Материя первична. Борис Акунин

Мавр без­звуч­но дви­гал­ся за бо­рода­тым муж­чи­ной. Тот, ка­жет­ся, что-то по­чувс­тво­вал — с каж­дой се­кун­дой ус­ко­рял шаг, но это бы­ли пус­тя­ки. Глав­ное не оши­бить­ся.

Пог­ля­дывая на пуг­ли­во вжа­тый в пле­чи за­тылок поз­дне­го по­сети­теля, Мавр быс­тро вса­сывал воз­дух свер­хчут­ки­ми ноз­дря­ми.

Рус­ский! Это хо­рошо, это прос­то за­меча­тель­но. Чу­дес­ная, ап­пе­тит­ней­шая на­ция! Вкус­нее них раз­ве что се­веро­корей­цы!

Ну-ка, ну-ка, что еще? Нек­ре­щеный. Хо­рошо!

Не хо­дит в цер­ковь. Зна­чит, ма­тери­алист? От­лично!

Был чле­ном Ком­му­нис­ти­чес­ко­го Со­юза Мо­лоде­жи. С 1971 до 1984-го. М-м-м, пре­вос­ходно!

В не­весо­мом скач­ке Мавр пе­реле­тел че­рез ка­мен­но­го ан­ге­ла и воз­бужден­но чмок­нул, пред­вку­шая, как зах­рустят под зу­бами уп­ру­гие поз­вонки, как го­рячи­ми тол­чка­ми за­щеко­чет нё­бо кровь. Толь­ко не ув­ле­кать­ся, не вы­сосать всю до до­ныш­ка. Это бу­дет глу­пый мел­ко­бур­жу­аз­ный эго­изм.

Мно­го­обе­ща­ющий по­сети­тель пу­лей вы­летел за во­рота и об­легчен­но пе­ревел дух. По­шел вдоль сте­ны, да­же при­нял­ся нас­висты­вать. Ус­по­ко­ил­ся. Ну и слав­но. Сей­час ад­ре­налин у не­го сой­дет, кровь ут­ра­тит горь­ко­ватость, пе­рес­та­нет пе­нить­ся. Мавр ни­ког­да не лю­бил иг­ристых вин.

Он сколь­зил над зем­лей, от­де­лен­ный от рус­ско­го ма­тери­алис­та ка­мен­ной сте­ной, ко­торую мог пре­одо­леть од­ним прыж­ком. Опыт на­учил: то­ропить­ся нель­зя, это не­безо­пас­но. На­сосешь­ся ка­кой-ни­будь дря­ни, а по­том му­чай­ся.

В са­мом на­чале сво­ей хай­гей­тской жиз­ни, толь­ко-толь­ко от­крыв, что ма­терия нуж­да­ет­ся в под­питке, Мавр не­ос­то­рож­но на­пил­ся кро­ви пер­во­го по­пав­ше­гося бур­жуа, сду­ру про­гули­вав­ше­гося вдоль клад­би­ща поз­дно ночью. Пос­ледс­твия бы­ли ужас­ны. То есть, с од­ной сто­роны, ги­поте­за под­твер­ди­лась: про­цесс раз­ло­жения по­вер­нул вспять и ма­терия пол­ностью вос­ста­нови­лась, но нравс­твен­но-пси­холо­гичес­кий эф­фект по­верг Мав­ра в нас­то­ящую па­нику.

Соз­на­ние рас­кисло, раз­ню­нилось, под­то­чен­ное гни­лой фи­лис­тер­ской мо­ралью. По­яви­лись мыс­ли, ко­торы­ми он при жиз­ни ни ра­зу не за­давал­ся. Нап­ри­мер, как он мог взять на се­бя та­кую чу­довищ­ную от­ветс­твен­ность? Ведь по­нимал, что за гре­мучую смесь за­вари­ва­ет в сво­ем ка­бине­те. Не луч­ше ли бы­ло об­ра­тить свою ин­теллек­ту­аль­ную мощь на что-ни­будь ме­нее раз­ру­шитель­ное? Раз­ве не тош­ни­ло его всю жизнь от так на­зыва­емых на­род­ных во­жаков и вся­кого ро­да ре­волю­ци­оне­риков — жад­ных до влас­ти, без­жа­лос­тных, са­мов­люблен­ных? Раз­ве он не по­нимал, что та­кое дик­та­тура про­лета­ри­ата? Не при­шел в ужас от мас­со­вых расс­тре­лов Па­риж­ской ком­му­ны? За­чем же тог­да он пот­ра­тил столь­ко лет и столь­ко сил, что­бы приб­ли­зить кро­вавое тор­жес­тво со­ци­алис­ти­чес­кой ре­волю­ции? Не­уж­то из-за од­них толь­ко фу­рун­ку­лов на зад­ни­це и зло­бы на пи­явок-кре­дито­ров?

Ни­ког­да еще ему не бы­ло так сквер­но. Но мо­гучая во­ля во­зоб­ла­дала над от­ра­вой бур­жу­аз­ности, и впредь Мавр стал раз­борчи­вей в вы­боре пи­щи.

О, бес­прин­ципность и все­яд­ность ста­ли при­чиной ги­бели мно­гих, слиш­ком мно­гих лже­мате­ри­алис­тов, не вы­дер­жавших ис­пы­тания. Участь всех этих оп­порту­нис­тов, без ма­лей­ше­го ис­клю­чения, бы­ла пе­чаль­на.

Они — те, кто ве­рил в пер­вичность ма­терии и по­тому был при­вязан к ней на­мер­тво, — де­лились на две ка­тего­рии.

Во-пер­вых, мяг­ко­телые ли­бера­лы вро­де бед­няжки Жен­ни. Как он меч­тал пос­ле сво­их по­хорон вновь ока­зать­ся ря­дом с ней, с единс­твен­ным по-нас­то­яще­му близ­ким че­лове­ком, при­нимав­шим его це­ликом и всё ему про­щав­шим. Но вмес­то Жен­ни его жда­ли в мо­гиле од­ни лишь кос­ти.

Нет, она не мог­ла его пре­дать, пе­реки­нув­шись на сто­рону иде­ализ­ма, это ис­клю­чено. Жен­ни ис­крен­не ве­рила в то же, во что ве­рил ее суп­руг, она ни­ког­да не уме­ла прит­во­рять­ся. И, по­пав на клад­би­ще, она, ко­неч­но же, быс­тро по­чувс­тво­вала, что без при­тока све­жего ге­мог­ло­бина бел­ко­вая ма­терия ско­ро рас­па­дет­ся. Но Жен­ни ни­ког­да не ста­ла бы пить кровь — че­рес­чур доб­рень­кая, плюс арис­токра­тичес­кие пред­рассуд­ки: как это мож­но — уку­сить нез­на­комо­го че­лове­ка за шею? Вот и ис­сохла, прев­ра­тилась в Нич­то, а зна­чит все-та­ки пре­дала.

Про слу­жан­ку Лен­хен и го­ворить не­чего — в зем­лю опус­ти­ли бес­смыс­ленный ку­сок мер­тво­го мя­са. Тем­ная, от­ста­лая жен­щи­на. По­ди, ед­ва умер­ла, сра­зу же ки­нулась к сво­ему бо­жень­ке вы­мали­вать про­щения для гер­ра док­то­ра.

Вто­рая ка­тего­рия лже­мате­ри­алис­тов — не­раз­борчи­вые в средс­твах ха­пуги, по­шед­шие по сто­пам пе­рерож­денца и пре­дате­ля ра­боче­го клас­са Лас­са­ля. Имен­но та­кие в двад­ца­том ве­ке и по­губи­ли ве­ликое де­ло мар­ксиз­ма. Не в си­лах тер­петь ли­шения и го­лод, они ки­дались на пер­во­го же по­сети­теля и очень ско­ро, сог­ласно за­конам ди­алек­ти­ки, ма­терия на­чина­ла гла­венс­тво­вать над их соз­на­ни­ем. На­лакав­шись клас­со­во чуж­дой кро­ви, они са­ми прев­ра­щались в доб­ро­поря­доч­ных бур­жуа, об­раста­ли иде­оло­гичес­ким жир­ком, на­чина­ли за­иг­ры­вать с бо­жень­кой.

Прой­дет па­ра лет — гля­дишь, и нет бы­лого ма­тери­алис­та, в мо­гиле ос­та­лась од­на тух­ля­тина.

Из дол­го­жите­лей на Хай­гей­те кро­ме Мав­ра ос­тался толь­ко Джек, но они уже боль­ше ста лет не раз­го­вари­ва­ют и да­же не здо­рова­ют­ся. Поз­до­ровай­ся с та­ким. Ты ему: «Good evening» — а в от­вет слы­шишь: «Сла­ва Лю­цифе­ру!» Вот он, за­коно­мер­ный итог без­моз­гло­го пру­дониз­ма. Жал­кие то­ропы­ги, не по­нима­ющие, что ре­волю­цию не приб­ли­зишь мел­ки­ми про­вока­ци­ями и по­лити­чес­ким тер­ро­риз­мом. По­ка был жив, Джек кром­сал нес­час­тных лон­дон­ских шлюх, что­бы выз­вать в тру­щобах пог­ро­мы и на­род­ный бунт, ко­торый пе­рерас­тет в анар­хист­ское вос­ста­ние. По­том у­ай­тче­пель­ские су­тене­ры, не на­де­ясь на по­лицию, са­ми выс­ле­дили Пот­ро­шите­ля, без шу­ма при­реза­ли и ки­нули в сточ­ную ка­наву — как жер­тву обыч­но­го ог­рабле­ния. Ког­да но­вень­ко­го при­вез­ли сю­да, сос­ку­чив­ший­ся по со­бесед­ни­кам Мавр пы­тал­ся втол­ко­вать ему, что по­доб­ны­ми ме­тода­ми клас­со­вое са­мосоз­на­ние у про­лета­ри­ата не про­будить. Ка­кие при­водил ар­гу­мен­ты, ка­кие при­меры из ис­то­рии! Толь­ко би­сер ме­тал. Эта свинья по­вади­лась жрать све­жую мер­тве­чину и на этой поч­ве быс­тро пе­реко­валась в са­танис­ты. Ох уж эти ме­тания бун­та­рей из сред­не­го клас­са!

Сто двад­цать лет без семьи, без еди­номыш­ленни­ков, без пись­мен­но­го сто­ла. Тя­жело, ког­да дух — ть­фу, не дух, а соз­на­ние — при­вяза­но к ма­терии. Вся­кое бы­ло: то­щие го­ды, туч­ные го­ды.

На­чало бы­ло сов­сем скуд­ное, буд­то и не уми­рал. Как всю жизнь про­вел в по­гоне за кус­ком хле­ба, так и здесь су­щес­тво­вал впро­голодь.

Смерть ма­тери­алис­та — яв­ле­ние про­за­ичес­кое, Мавр ее поч­ти что и не за­метил.

Си­дел до­ма, на Мей­тленд-парк-ро­уд, в лю­бимом крес­ле. Смот­рел на огонь в ка­мине, за­каш­лялся. И что-то лоп­ну­ло в гру­ди. Хо­тел поз­вать дочь, но зву­ка не по­лучи­лось. Да и рот не от­крыл­ся.

Тус­си са­ма вош­ла, ми­нуты че­рез две. По­дош­ла, нак­ло­нилась и вдруг как зак­ри­чит: «Мавр! Мавр! О Гос­по­ди! Гос­по­ди!»

Толь­ко ус­лы­шав, как дочь в его при­сутс­твии про­из­но­сит это зап­ре­щен­ное сло­во, он по­нял, что про­изош­ло. Ни­како­го стра­ха не ис­пы­тал, од­но лю­бопытс­тво. Ну­те-ка, что даль­ше? Не­уж­то к бо­жень­ке на су­деб­ное раз­би­ратель­ство? Чер­та с два!

Вдруг уви­дел ком­на­ту свер­ху: пла­чет жен­щи­на, уку­тан­ный пле­дом ста­рик све­сил го­лову на грудь, по мор­щи­нис­то­му под­бо­род­ку те­чет слю­на (свою зна­мени­тую бо­роду он об­рил еще пол­го­да на­зад — на­до­ела, толь­ко сфо­тог­ра­фиро­вал­ся на­пос­ле­док). Мав­ра по­тяну­ло еще вы­ше, к са­мому по­тол­ку, но он стро­го прик­рикнул на се­бя: «Соз­на­ние в от­ры­ве от ма­терии не су­щес­тву­ет!» — и в тот же миг сно­ва ока­зал­ся в собс­твен­ном те­ле, со­вер­шенно оне­мев­шем и не­под­вижном.

По­том бы­ли по­хоро­ны, пре­от­врат­ные. Сколь­ко раз он во­об­ра­жал, как его бу­дут про­вожать в пос­ледний путь сот­ни ты­сяч про­лета­ри­ев, как про­из­не­сут над ка­тафал­ком пла­мен­ные ре­чи и тор­жес­твен­ные клят­вы.

Как же!

Гроб был са­мый де­шевый, за че­тыре с по­лови­ной фун­та, ве­нок та­кой, что луч­ше бы его во­об­ще не бы­ло. На клад­би­ще со­из­во­лили прид­ти все­го один­надцать че­ловек.

Прав­да, Ге­нерал ска­зал хо­рошую речь. Но ког­да, ра­зой­дясь, крик­нул, что имя и труд усоп­ше­го пе­режи­вут сто­летия, ма­ловер Либ­кнехт по­мор­щился, а кое-кто да­же ус­мехнул­ся — Мавр ви­дел: пос­ле смер­ти зре­ние у не­го ста­ло от­менное, как в юные го­ды.

Пла­кала од­на Тус­си. Ее, ду­реху, бы­ло жал­ко. Вне­зап­но Мавр уви­дел, как она ум­рет: зап­ро­кинув го­лову, выпь­ет си­ниль­ную кис­ло­ту, а муж­чи­на, ко­торый обе­щал уй­ти из жиз­ни вмес­те с ней, пить яд не ста­нет. Пос­мотрит на кор­ча­щу­юся в пред­смертных му­ках лю­бов­ни­цу, брез­гли­во скри­вит­ся и вый­дет. Ему уми­рать ра­но — у не­го есть дру­гая жен­щи­на, по­моло­же и пок­ра­сивей.

Буд­то ус­лы­шав без­мол­вное пре­дос­те­реже­ние, дочь за­реве­ла в го­лос, так что кон­ца ре­чи Мавр тол­ком не слы­шал.

Ге­нерал пер­вым бро­сил на крыш­ку гро­ба горсть зем­ли. «Бр-р-р, толь­ко не к чер­вям, — ус­лы­шал его мысль по­кой­ник. — Сна­чала кре­мация, по­том прах раз­ве­ять над мо­рем, и adieu».

Ста­рина Фрид­рих всег­да был лег­ко­мыс­ленным, ему не хва­тало нас­то­ящей твер­дости. Как он гор­дился сво­им во­инс­твен­ным проз­ви­щем, не до­гады­ва­ясь, что все над ним под­тру­нива­ют. Хо­рош «Ге­нерал» — не­делю про­во­евал, а пос­ле толь­ко на лисью охо­ту ка­тал­ся, «да­бы не рас­тра­чивать ка­вале­рий­ские на­выки». Что­бы дож­дать­ся по­беды про­лета­ри­ата во всем ми­ре, нуж­но иметь креп­кие нер­вы и сталь­ное тер­пе­ние. Прах над мо­рем для нас­то­яще­го ма­тери­алис­та — не­поз­во­литель­ная рос­кошь.

А ведь бы­ло вре­мя, ког­да ка­залось, что ждать ос­та­лось не­дол­го. На сме­ну то­щим го­дам приш­ли туч­ные. В са­мом за­худа­лом угол­ке бур­жу­аз­но­го клад­би­ща всё ча­ще ста­ли по­яв­лять­ся по­сети­тели: сна­чала по­оди­ноч­ке, по­том це­лыми де­лега­ци­ями. Чах­лые бу­кети­ки сме­нились вен­ка­ми с лен­та­ми чу­дес­но-соч­но­го, кро­ваво­го от­тенка, заз­ву­чали раз­но­язы­кие ре­чи, а по­том свер­ши­лось три­ум­фаль­ное пе­ресе­ление в са­мый по­чет­ный квар­тал Хай­гей­та, увен­чанное воз­ве­дени­ем па­мят­ни­ка. В кам­не Мавр был уве­кове­чен та­ким, ка­ким ни­ког­да не был при жиз­ни: ти­тани­чес­ким, гроз­ным, бо­гопо­доб­ным. Жаль, что чван­ный Спен­сер не был ма­тери­алис­том и не до­сущес­тво­вал до это­го ве­лико­го дня, а то из­грыз бы свою мо­гилу от за­вис­ти.

Де­сяти­летие за де­сяти­лети­ем Мавр пи­тал­ся как в луч­шем рес­то­ране. Бес­шумно под­крав­шись к оди­ноч­но­му па­лом­ни­ку или за­тесав­шись в тол­пу, не спе­ша при­нюхи­вал­ся, вы­бирал объ­ект по­ап­пе­тит­ней и об­сто­ятель­но, без жад­ности ла­комил­ся. Бы­вало, при­ложит­ся к од­но­му, к дру­гому, на де­серт ос­та­вит ка­кую-ни­будь со­ци­ал-де­мок­ратку с за­тума­нен­ным взгля­дом. И в каж­дой ран­ке ос­та­вит нем­ножко сво­ей слю­ны, что­бы уку­шен­ный вы­нес с Хай­гей­та час­ти­цу ве­лико­го Кар­ла. То-то мар­ксизм за­шагал по ми­ру!

Но жад­ные до на­живы лас­саль­ян­цы пре­дали де­ло про­лета­ри­ата. Мавр по­нял это, еще ког­да чле­ны ком­му­нис­ти­чес­ких де­лега­ций об­за­велись до­роги­ми га­бар­ди­новы­ми паль­то и от­расти­ли мя­сис­тые ще­ки. В их кро­ви всё явс­твен­ней ощу­щал­ся прив­кус жи­ра, так что она ста­ла труд­но­от­ли­чимой от кро­ви ка­кого-ни­будь бан­ки­ра или бро­кера.

А по­том слу­чилась ка­тас­тро­фа.

Уже боль­ше де­сяти лет Мавр су­щес­тво­вал впро­голодь. Де­лега­ции по­яв­ля­лись всё ре­же, оди­ноч­ные ма­тери­алис­ты и вов­се ис­чезли — те­перь при­ходи­ли од­ни ту­рис­ты с фо­то­ап­па­рата­ми, и каж­до­му хо­телось снять­ся, неп­ре­мен­но дер­жась за ка­мен­ную бо­роду про­летар­ско­го Мес­сии. Пос­ледний раз по-нас­то­яще­му под­кре­пил­ся, ког­да на­веща­ли ку­бин­ские то­вари­щи. С го­лоду­хи на­пил­ся до ико­ты гус­то­го кре­оль­ско­го нек­та­ра, а по­том дол­го от­ры­гивал дол­ла­ровые за­корюч­ки — кровь жи­телей Ос­тро­ва Сво­боды ока­залась за­ражен­ной мик­ро­бами жел­то­го дь­яво­ла.

С тех пор прош­ло два ме­сяца. За всё это вре­мя ни од­но­го ма­ло-маль­ски съ­едоб­но­го ма­тери­алис­та. Ак­ти­вис­ты мес­тно­го от­де­ления ком­партии, ежед­невно при­нося­щие на мо­гилу по крас­ной гвоз­дичке, не в счет. Они все ку­саны-пе­реку­саны, у них в жи­лах вмес­то кро­ви од­на Мав­ро­ва слю­на.

Что­бы ко­жа не пок­ры­лась труп­ной зе­ленью и не рас­сохлись сус­та­вы, при­ходи­лось под­кар­мли­вать­ся сур­ро­гатом. Но от это­го, во-пер­вых, при­туп­ля­лось ра­ци­ональ­ное мыш­ле­ние, а во-вто­рых, в се­динах на­чина­ла прос­ту­пать мер­зкая ры­жина. Еще нем­но­го — и нач­нешь по но­чам выть на лу­ну.

И вдруг нас­то­ящий рус­ский! Лы­сый, с бо­род­кой — сов­сем как тот, дру­гой, что при­шел на мо­гилу сто лет на­зад с алой ро­зой в ру­ке. Ах, ка­кая у не­го бы­ла кровь! В ме­ру ос­трая, с пи­кан­тной гор­чинкой, чуть-чуть ох­лажден­ная. Мавр сдоб­рил ее сво­ими фер­мента­ми, и она вски­пела, за­пени­лась, пом­ча­лась по ар­те­ри­ям. «На­день­ка! — вос­клик­нул рус­ский, об­ра­ща­ясь к сво­ей пу­чег­ла­зой спут­ни­це. — Идем на­зад, на съ­езд! Я по­кажу этим им­по­тен­там и по­лити­чес­ким п’ос­ти­тут­кам, что та­кое ди­алек­ти­ка!»

Воз­бу­див­шись от сла­дос­тно­го вос­по­мина­ния, Мавр взле­тел на ог­ра­ду и за­семе­нил по ее греб­ню, го­товый вспрыг­нуть на за­кор­ки оди­ноко­му пе­шехо­ду.

Мо­мент был иде­аль­ный: на уз­кой до­роге, за­жатой меж­ду сте­нами обе­их по­ловин клад­би­ща, бы­ло пус­то — ни ма­шин, ни ве­лоси­педис­тов.

Пос­ледний, са­мый глу­бокий вдох пе­ред прыж­ком.

Стоп! Что это за гнус­ный за­пашок?

Мавр час­то-час­то зад­ви­гал ши­роки­ми ноз­дря­ми.

Не мо­жет быть! Стро­гий вы­говор с за­несе­ни­ем в учет­ную кар­точку в 1982 го­ду! Ре­гуляр­ная не­уп­ла­та член­ских взно­сов! Спал на лек­ци­ях в Уни­вер­си­тете мар­ксиз­ма-ле­ниниз­ма!

За ко­го — за ко­го он го­лосо­вал на вы­борах?

Ка­кая га­дость!

Мел­ко­бур­жу­аз­ное от­ребье, гнус­ный ли­бера­лиш­ка вро­де че­тыреж­ды ро­гато­го ос­ла Вил­ли­ха или ре­нега­та Гер­ве­га!

Ть­фу! Мав­ра чуть не вы­тош­ни­ло — он брез­гли­во от­вернул­ся и за­жал нос.

На­до же, чуть не на­пил­ся от­ра­вы.

Бед­ня­гу за­шата­ло, бли­зил­ся го­лод­ный об­мо­рок. Но тут, на счастье, Мавр раз­гля­дел под ра­кито­вым кус­том сур­ро­гат.

Взмыл в воз­дух, упал на то­щую се­ро-ры­жую спи­ну и впил­ся зу­бами в мох­на­тый за­тылок. Ур­ча и вып­ле­вывая клоч­ки шер­сти, стал со­сать вяз­кую зве­риную кровь. По­думал с мрач­ной иро­ни­ей: жал­ко, нет Ге­нера­ла, он обо­жал лисью охо­ту.

Ко все­му при­выч­ная клад­би­щен­ская ли­сица сто­яла смир­но — жда­ла, по­ка вам­пир на­сытит­ся, и лишь бо­яз­ли­во при­жима­ла к ма­куш­ке изъ­еден­ные бло­хами уши.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print