Медовая неделя в октябре. Владимир Гоник

По ле­су шли двое. Был ко­нец ок­тября, листья уже об­ле­тели, пок­ры­ли зем­лю, го­лыми и проз­рачны­ми сто­яли осен­ние ро­щи; но оди­нокие стой­кие де­ревья го­рели жел­тым и крас­ным. Бы­ло яс­но и хо­лод­но.

Пя­тый час они шли друг за дру­гом по уз­кой тро­пин­ке, пок­ры­той листь­ями; лес при­гото­вил­ся к зи­ме—от­ре­шил­ся и зас­тыл. Бы­ло ти­хо.

Они нес­ли на пле­чах рюк­за­ки. К рюк­за­кам бы­ли при­вяза­ны свер­ну­тые спаль­ные меш­ки; у муж­чи­ны по­верх меш­ка ле­жала еще и па­лат­ка. На гру­ди у не­го ви­села ки­нока­мера, а де­вуш­ка нес­ла в ру­ке ве­дер­ко, и оно ти­хо пос­кри­пыва­ло в такт ша­гам.

Она шла, гля­дя под но­ги, лям­ки рюк­за­ка боль­но ре­зали пле­чи. Муж­чи­на лег­ко и ров­но нес груз и ша­гал сво­бод­но, как буд­то ис­пы­тывал удо­воль­ствие; за все вре­мя он ни ра­зу не обер­нулся.

«Он мог бы обер­нуть­ся и пос­мотреть, как я,— по­дума­ла де­вуш­ка.— Он не по­нима­ет, что кто-то мо­жет ус­та­вать».

Она под­ни­мала го­лову и смот­ре­ла в спи­ну че­лове­ка, ко­торо­го еще год на­зад не зна­ла.

Но­ги сколь­зи­ли и разъ­ез­жа­лись на влаж­ных листь­ях.

Они по­жени­лись де­сять дней на­зад, и ме­довый ме­сяц — две с тру­дом вык­ро­ен­ные не­дели — ре­шили про­вес­ти в по­ходе. И вот уже не­делю они шли с рюк­за­ками, но­чева­ли в па­лат­ке, го­тови­ли на кос­тре еду. Их ок­ру­жали пус­тынные осен­ние по­ля, гус­тые сос­но­вые бо­ры, го­лые ро­щи с ред­ки­ми вскри­ками пос­ледних жел­то-крас­ных де­ревь­ев и ти­шина — та от­ре­шен­ная, глу­бокая за­дум­чи­вость и оце­пене­ние, ко­торые ох­ва­тыва­ют рус­скую при­роду пе­ред на­чалом зи­мы.

С ут­ра они ве­село де­лали на ран­нем хо­лоде за­ряд­ку, ло­вили друг дру­га, бо­ролись, час­то це­лу­ясь и хо­хоча. Обес­си­лев от сме­ха, умы­вались ле­дяной во­дой, а по­том зав­тра­кали и шли даль­ше.

Все, что их ок­ру­жало — вы­сокая ди­кая за­мер­за­ющая тра­ва, свет­лые кап­ли, ви­сящие на чер­ных вет­ках, по­ля и бре­вен­ча­тые сру­бы,— все это им нра­вилось, и они все ста­рались за­пом­нить и унес­ти с со­бой.

По ве­черам они ужи­нали, по­тяги­вая хо­лод­ное ви­но, гре­лись, об­нявшись, у кос­тра, чи­тали в па­лат­ке при све­те фо­наря, заб­равшись в спаль­ные меш­ки,— каж­дый день и каж­дую ночь бы­ли толь­ко вдво­ем; они за­теря­лись в без­людье и ти­шине, ос­та­лись од­ни в це­лом ми­ре.

Сей­час они мол­ча шли по тро­пин­ке.

Они не зна­ли, ког­да и как это про­изош­ло. В то сос­то­яние пол­ной при­над­лежнос­ти друг дру­гу, в ко­тором они жи­ли все эти дни, в ко­тором, ка­залось, нет ни од­ной ще­ли, вдруг про­ник­ло что-то смут­ное и не­уло­вимое.

Вче­ра он пой­мал се­бя на том, что стал за­мечать, ка­кая она не­уме­лая хо­зяй­ка.

А се­год­ня ут­ром не хо­телось ид­ти даль­ше. Но все же вста­ли, спо­кой­но сде­лали за­ряд­ку — не бо­ролись, не це­лова­лись, по­зав­тра­кали и пош­ли. Вро­де ни­чего не из­ме­нилось.

Но то­мила их ти­шина и мо­нотон­ность до­роги.

Что-то глу­хое и не­доб­рое мол­ча­ливо вош­ло в них, ос­та­лось в гру­ди, во­роча­лось и пу­гало.

Они не ска­зали друг дру­гу ни­чего пло­хого — ни гла­зами, ни сло­вами, а вот ока­зались там, где воз­дух го­рес­тен и тя­жел.

«Мож­но бы­ло бы ид­ти по­быс­трее,—ду­мал Глеб.— Чу­дес­но бы­ло бы ид­ти сей­час с пар­ня­ми. Все идут на рав­ных — сколь­ко нуж­но, столь­ко прой­дут; все яс­но и прос­то, все сби­ты, при­тер­ты и по­нима­ют друг дру­га, как в хо­рошей фут­боль­ной ко­ман­де.

А на при­вале каж­дый зна­ет свое де­ло — дро­ва, кос­тер, во­да, па­лат­ка, и вот нас­ту­па­ют бла­жен­ные ми­нуты еды, и теп­ла, и… раз­го­воров: о спор­те, о жен­щи­нах, о по­лити­ке. Все, ко­нец… Ни­каких ша­таний по но­чам с друзь­ями, ни ору­щих муж­ских три­бун, ни пив­ных пос­ле. За­будь. При­говор окон­ча­тель­ный, об­жа­лова­нию не под­ле­жит».

Ша­ги за спи­ной слы­шались то ча­ще, то ре­же; иног­да они от­ста­вали, сти­хали, но по­том, спо­тыка­ясь, то­роп­ли­во нас­ти­гали его. Он по­чувс­тво­вал неп­ри­язнь к мо­лодой жен­щи­не, ко­торая шла по­зади.

Тро­пин­ка спус­ка­лась в лес­ные ов­ра­ги и под­ни­малась на скло­ны хол­мов. Жел­тые за­потев­шие листья пок­ры­вали зем­лю, но­ги сколь­зи­ли, ид­ти бы­ло труд­но.

«Не­уже­ли он не по­нима­ет? — за­дыха­ясь, ду­мала На­таша.— Не­уже­ли он ме­ня не жа­ле­ет?»

Она шла, ста­ра­ясь не от­стать, но все ча­ще от­ста­вала и то­роп­ли­во до­гоня­ла Гле­ба.

Как буд­то не бы­ло го­ряче­го ды­хания, и губ в тем­но­те, и раз­ры­ва­ющей грудь неж­ности, и той счас­тли­вой слит­ности, и ог­лу­ша­юще­го чувс­тва, что каж­дый — часть дру­гого.

Она шла, без­на­деж­но гля­дя под но­ги. Ей ка­залось, ни­ког­да не кон­чится эта тро­пин­ка, пок­ры­тая сколь­зки­ми листь­ями, это мо­нотон­ное, тя­желое дви­жение; сей­час вся даль­ней­шая жизнь пред­став­ля­лась ей та­ким же дви­жени­ем. На­таша ме­хани­чес­ки пе­ред­ви­гала но­ги, а рюк­зак все тя­желел и все силь­нее да­вил на пле­чи.

Она не за­меча­ла, как в пер­вые дни, кра­соты осен­не­го ле­са, яс­ной чис­то­ты хо­лод­но­го воз­ду­ха; уже не по­ража­ла ее но­виз­на сос­то­яния, в ко­тором она ока­залась: она, На­таш­ка, ма­мина доч­ка,— же­на! — и не ра­дова­ла ее, как преж­де, эта за­терян­ность вдво­ем сре­ди пус­тых по­лей, проз­рачных осен­них ле­сов и глу­хих сос­но­вых бо­ров, про­резан­ных ов­ра­гами с хо­лод­ны­ми се­рыми ручь­ями.

В пос­ледние пе­ред свадь­бой дни Глеб при­ез­жал поз­дно ве­чером к ее до­му, На­таша вы­ходи­ла к не­му, и они бро­дили у до­ма, мол­ча­ли и це­лова­лись.

— Ты зна­ешь, я ни­как не дож­дусь,—го­ворил Глеб.

— И я,— от­ве­чала На­таша, и они це­лова­лись.

Но­ги разъ­ез­жа­лись на рас­плас­танных листь­ях. Де­ревья по­теря­ли от­четли­вую рез­кость, не хва­тало ды­хания. Рюк­зак об­ры­вал пле­чи; хо­телось сбро­сить его и сва­лить­ся ря­дом. Но силь­нее ус­та­лос­ти был твер­дый, хо­лод­ный, тем­ный ужас, и, ког­да он ис­че­зал, еще дол­го ше­велил­ся страх. «Что же бу­дет?» — рас­те­рян­но ду­мала На­таша, чувс­твуя ря­дом про­пасть и чер­ную пус­то­ту внут­ри се­бя.

На­таша зна­ла, что ос­та­нав­ли­вать­ся нель­зя, нуж­но одо­леть подъ­ем, но она хо­тела, что­бы Глеб обер­нулся и что-ни­будь ска­зал. Он шел впе­реди, чу­жой и пос­то­рон­ний.

«Нет, все…—по­дума­ла На­таша.—Пусть как зна­ет…»

Она сба­вила шаг и от­ста­ла. Че­рез ми­нуту Глеб был да­леко впе­реди и, не обо­рачи­ва­ясь, ухо­дил даль­ше и все ре­же по­казы­вал­ся сре­ди де­ревь­ев. «Как же так?.. Как же так?..»—ду­мала она, ед­ва не пла­ча, гля­дя вслед ухо­дяще­му му­жу.

Глеб шел, от­давшись сво­им мыс­лям, и вдруг по­нял, что дав­но не слы­шит сза­ди ша­гов.

«Да с ней прос­то нель­зя хо­дить»,— раз­дра­жен­но по­думал он и ог­ля­нул­ся.

На­таши не бы­ло вид­но. Он пос­то­ял, гля­дя вниз.

Она по­каза­лась сре­ди де­ревь­ев да­леко вни­зу. Она сов­сем вы­билась из сил, мед­ленно шла вверх, гля­дя в зем­лю сквозь сле­зы. Ли­цо ее осу­нулось, во­лосы слип­лись, и прядь зак­ры­вала один глаз.

И бы­ла она та­кой нес­час­тной, та­кой сла­бой и оди­нокой в этом ле­су, что Гле­ба по­лос­ну­ла жа­лость, об­жег стыд.

«Это моя же­на!» — уда­рило его; он сбро­сил рюк­зак и по­бежал вниз.

Он под­бе­жал к На­таше, снял с нее рюк­зак и стал це­ловать ее ли­цо, во­лосы и мок­рые от слез гла­за. По­том он сел на пе­ревер­ну­тое вед­ро, прис­ло­нило спи­ной к де­реву, а На­ташу уса­дил на ко­лени.

— От­дохни, род­ная,— ска­зал он, об­няв ее. Она по­ложи­ла го­лову на его пле­чо. Глеб по­качи­вал ее, как ре­бен­ка.— Ни­чего,— ска­зал он ей в ухо,—Се­год­ня мы за­ночу­ем в де­рев­не. Най­дем хо­рошую хо­зяй­ку и бу­дем но­чевать в теп­лом до­ме. По­везет, так и ба­ню рас­то­пим… А зав­тра бу­дем це­лый день от­ды­хать.

Она при­жалась ли­цом к его шее; он об­нял ее од­ной ру­кой, а дру­гой гла­дил ее во­лосы. Лес под­сту­пал к ним чер­ны­ми ство­лами. Бы­ло ти­хо, в ти­шине слы­шались шо­рохи, пос­кри­пыва­ли де­ревья; иног­да, за­девая вет­ки, па­дал поз­дний лист.

«Нуж­но сле­дить за со­бой, по­ка не на­учим­ся жить вмес­те,— ду­мал Глеб.— Те­перь день-дру­гой на­до по­жить сре­ди лю­дей».

Он под­нял го­лову и пос­мотрел вверх. Не­бо бы­ло ис­черче­но го­лыми вет­ка­ми. Жел­тый лист ме­тал­ся в воз­ду­хе, дол­го па­дал, кос­нулся зем­ли и вздра­гивал, как жи­вой.

— Я те­бя злю? — спро­сила На­таша.

— Ты моя лю­бимая,— от­ве­тил Глеб.

Их ок­ру­жал лес, его шо­рохи и скри­пы, а тро­па, ко­торая ве­ла их се­год­ня, пет­ля­ла сре­ди чер­ных ство­лов и жел­той нит­кой под­ни­малась по скло­ну. Они вспом­ни­ли эту се­год­няшнюю до­рогу.

— Ни­чего,— ска­зал Глеб.— Все бу­дет хо­роша. Это от­то­го, что мы ус­та­ли и каж­дый день од­но и то же. Сей­час при­дем в де­рев­ню, от­дохнем и ве­чером пой­дем в клуб. Или ля­жем и бу­дем чи­тать, слу­шать му­зыку, вспо­минать зна­комых и га­дать, что они де­ла­ют. А в до­ме бу­дет теп­ло, хо­зяй­ка на­по­ит нас мо­локом и ста­нет рас­ска­зывать о сво­их де­тях. Ни­чего, род­ная…

— Я люб­лю те­бя,— ска­зала На­таша, и он за­дох­нулся.

Они дол­го си­дели мол­ча. По­том он на­дел ее рюк­зак, и они пош­ли вверх. Спус­тя пол­ча­са Глеб вы­волок оба рюк­за­ка на вер­ши­ну хол­ма.

От­сю­да от­кры­валась ши­рокая до­лина. Она тя­нулась сре­ди хол­мов, пок­ры­тых ле­сом, ров­ная, как стол, ее ак­ку­рат­ные по­ля взби­рались на скло­ны, вгры­за­ясь в лес.

Уз­кая реч­ка, ук­ры­тая за­рос­ля­ми оль­хи, тек­ла вдоль гря­ды хол­мов. Она на­тал­ки­валась на зап­ру­ду и раз­ли­валась озе­ром; бы­ло не­понят­но, от­ку­да в ней столь­ко во­ды.

На бе­регу озе­ра ле­жала де­рев­ня. Она вы­тяги­валась вдоль во­ды, от­де­лен­ная от нее приб­режным луж­ком и ого­рода­ми. Нес­коль­ко до­мов ухо­дили один за дру­гим от края де­рев­ни вверх по лу­гово­му ко­сого­ру.

— Здо­рово!—ска­зал Глеб. На­таша бе­зучас­тно сто­яла ря­дом. Ве­тер иг­рал прядью ее во­лос.

Глеб пос­мотрел На­таше в ли­цо и ска­зал:

— Мы спус­тимся толь­ко до пер­во­го до­ма, по­тер­пи, род­ная.

— Я ни­чего…— от­ве­тила На­таша.

Лес ос­тался по­зади. Пос­ледние де­ревья вы­бежа­ли из ле­са, по­тяну­лись за ни­ми в оди­ноч­ку, но ско­ро от­ста­ли; Глеб и На­таша по­чувс­тво­вали на при­волье смут­ное и тай­ное об­легче­ние: ста­ло ве­селее и лег­че ид­ти.

Пер­вый дом сто­ял сов­сем на от­ши­бе. Хо­зя­ева, вид­но, бы­ли ре­тивые; но­вая ог­ра­да ок­ру­жала ухо­жен­ный сад и ого­род, но и сам дом был но­вый — год-два как пос­тавлен: брев­на еще не ус­пе­ли по­тем­неть.

Они вош­ли во двор и по до­рож­ке пош­ли к до­му. В ку­че пес­ка иг­ра­ли де­ти: маль­чик и де­воч­ка. Они от­кры­ли рты и смот­ре­ли на при­шель­цев. Дверь от­во­рилась, и навс­тре­чу выш­ла мо­лодая жен­щи­на. На ней бы­ла се­рая юб­ка, сит­це­вая пес­трая коф­та, го­лова низ­ко, по-де­ревен­ски по­вяза­на плат­ком, а на бо­сых но­гах ка­лоши.

Они поз­до­рова­лись, Глеб поп­ро­сил­ся на ноч­лег.

— Но­чуй­те,— от­ве­тила жен­щи­на.— Мес­та не жал­ко. А вот пос­те­лей нет.

— У нас все есть,— ска­зал Глеб.

— Но­чуй­те,— пов­то­рила жен­щи­на, по­вер­ну­лась и пош­ла в дом. Они сня­ли рюк­за­ки и за ней вош­ли в се­ни. Она от­во­рила бо­ковую дверь. За дверью бы­ла прос­торная ком­на­та. Сте­ны чис­то вы­беле­ны, пос­ре­дине не­пок­ры­тый стол, у сте­ны не­зас­те­лен­ная де­ревен­ская кро­вать, боль­шая и де­ревян­ная, а под ок­на­ми ши­рокая лав­ка; пол вы­мыт и оп­рятно блес­тит.

— Мы в ней не жи­вем,— ска­зала хо­зяй­ка,— а то дров не на­пасешь­ся.

В ком­на­те бы­ло хо­лод­но.

Глеб внес рюк­за­ки и стал их раз­вя­зывать.

— Сей­час за­топ­лю,— ска­зала хо­зяй­ка.

— Я по­могу,— вски­нул­ся Глеб. Он вы­шел за ней во двор, на­колол дров и при­нес в вед­рах во­ду. По­том они рас­то­пили печь.

На­таша си­дела на лав­ке в прос­тенке меж­ду ок­на­ми. Она при­вали­лась пле­чом к сте­не и ус­та­ло смот­ре­ла, как рас­тапли­вали печь.

— При­томи­лась? — спро­сила хо­зяй­ка.— Не раз­бе­ру я го­род­ских. Хо­дите, хо­дите с меш­ка­ми се­бе в тя­гость. Ведь са­ми пош­ли, ник­то не не­волил?

— Са­ма,— сла­бо улыб­ну­лась На­таша, а Глеб зас­ме­ял­ся.

— Охо­та пу­ще не­воли,— ска­зал он.

— И то прав­да,— сог­ла­силась хо­зяй­ка.

Тя­га бы­ла хо­рошей, дро­ва быс­тро раз­го­релись и ве­село пот­рески­вали. В ком­на­те ста­ло у­ют­но, и она уже не ка­залась та­кой пус­той и хо­лод­ной.

— Как же вас звать? — спро­сила хо­зяй­ка.

— Ме­ня — Глеб, а же­ну — На­таша,— от­ве­тил Глеб.

— На­таша?!— вдруг уди­вилась хо­зяй­ка.— А и я На­талья!

И все зас­ме­ялись.

Глеб рас­па­ковал рюк­за­ки, бро­сил на пол спаль­ные меш­ки и свер­ну­тые на­дув­ные мат­ра­сы, пос­те­лил на стол тон­кую проз­рачную ска­терть и раз­ло­жил на ней еду.

— Мо­жет, я кар­тошку сва­рю?—спро­сила хо­зяй­ка. Глеб пос­мотрел на На­ташу. Она все еще не сня­ла кур­тку и си­дела, уро­нив без сил ру­ки.

— Спа­сибо,— ска­зал он,— мы сей­час нем­но­го пе­реку­сим. А по­поз­же сва­рим.

— Вам вид­нее,— ска­зала хо­зяй­ка.— Ес­ли что нуж­но бу­дет, вы по­зови­те.

Она уш­ла к се­бе, и за сте­ной бы­ли слыш­ны ее ша­ги.

Глеб снял с же­ны кур­тку, они по­мыли в се­нях под ру­комой­ни­ком ру­ки и нем­но­го по­ели. По­том он по­ложил на кро­вать спаль­ный ме­шок.

— Я пос­плю,— ска­зала На­таша и ус­ну­ла.

Он си­дел у печ­ки и под­кла­дывал дро­ва. Ско­ро в ком­на­те ста­ло сов­сем теп­ло. На­таша раз­бро­салась во сне, раз­ме­тала свет­лые во­лосы, ли­цо ее пок­расне­ло, и ко­жа чис­то блес­те­ла.

На дво­ре бы­ло еще свет­ло, но ма­лень­ким окон­цам све­та не хва­тало, в ком­на­те ста­ло смер­кать­ся. Глеб взял кни­гу и от­крыл печ­ную зас­лонку: крас­ные бли­ки лег­ли на пол, на сте­ны и на кни­гу. Он чи­тал, прид­ви­нув­шись к пла­мени, чувс­твуя его жар.

На­таша прос­ну­лась и ле­жала, не дви­га­ясь, гля­дя на му­жа. Она ви­дела его пле­чо и про­филь и сей­час зна­ла, что лю­бит и бу­дет лю­бить это­го че­лове­ка.

Он по­чувс­тво­вал ее взгляд, под­нял го­лову, при­щурил­ся со све­та и пос­мотрел на нее.

Она лег­ко и гиб­ко вско­чила, зап­ры­гала, за­пела:

— Брить­ся, стричь­ся, умы­вать­ся!..

Из ок­на сво­ей ком­на­ты хо­зяй­ка ви­дела, как они по­лива­ли друг дру­гу, плес­ка­лись и ду­рачи­лись; дев­чонка плес­ну­ла пар­ню за ши­ворот и по­бежа­ла от не­го по дво­ру. Он при­нял­ся ее ло­вить.

«Ишь, рез­вая,— по­дума­ла На­талья.— Толь­ко что плас­том ле­жала, а те­перь что ко­за ска­чет».

Глеб дог­нал На­ташу, они ста­ли бо­роть­ся, а по­том об­ня­лись и по­цело­вались. Хо­зяй­ка смот­ре­ла в ок­но.

Ее дом был пол­ная ча­ша. Са­ма она бы­ла не­лени­вая, спо­рая, ни ми­нуты не си­дела без де­ла. Да и, по­мимо дос­татка, все как буд­то бы­ло неп­ло­хо. Ели сыт­но, ни в чем се­бе не от­ка­зыва­ли и по­купа­ли в дом, что хо­тели; сад, ого­род, ско­тина — все бы­ло ухо­жено. Муж ра­ботал, при­носил ей день­ги и пил в ме­ру, не как дру­гие, а в праз­дник они вдво­ем хо­дили в гос­ти. Но бы­ло бы ди­ко обо­им прос­то так, сре­ди дня це­ловать­ся.

Пос­то­яль­цы вер­ну­лись в дом, и вдво­ем ве­село приш­ли про­сить кар­тошку; от них пах­ло хо­лодом и све­жестью.

На­талья от­сы­пала им, но что-то в ней пе­реме­нилось: она дви­галась спо­кой­но и ров­но, а на них не смот­ре­ла. Они по­чувс­тво­вали, при­тих­ли, уня­ли свою ве­селость, но бы­ло вид­но, что не­надол­го — по­ка они здесь, в этой ком­на­те.

На зем­лю уже приш­ли су­мер­ки. Не­бо за озе­ром бы­ло чуть свет­лым, до­гора­ла осен­няя за­ря, а здесь воз­дух по­тем­нел и по­каза­лись звез­ды. В де­рев­не заж­глись ог­ни.

Глеб и На­таша по­чис­ти­ли кар­тошку; по­том Глеб раз­жег по­ход­ный при­мус и от­крыл мяс­ные кон­сервы. В этой ком­на­те, еще не­дав­но пус­той и хо­лод­ной, бы­ло теп­ло и у­ют­но, тре­щала печь, иг­ра­ла му­зыка и пос­пе­вал ужин. Те­перь им бы­ло лег­ко и сво­бод­но, они бы­ли ра­ды друг дру­гу.

На­талья по­кор­ми­ла де­тей и при­села к сто­лу. Ста­рые хо­дики, как всег­да, сту­чали на сте­не, и, как всег­да, из них хит­ро пог­ля­дывал по сто­ронам ве­селый кот. На­талья без­думно гля­нула на ча­сы и по­рази­лась. Поч­ти час си­дела она без ра­боты, не дви­га­ясь с мес­та.

— Да что ж это я!—руг­ну­ла она се­бя.— Сей­час Иван при­дет.

И она ста­ла гре­меть кас­трю­лями и гор­шка­ми.

В дверь пос­ту­чали. На по­роге сто­ял Глеб, он при­вет­ли­во улыб­нулся и, сог­нувшись в про­еме, ска­зал:

— По­ужи­най­те с на­ми…

На­талья ста­ла го­ворить, что сей­час при­дет муж, нуж­но его кор­мить, но пос­то­ялец улыб­нулся и ска­зал, что они и му­жа на­кор­мят, и тог­да она ска­зала: «Лад­но, я сей­час»,— а он по­вер­нулся и из се­ней ска­зал: «Мы вас ждем»,— и ушел. Де­ти ти­хо иг­ра­ли на по­лу. Она спус­ти­лась в пог­реб и наб­ра­ла пол­ные мис­ки со­леных огур­цов, по­мидо­ров, мо­ченых яб­лок и ква­шеной ка­пус­ты. По­том она пе­ре­оде­ла юб­ку и коф­ту, сня­ла пла­ток, при­чеса­лась и за­коло­ла сза­ди во­лосы боль­шим греб­нем. По­том она пос­та­вила все мис­ки на дос­ку и пош­ла к пос­то­яль­цам.

У них бы­ло теп­ло, вкус­но пах­ло едой; на сто­ле иг­рал ма­лень­кий при­ем­ник.

— Ох, ка­кой у нас стол!—об­ра­довал­ся Глеб.

Хо­зяй­ка пом­ча­лась к се­бе, чувс­твуя праз­днич­ное не­тер­пе­ние, при­нес­ла та­рел­ки, вил­ки, ма­лень­кие стоп­ки и ста­каны. Глеб раз­ли­вал вод­ку, а На­таша нак­ла­дыва­ла всем кар­тошку с мя­сом, ког­да при­шел Иван.

— В са­мый раз уго­дил,— ска­зала На­талья.— По­мой­ся да сме­ни ру­баху.

Ско­ро он при­шел в бе­лой по­лоса­той ру­бахе, зас­тегну­той на все пу­гови­цы, тор­жес­твен­ный, от не­го пах­ло ма­шин­ным мас­лом. Они вы­пили, по­ели и сно­ва вы­пили — бы­ло при­ят­но си­деть за сто­лом в теп­лой, свет­лой ком­на­те, есть, пить и раз­го­вари­вать.

Иван пок­ру­тил тран­зистор и спро­сил:

— Вы и в по­ле но­чу­ете?

— Но­чу­ем, у нас па­лат­ка,— от­ве­тила На­таша.

— Не про­мока­ет? — ска­зала хо­зяй­ка.— Да и но­чи хо­лод­ные.

— Ни­чего,—ска­зал Глеб.—У нас спаль­ные меш­ки.

Иван об­вел гла­зами по­ход­ный при­мус, ки­нока­меру, охот­ни­чий нож, за­тяну­тые в тон­кий вой­лок фля­ги.

— Как у вас все прис­по­соб­ле­но,— ска­зал он.

— Это я за­яд­лый ту­рист,— от­ве­тил Глеб.— Вот по­жени­лись и ре­шили пой­ти.

— Толь­ко по­жени­лись?! — уди­вилась хо­зяй­ка.

— Де­сятый день,— ска­зал Глеб, и хо­зя­ева зас­ме­ялись.

— Так у вас ме­довый ме­сяц,— сквозь смех ска­зал хо­зя­ин и по­вер­нулся к же­не: — А ты спра­шива­ешь, не хо­лод­но ли!

По­том Глеб и Иван ста­ли го­ворить о ма­шинах и мо­торах, а На­таша прид­ви­нулась к хо­зяй­ке и ти­хо спро­сила:

— Ну, а вы?

— Что мы? — не по­няла На­талья.

— Вы дав­но же­наты?

— Че­тыре го­да,— ска­зала На­талья. По­том она выш­ла, уло­жила де­тей спать. По­том пи­ли чай с ва­рень­ем, ко­торое На­талья сва­рила этим ле­том, но Иван бе­седо­вал уже вя­ло, то­мил­ся, зе­вал, а по­том под­нялся и ска­зал:

— Поз­дно, пой­ду спать.

— Что вы? — уди­вилась На­таша.— Толь­ко де­вять ча­сов.

— Ва­ше де­ло та­кое,— ска­зал Иван.— А мы ра­но ло­жим­ся.

Они по­чувс­тво­вали стыд за свою праз­дность. Бы­ло не­лов­ко от­то­го, что этот че­ловек це­лый день ра­ботал, ус­тал, а они гу­ляли в свое удо­воль­ствие, да еще ссо­рились, и бы­ло не­лов­ко за то, что зав­тра ут­ром они мог­ли вво­лю спать, а хо­зя­евам ра­но вста­вать. Он не хо­тел их уп­ре­кать, но так выш­ло.

— По­сидел бы еще.— ска­зала На­талья.— В кои вре­мена лю­ди в до­ме!..

— Вот ты и по­сиди,— от­ве­тил Иван, поп­ро­щал­ся и ушел. Сно­ва как буд­то уп­рекнул их в чем-то.

Она еще нем­но­го по­сиде­ла с ни­ми и то­же под­ня­лась.

— Пой­ду, по­жалуй…

Она от­кры­ла печ­ную двер­цу, заг­ля­нула в печь и ска­зала:

— Дро­ва до­горят, вь­юш­ку зак­рой­те, что­бы не выс­ту­дить.

— Спа­сибо, мы зна­ем,— ска­зал Глеб.

— Спо­кой­ной вам но­чи.

Ког­да На­талья вер­ну­лась, Иван уже спал. Он гус­то и мер­но хра­пел, зап­ро­кинув го­лову и от­крыв рот. Она по­дош­ла бли­же.

«Ус­тал»,— по­дума­ла она. Еще она по­дума­ла, что они жи­вут вмес­те че­тыре го­да. Ей за­хоте­лось зап­ла­кать и рас­тормо­шить его.

— Ва­ня,— поз­ва­ла она и взя­ла его ру­ку. Ру­ка бы­ла тя­желая, в ко­жу въ­елась чер­но­та ме­тал­ла и мас­ла. Он не от­ве­тил и про­дол­жал спать.— Ва­ня!

Не про­сыпа­ясь, он не­раз­борчи­во про­бор­мо­тал что-то во сне, от­нял ру­ку и от­вернул­ся к сте­не. Она выш­ла во двор.

С лу­га и озе­ра тя­нуло хо­лод­ной све­жестью. На хол­ме за са­дом и ого­родом шу­мел под вет­ром лес, и не­бо от­кры­валось от­сю­да круп­ны­ми звез­да­ми и свет­лой пылью. В де­рев­не го­рели ог­ни. За до­мами в тем­но­те то­митель­но и ще­мяще пе­рели­валась гар­монь. За ней про­тяж­но ве­ли де­вуш­ки:

…Моя под­ружка бес­сердеч­ная

Мою лю­бовь под­сте­рег­ла…

На­талья обер­ну­лась и пос­мотре­ла на ок­на пос­то­яль­цев. В них го­рел свет.

Она по­чувс­тво­вала уда­ры сво­его сер­дца. К гор­лу под­сту­пили сле­зы. Она ку­сала гу­бы, что­бы удер­жать­ся, а сле­зы уже на­каты­вались на гла­за и рва­ли пос­леднюю тон­кую прег­ра­ду,

…И уве­ла его, не­вер­но­го.

У всех счас­тли­вых на ви­ду.—

уга­дыва­ла На­талья, по­тому что и де­вуш­ки, и гар­монь, и пес­ня ухо­дили все даль­ше в тем­но­ту и до­носи­лись ред­ки­ми всплес­ка­ми.

Она вспом­ни­ла, как гу­ляли они с Ива­ном до же­нить­бы — та­кие же ве­чера, за­пах трав, ог­ни и уга­са­ющие вда­ли пес­ни, и бе­зум­ная ско­рость мо­тоцик­ла, ве­тер рвет платье, а она все тес­нее при­жима­ет­ся ли­цом к спи­не Ива­на, вспом­ни­ла, как жда­ла его из ар­мии, хмель и го­рес­ти про­водов, пись­ма, от­счи­тыва­ющие ме­сяцы, не­дели, дни, и вспом­ни­ла се­бя в бе­лом но­вом платье, свой страх и свою ра­дость, тол­чею, мно­голюдье вок­руг, то­пот каб­лу­ков, пь­яно-тре­бова­тель­ные кри­ки «горь­ко», сва­деб­ную су­ету и вне­зап­ную ти­шину, ког­да они ос­та­лись вдво­ем. Она вспом­ни­ла все это сра­зу.

— Нет,— про­шеп­та­ла На­талья,— нет…

Она, как сле­пая, вош­ла в се­ни, пле­чи ее вздра­гива­ли, а ру­кой она за­жима­ла рот. У пос­то­яль­цев иг­ра­ла му­зыка.

Тог­да она од­ним дви­жени­ем вы­тер­ла в тем­но­те ли­цо, од­ним вдо­хом уня­ла плач, от­во­рила к ним дверь и с по­рога ска­зала:

— Ухо­дите. Что вам у нас…

Бы­ло ти­хо-ти­хо. И му­зыки не бы­ло, лишь сла­бый треск и свист.

— Как?! — рас­те­рян­но ох­нул Глеб.

Но боль­ше все­го по­разил его твер­дый и нез­на­комый го­лос На­таши:

— Зак­рой­те дверь. Сей­час мы уй­дем.

Хо­зяй­ка оце­пене­ло пой­ма­ла и зак­ры­ла дверь.

Она сде­лала в тем­но­те два ша­га и опус­ти­лась на вы­сокий по­рог. Под вет­ром у до­ма шу­мели де­ревья. В де­рев­не взла­ива­ли со­баки. Со дво­ра тя­нуло ноч­ной све­жестью, и чер­ным яс­ным хо­лодом от­кры­валось ей чис­тое не­бо.

Она не зна­ла, сколь­ко прош­ло вре­мени, сза­ди скрип­ну­ла дверь — они прош­ли ми­мо, наг­ру­жен­ные рюк­за­ками, прос­кри­пели сту­пень­ка­ми и ис­чезли в тем­но­те.

Ее ли­цо бы­ло спо­кой­но, сле­зы вы­сох­ли, и она без­думно си­дела, прис­ло­нив­шись к ко­сяку, и не­под­вижно смот­ре­ла в ночь.

Ее гос­ти шли по лу­гу. Они шли в тем­но­те под звез­да­ми. Что-то но­вое от­кры­лось им обо­им в са­мих се­бе и друг в дру­ге. Но еще глуб­же они по­чувс­тво­вали опас­ность, ко­торая сте­рег­ла их: се­год­ня обош­лось, но впе­реди бы­ла вся жизнь.

На­талья дол­го и не­под­вижно си­дела на по­роге сво­его до­ма. Она си­дела, зас­тыв, как буд­то око­чене­ла на мо­розе; ее ли­цо бы­ло спо­кой­но, без пе­чали и ра­дос­ти.

По­том она под­ня­лась, зат­во­рила дверь и уш­ла в дом.

В ком­на­те бы­ло теп­ло. Де­ти спа­ли, раз­ме­тав­шись во сне. Она дол­го сто­яла над ни­ми, сог­ре­ва­ясь пос­ле ноч­но­го хо­лода, смот­ре­ла на них, мед­ленно от­та­ива­ла.

Вни­зу, у са­мого озе­ра, вспых­нул и от­ра­зил­ся в во­де ноч­ной кос­тер.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print