Шалил на дороге, вел
неровно, трясло сильно. Мол будто из-за этого у Марии воды и отошли.
Была ли в этом действительно вина мужа, или просто пришло время?
Возможно, мы пытались найти козла отпущения, которого можно было бы
зарезать и отдать Богу, попросив взамен отдать упущенные возможности.
Мальчик начал рождаться прямо в машине. Сначала Дима впал в
ступор глядя на то, как из его жены льется околоплодная жидкость прямо
на сиденье машины. Потом вжал педаль газа, видимо вообразив себя
героем какого-то крутого фильма, где в критической ситуации вы
доезжаете к месту спасения за несколько секунд. Но машина вконец
заупрямилась, и заглохла посреди дороги.
Мария кричала в схватках. Дима в панике метался от нее к сумке с
вещами, доставая полотенца, салфетки, воду. Снова и снова звонил в
скорую, как мантру слушая терпеливый голос, который уверял его, что
помощь уже выехала и нужно ждать. Потом оба их телефона отключились
из-за сильного холода.
Теряя сознание, Мария шептала молитвы. Потом вдруг схватила
мужа за руку и сказала, чтобы он не забыл перерезать пуповину. После
этого она впала в бессознательное состояние.
Дима не нашел в их вещах ничего острого, поэтому он разбил тарелку
с салатом, которую они везли в качестве угощения. Осколком празднично
раскрашенной керамики он резал пуповину – удивленный ее толщиной,
сражающийся с тошнотой от запаха горячей распахнутой плоти жены.
Позади него, из груды полотенец раздавался крик новорожденного, на
которого Дима до ужаса боялся взглянуть.
Прошла вечность и еще немного. Пуповина была перерезана, ладони
Димы искромсаны в мясо неровным осколком. Мария теряла кровь, а крик
ребенка становился все слабее.
Началась метель. За несколько часов по дороге не проехала ни одна
машина – Рождество ведь. Мигали аварийные огни, светили звезды, падал
снег.
Скорая смогла доехать к ним через четыре часа. Увозили тоже с
большим трудом – метель была очень сильной, замело дороги, до города
было далеко. По пути в больницу Мария пришла в сознание и спросила,
почему ее ребенка не откачивают. Ей сказали, что мальчик умер из-за
сильного обморожения. Мария начала кричать, и кричала бы долго, если
бы ей не вкололи успокоительное.
Дальнейшая ее судьба была нам неизвестна. Истории беременных
заканчиваются в момент рождения ребенка, дальнейшее – уже начало
чьей-то биографии, не очень-то интересной.
Но есть исключения.
Тело
После первых родов мне сделали стерилизацию по медицинским
показаниям, которые были предельно ясны: следующая беременность
приведет либо к моей смерти, либо к смерти ребенка. Таков был вывод
консилиума, состоящего из уважаемых и признанных врачей. Я всегда
доверяла медикам, поэтому не стала возражать и отказываться.
Доверилась специалистам и не роптала на небо за несправедливость. Я
только что стала мамой замечательной и здоровой малышки, мне было за
что благодарить судьбу. Если больше детей у меня не будет – я была готова
принять это без отчаяния.
Через семь лет я вновь удостоилась консилиума. Девять врачей,
включая двух профессоров медицины, тщательнейшим образом изучали
мои анализы, расспрашивали о подробностях сексуальной жизни,
питания, особых привычек, семейной истории. Даже просто касались
моего живота, будто это прикосновение могло пролить свет на то, как мне
удалось забеременеть с перевязанными и непроходимыми маточными
трубами. Они насторожено смотрели на меня, в их лицах читалась почти
обида — будто я каким-то образом обвела их вокруг пальца и поставила в
совершенно непонятное положение.
— Вы не можете быть беременны. – все повторял один из
профессоров. Я лишь пожимала плечами в ответ, наблюдая за медиками,
которые вдруг показались мне смешными и нелепыми в своем удивлении.
Лично я почему-то не чувствовала, что со мной произошло что-то
невероятное, хотя мозгом понимала насколько это все необычно. Я
никогда не верила в бога, но мое мистическое мышление вполне
допускало мысль о том, что я просто должна была стать матерью еще раз.
И такое объяснение было вполне достаточным для меня.
Меня назвали «медицинским чудом» и порекомендовали сделать
аборт, так как риск летального исхода при беременности никуда не делся.
Я отказалась и была тверда в своем решении. Было много попыток
уговорить меня, напугать, воззвать к совести. Муж сказал, что я –
безответственная сука, которой плевать на свою семью. Он даже привел ко
мне дочь, которая рыдала у меня в ногах, умоляя: «Мама, не рожай!
Пожалуйста! Я не хочу, чтобы ты умерла!». Я пропускала весь этот
фоновый шум, не слушая. Во мне был подарок от самой жизни —
невероятный живой комочек, который не должен был появиться в мире.
Но ему это удалось – вот, что самое важное. И кто я такая, чтобы перечить
этому?
Вскоре все успокоились, интерес ко мне снизился до уровня обычной
среднестатистической беременной, что ознаменовалось переводом меня в
общую палату. Там я и пробыла до самого момента родов. Как женщина с
второй беременностью, я пользовалась авторитетом и много делилась
опытом со своими соседками – две девушки ожидали первенцев. Моя
слава как «медицинского чуда» облетела все родильное отделение, и
многие приходили просто поглазеть на меня. Наша палата стала местом
обсуждения всяких медицинских феноменов и необъяснимостей. Одна из
женщин рассказала нам о своей подруге Иванне, которая пришла сделать
плановое УЗИ на 22 неделе.
На этом сроке, помимо всего прочего, уже можно с точностью узнать
пол ребенка. Эта возможность приводила Иванну в восторг, как и все,
связанное с ее положением. Это была первая беременность и Иванна была
самой счастливой беременной в мире. Ее живо интересовали все
обследования и процедуры. Она с интересом слушала весь персонал
больницы – от своего акушера до медсестер. Беременность переживалась
ею как увлекательное путешествие с множеством развлечений. Она
наслаждалась своим особенным состоянием, с любовью гладила себя по
растущему животику и искала фотографа, который сделает для нее
фотосессию.
В день обследования она нарядилась в красный сарафан и впорхнула
в кабинет УЗИ как экзотическая яркая птичка. Девушка много смеялась и
расспрашивала врача о всякой счастливой ерунде. Видел ли он сиамских
близнецов? Бывает ли так, что плод моргает? Правда ли, что опытный
УЗИ-специалист может определить пол на 13-й неделе?
Врач был совсем молодым и все еще способным увидеть в пациентке
не только объект для исследования ультразвуком, но и привлекательную
молодую девушку. Он с улыбкой отвечал на вопросы Иванны, нанося гель
на ее живот и настраивая аппарат. Монитор ожил, а врач начал умело
водить аппаратом по животу, обследуя маленькую жизнь внутри.
— У вас мальчик. – объявил он, широко улыбаясь.
Иванна охнула и закрыла лицо ладошками. Ее глаза были влажными
от счастья. Она хотела попросить у врача салфетку, чтобы промокнуть
слезы, но выражение его лица заставило ее остановиться. Улыбка сошла с
его лица, сменившись поначалу недоумением, а затем – страхом.
Вчерашний интерн растерянно смотрел в монитор, видя там что-то
неправильное.
— Все-таки девочка? – Иванна попыталась разрядить обстановку, но
голос выдавал ее волнение. – Если вы ошиблись, то я никому не скажу. Не
волнуйтесь вы так.
Врач непонимающе посмотрел на нее и сделал то, чего точно не
должен был делать. Он сказал ей, что именно увидел в глубинах монитора.
— У плода нет мозга. – произнес он как-то надломлено.
Иванна вдруг резко ощутила холод контактного геля на животе.
— Что значит – нет мозга? – тихо спросила она. – Как его может не
быть?
Врач не ответил. Увиденное так глубоко его потрясло, что он почти
не обращал внимания на Иванну, которая вдруг ощутила себя объектом
какого-то идиотского розыгрыша, какой-то ненормальной шутки. Именно
так, над ней просто подшутили! Она захотела уйти, но врач попросил ее
остаться, пока он позовет своего коллегу.
Целых три специалиста по ультразвуковой диагностике
подтвердили, что у обследуемого плода черепная коробка полая, без
признаков в ней мозгового вещества. Иванне порекомендовали делать
аборт. На таком позднем сроке он может нанести определенный вред,
говорили они, но шансы забеременеть после этого все же достаточно
высоки. Как оказалось, даже на 22-й неделе существуют способы извлечь
из себя ребенка – стимуляция искусственных родов, малое кесарево
сечение. Также плод можно убить солевым раствором, но случается так,
что плод умирает не сразу и некоторое время агонизирует в оглушающей
его боли, которую он уже чувствует и осознает. Впрочем, плод без мозга
вряд ли вообще когда-либо почувствует.
Иванна тряслась от ужаса и отрицательно мотала головой. Ее лицо
было перемазано растекшимся макияжем, платье помялось.
— Поймите, может сейчас это сложно для осознания, но так будет
лучше. Это единственное, что вы сейчас можете сделать. Вы же не хотите
рожать урода?
Вопрос аборта был ясен для всех, кроме Иванны. Утирая нос рукавом
платья она прошептала:
— Я буду рожать.
Никто ее не понял. Она не получила поддержки ни от одного врача.
Родственники говорили о ней стыдливо, а при посещении почти не
скрывали отвращения при взгляде на ее живот. Она вошла в кабинет УЗИ
счастливой беременной девченкой, а вышла матерью чудовища, Гидрой,
Химерой, Ехидной, не позволяющей убить отвратительную тварь, но
желавшей породить ее в мир.
Невозможно сказать, откуда в ней взялось столько сил и как она
выдержала такое чудовищное давление. Но она родила. Естественные
роды без осложнений, вес три девятьсот, мальчик. Совершенно здоровый
и полноценный мальчик.
Врачи разводили руками. Никто так и не смог внятно объяснить, как
несколько разных специалистов могли так ошибиться при расшифровке
УЗИ. Медицина – наука не точная, отвечали они. Иванна стала
медицинским чудом, а также снискала славу героини. Женщины,
отстоявшей своего ребенка. Почувствовавшей самим нутром, что все с ним
хорошо, какими бы убедительными не были доказательства обратного.
Только сама Иванна не слышала всего этого. Когда ей принесли
ребенка, ее выстраданного здорового мальчика, она не взяла его.
— Уберите это от меня. – сказала она с отвращением. – Оно воняет.
Она так ни разу к нему и не прикоснулась. У нее были галлюцинации
– она говорила, что у «этого» глаза выедены червями, а из его ротика несет
гнилой рыбой. Врачи признали ее опасной для ребенка, после чего Иванна
была переведена в психиатрическое отделение с диагнозом
«послеродовой психоз». Сплетницы-медсестры говорили, что после курса
препаратов ей стало лучше, она даже вновь стала улыбаться. Ходили
слухи, что вскоре она снова забеременела. Все версии сходились в одном —
Иванна ни разу не выразила ни малейшего интереса к судьбе своего сына.
Дыхание
Закончив историю, Аня перевела дыхание и улыбнулась своей
случайной слушательнице. Ира меланхолично теребила кисточку на
рукаве свитера и смотрела в пол. Нельзя было с уверенностью сказать,
слушала ли она вообще.
— С тобой все в порядке? – обеспокоенно спросила Аня. – Прости, я
слишком увлеклась с историями.
Ира подняла голову и попробовала улыбнуться, но через секунду
улыбка как будто сломалась и исчезла. В глазах ее переливалась холодной
океанской водой невыразимая печаль. Аня наклонилась ближе и
прикоснулась к Ириной руке. Девушка высвободила руку, но тут же
поспешно сказала:
— Прости. Я не хотела, чтобы это выглядело грубо. Просто я не люблю,
когда меня касаются.
Несколько минут они молчали. Ира тяжело дышала и теребила
кисточку свитера так яростно, что выпадали отдельные нитки. Аня
молчала и терпеливо ждала, когда девушка заговорит.
Наконец Ира выдохнула и сказала неожиданно спокойным и
собранным голосом:
— Я тоже знаю одну историю – о девушке, с которой никогда ничего
не случалось, а потом случилось сразу все.
Она родилась в семье музыканта и журналистки, что могло бы
значить насыщенное и интересное детство, но все вышло иначе. Ее мать
очень любила ее отца и его музыку, но однажды проснувшись она поняла,
что больше не хочет слушать эти песни. Она почти ничего не объяснила и
просто ушла, оставив раненного мужа и маленькую дочь позади. После ее
ухода отец сильно сдал – начал пить, редко писал песни, еще реже
выступал. Самым теплым воспоминанием детства был огромный отец,
нежно перебирающий струны старой верной гитары и поющий для нее
тихую колыбельную. Повзрослев, она узнала, что песня эта о влюбленном,
который хочет покончить с собой для того, чтобы присоединится к своей
рано ушедшей возлюбленной.
Боясь, что отец покончит с собой, она старалась проводить дома
максимально много времени. Говорила, что ей не интересны ребята в
школе, гулять она не любит, лучше дома книгу почитать. А сама лишь
проигрывала в голове варианты того, что именно может ждать ее после
возвращения домой. Отец-утопленник. Наглотавшийся снотворного.
Папа-висельник. У нее были сценарии спасения для каждого из
возможных способов уйти из жизни, а убила его именно она. Однажды они
с отцом ходили на день рождения бабушки, и там она с непривычки
выпила слишком много. По дороге домой она, подстегиваемая алкоголем,
высказала ему, что ее жизнь состоит из одного лишь него. Что она была бы
гораздо счастливее, будь у нее возможность проживать полную жизнь, а
не удерживать его от суицида.
Проснувшись со своим первым в жизни похмельем, она увидела отца
плачущим.
— Я никогда не хотел убить себя. – сказал он. – Я бы никогда не ушел
от тебя. Так поступила твоя мать, но не я. Но это ужасно, что ты столько
лет… не жила…
Она тысячу раз попросила прощения, и он тысячу раз простил ее. Но
осознание, что он был чудовищем для дочери на протяжении стольких лет
уничтожило его. Любимая женщина ушла от него, а через несколько лет
ее дочь довершила начатое, потушив остатки света в нем навсегда. Через
год его хватил удар. Бабушка забрала его к себе, чтобы заботиться о сыне,
который много лет назад ушел из ее дома с гитарой за плечами, а сейчас
вернулся израненным инвалидом, дважды преданным любовью.
Девушка осталась жить в отцовской квартире. Она так сильно
привыкла сразу в нее возвращаться, что не могла представить, чем
займется за ее пределами. Она днями напролет читала, наигрывала
простые мелодии на гитаре, возвращаясь мыслями в детство, к отцовскому
теплому свитеру и его колыбельным.
Когда бабушка перестала высылать ей деньги, она устроилась
кассиром в ближайший минимаркет. Монотонная работа днем, тишина
квартиры вечером – день за днем, месяц за месяцем. Так она прожила два
года. Ей было двадцать два, когда она познакомилась с Яном.
Он был соседом и постоянно делал покупки в том же ближайшем
минимаркете. Скорее всего они видели друг друга сотни раз, но в один
вечер он почему-то спросил, как ее зовут. Она молча показала на бейджик
с именем на своей форме. Он улыбнулся:
— Меня зовут Ян. Если сможешь назвать мои любимые сорта пива и
сигарет, то в следующий раз я принесу тебе цветы.
— Ты не пьешь пиво. – ответила девушка, не задумавшись. – Ты
покупаешь яблочный сидр. Куришь Кэмэл. Раз в месяц покупаешь пачку
презервативов.
Ян расхохотался так громко, что даже ее плотный кокон дал
трещину. Он сдержал слово и пришел на следующий день с букетом
ирисов. Эти цветы показались ей такими прекрасными, что она
расплакалась прямо на кассе. Девушка так давно не общалась с людьми,
что нескольких цветов и улыбки оказалось достаточно, чтобы перевернуть
ее жизнь.
Он стал встречать ее после смены и провожать домой. А так как ее
дом находился в трех минутах от минимаркета, то они стали изобретать
сложные маршруты, по которым наматывали круги и каждый раз
загадывали себе заблудиться так, чтобы дорога домой заняла все
возможное в мире время, и дом не нашелся вовек, а значит и прощаться
бы никогда не пришлось.
Когда на улице стало слишком холодно для прогулок Ян спросил ее,
хочет ли она жить с ним. Она ответила согласием, если только там не будет
этих, для которых он покупал презервативы раз в месяц. Он обнял ее и
пообещал, что в его жилище будет только она. Тем же вечером девушка
переступила порог его квартиры. Интуиция сразу стала сигнализировать о
чем-то, и будь у девушки больше социального опыта, она безошибочно
смогла бы распознать сигнал опасности. Но она поняла все лишь когда он
провел ее в дальнюю комнату. Полностью устеленную толстым слоем
полиэтилена.
Ян приковал ее наручниками к батарее и ежедневно насиловал –
всегда в презервативе. Иногда его посещало плохое настроение, и он бил
ее ногами. Кричал, что она должна понимать, что к чему. Что она
заслужила это. Он называл ее другим именем, а в особо тяжелые дни
садился рядом с ней возле батареи и плакал. Таких моментов девушка
боялась больше всего – глаза насильника становились грустными как у
расстроенного ребенка. Страх приходил оттого, что внутренне хотелось
пожалеть его.
В моменты покоя она обреченно думала о том, что Ян не собирается
в ближайшее время ее убивать. Скорее всего это случится нескоро. Может
быть через несколько лет. В любом случае искать ее некому, и он точно это
знает. Больше всего она страдала без своего кокона, который так успешно
отгораживал ее от мира и от эмоций. Сейчас уйти бы в себя, желательно
навсегда. Перед глазами у нее возникал образ отца, разбитого параличом,
ушедшего куда-то внутрь, где никто не сможет достать и ранить. Ночами
она напевала себе слова отцовской песни и наконец поняла ее.
Поначалу она не придала никакого значения тому, что ее начало
тошнить по утрам. Она посчитала, что скорее всего Ян отбил ей какой-то
важный орган и она умирает. Но она недолго радовалась этой мысли,
потому что поняла, что дело скорее в порвавшемся презервативе.
Когда Ян осознал, что произошло он впал в дикую ярость. Он кричал,
что она обманула его, провела. Он бил ее по лицу и спрашивал зачем ей
нужно было поступать с ним так. Он бил ее до потери сознания, а она
видела горящие животной ненавистью детские глаза и жалела его,
погружаясь в беспросветную тьму.
Когда сознание вернулось, девушка увидела, что Ян перенес ее в свою
комнату и приковал к своей кровати. В дальнем углу она увидела коробку
с детскими игрушками. И яркий пеленальный столик. «Он собирается
оставить его себе» — поняла она. И эта мысль стала тем, что спасло ее. Она
могла допустить что угодно по отношению к себе, но она не могла
позволить, чтобы человек родился в месте, подобном этому. Если какие-
то остатки кокона или забытья еще оставались в ней, то сейчас она
проснулась окончательно. Она изучала комнату и все присутствующие в
ней предметы, их расположение, вес, возможность дотянуться до них
различными частями тела. Запоминала привычки Яна, пыталась найти в
них системность и слабые места.
Ян перестал ее насиловать, но его ласка была страшнее насилия.
Теперь он каждый вечер ложился рядом и гладил ее по животу – очень
медленно, сильной рукой с немного шершавой кожей. Он целовал его, а
она старалась не кричать, когда ощущала на себе его дыхание.
Она была спасена случайностью. В квартире прорвало трубу, как раз
в то время, когда Яна не было дома. В дверь стали звонить соседи снизу,
которым затапливало потолок. Они вызвали полицию и МЧС. Ее увезли
на скорой задолго до того, как Ян был пойман, и она больше никогда не
увидела его. Лишь в своих кошмарах она видела как рожает нечто с его
лицом, с его детскими глазами, полными боли и ярости.
Ира поправила волосы и посмотрела на электронное табло очереди.
— Мне пора. – улыбнулась она. – Береги себя, Аня. Легких тебе родов.
Аня провела взглядом Иру, направляющуюся в абортарий. Ощутила
комок в горле и подступающие слезы. Но тут подошла ее очередь, и она
поспешила на консультацию по поводу сохранения своей третьей
беременности.

Москва, апрель 2018 г.

Иллюстрация Екатерины Твейтан

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print