Маньяк № 1. Метод сборки. Максим Кабир

Бла­жен муж, нап­равля­ющий сы­на сво­его на путь ис­тинный, в ко­ем тот бу­дет вос­хи­щен би­чева­ни­ем.

Аль­берт Фиш

Ког­да Глеб Ми­наков под­нялся на сце­ну, его за­мет­но ша­тало, и выс­тупле­ние пред­ва­рила па­уза, за­пол­ненная не­мой борь­бой со стра­ница­ми его собс­твен­ной кни­ги.

Слу­шате­ли – их в этот ве­чер бы­ло мно­го, ни од­но­го пус­то­го сто­лика, – жда­ли, снис­хо­дитель­но про­щая по­пуляр­но­му ав­то­ру ма­неру выс­ту­пать под­шо­фе. На­конец их ожи­дание бы­ло воз­награж­де­но.

Спер­ва зап­ле­та­ющим­ся, но с каж­дой стро­кой твер­де­ющим язы­ком он за­читал от­ры­вок из «Ра­бов». Да­же те, кто чи­тал ро­ман Ми­нако­ва (а та­ких бы­ло боль­шинс­тво), отор­ва­лись от еды и на­пит­ков и вни­мали ав­то­ру.

Глеб Ми­наков лю­бил выс­ту­пать и де­лал это луч­ше мно­гих кол­лег. Впро­чем, он и пи­сал луч­ше кол­лег – не на каж­дой об­ложке кра­су­ет­ся над­пись: «На­ци­ональ­ный бес­тсел­лер». На его кни­ге та­кая не­лиш­няя по­мет­ка бы­ла.

Он за­кон­чил выс­тупле­ние прак­ти­чес­ки трез­вым и под гром ап­ло­дис­ментов спус­тился в зал.

На сце­не по­явил­ся ор­га­низа­тор ме­роп­ри­ятия, объ­явив­ший, что тре­тий, пос­ледний день ли­тера­тур­но­го фес­ти­валя за­вер­шен.

«Хва­ла не­бесам», – по­думал Ми­наков, ко­торый тер­петь не мог пи­сатель­ские сбо­рища, но ис­прав­но по­сещал их во имя ста­туса и бес­плат­ной вы­пив­ки.

Про­тис­нувшись сквозь за­вис­тли­во-вос­хи­щен­ные взо­ры, он сел за свой сто­лик и ма­хом вы­пил бо­кал нев­кусно­го кок­тей­ля.

Впе­реди его жда­ла еще од­на ночь в без­ли­кой гос­ти­нице, ут­реннее пох­мелье и по­езд до­мой, к на­до­ев­шей же­не.

– Ну, уме­ешь, брат, уме­ешь! – гул­ко пох­ва­лил его Ро­котов, неп­ри­ят­ный, но со­лид­ный дет­ский пи­сатель.

С тех пор как Ми­наков из юно­го кра­сав­ца-по­эта прев­ра­тил­ся в рес­пекта­бель­но­го, об­ласкан­но­го кри­тикой мо­лодо­го про­за­ика, он пил толь­ко с приз­нанны­ми ли­тера­тора­ми. И не его ви­на, что все приз­нанные ока­зыва­лись ред­ки­ми мер­завца­ми. К трид­ца­ти пя­ти Ми­наков об­за­вел­ся пре­ми­ями и брюш­ком и на се­бя прош­ло­го смот­рел так же снис­хо­дитель­но, как на всех на­чина­ющих твор­цов.

– Да­вай за ка­чес­твен­ную ли­тера­туру, – ска­зал Ро­котов, по­дод­ви­гая Гле­бу стоп­ку вод­ки. Ви­сящая на лок­те дет­ско­го пи­сате­ля по­хожая на ле­мура по­этес­са Ле­роч­ка по­ин­те­ресо­валась:

– Над чем вы сей­час ра­бота­ете, Глеб Юрь­ич?

«Над раз­во­дом», – по­думал пи­сатель.

– Над сбор­ни­ком рас­ска­зов о вой­не, – сов­рал он вслух и об­вел взгля­дом клуб.

Пуб­ли­ка пос­те­пен­но ре­дела, ос­та­вались лишь са­мые стой­кие лю­бите­ли ли­тера­туры, чьи ор­га­низ­мы еще вы­дер­жи­вали тре­тий день пь­янс­тва. Он ис­кал ры­жую де­ваху, ко­торая в те­чение все­го ве­чера ко­кет­ли­во пог­ля­дыва­ла в его сто­рону, при­жимая к вну­шитель­ной гру­ди эк­зем­пляр «Ра­бов». Но ры­жая, ви­димо, удов­летво­рилась ав­тогра­фом и по­кину­ла клуб. Сде­лать ми­нет лю­бимо­му пи­сате­лю в этой ды­ре не счи­талось хо­рошим то­ном.

Ми­наков вы­ругал­ся про се­бя и по­тянул­ся к оче­ред­ной стоп­ке, но его ру­ка за­мер­ла на пол­пу­ти.

За сто­ликом нап­ро­тив си­дела ху­день­кая блон­динка в чер­ной коф­точке с блес­тка­ми и чер­ной же ко­жаной юб­ке, и эта блон­динка не сво­дила с пи­сате­ля глаз.

«Так-так-так, – не­мед­ленно за­ин­те­ресо­вал­ся Ми­наков. – Кто это тут у нас?»

В сво­ей жиз­ни он боль­ше все­го лю­бил три ве­щи, и ли­тера­тура в трой­ку не вхо­дила. Еда, вы­пив­ка и жен­щи­ны – вот что при­носи­ло ему удо­воль­ствие. Еда – жир­ная и ос­трая. Вы­пив­ка – лю­бая. И жен­щи­ны то­же лю­бые. Он не пе­реби­рал хар­ча­ми.

Де­вуш­ка за сто­ликом нап­ро­тив смот­ре­ла, не от­ры­ва­ясь, уце­пив­шись за не­го зрач­ка­ми, как гар­пу­нами. Ли­цо уз­кое, ску­лас­тое, свет­лые пря­мые во­лосы об­ре­заны у кос­тля­вых клю­чиц. Ми­наков пред­по­читал ба­рышень с фор­ма­ми, а блон­динка бы­ла ху­дой, да­же че­рес­чур, сво­бод­ная ткань коф­точки не вы­дава­ла ни­каких ок­руглос­тей. За­то ее но­ги бы­ли строй­ны­ми и длин­ны­ми, и поб­ли­зос­ти не наб­лю­далось дру­гих кра­соток, го­товых дать по­пуляр­но­му ав­то­ру.

– Прос­ти, – прер­вал Ми­наков бол­товню Ро­кото­ва. – Уви­дел зна­комую, пой­ду по­об­ща­юсь с ней.

– Ага, да­вай. У нас с Ле­роч­кой че­рез час по­езд. Ты зав­тра у­ез­жа­ешь, да? Ну тог­да до сле­ду­юще­го фес­ти­валя. Да­вай на ко­ня.

Ми­наков то­роп­ли­во вы­пил и, поп­равляя во­лосы, нап­ра­вил­ся к блон­динке.

– Не по­мешаю?

Вбли­зи блон­динка по­каза­лась стар­ше – лет трид­ца­ти или око­ло то­го. Ее гла­за бы­ли ка­рими, не­ожи­дан­но тем­ны­ми. Обиль­но под­ве­ден­ные го­лубы­ми те­нями, они вы­деля­лись на блед­ном ли­це.

– По­нима­ете, я там си­дел с кол­ле­гами-гра­фома­нами, слу­шал их не­выно­симый по­ток соз­на­ния и меч­тал уви­деть хоть од­но­го кра­сиво­го че­лове­ка. По­нима­ете, я три дня не ви­дел ни од­но­го кра­сиво­го че­лове­ка, и мое чувс­тво прек­расно­го сов­сем исс­тра­далось. А тут по­яви­лись вы. И я прос­то хо­тел поб­ла­года­рить вас. Чес­тное сло­во, во мне бы что-то умер­ло, ес­ли бы не вы.

Ми­наков за­мол­чал. Его речь не выз­ва­ла у де­вуш­ки ни­каких эмо­ций. Ес­ли бы она не смот­ре­ла пря­мо на не­го, мож­но бы­ло бы по­думать, что она его иг­но­риру­ет. Ми­наков хо­тел уже из­ви­нить­ся и уй­ти, но тон­кие гу­бы блон­динки дрог­ну­ли, и она ши­роко улыб­ну­лась. Буд­то чу­дес­ным об­ра­зом ожи­ла ан­тичная ста­туя. Улыб­ка пи­сате­лю пон­ра­вилась. Да и са­ма де­вица бы­ла бы ни­чего, ес­ли бы не блед­ность и пе­ребор с те­нями. Чер­ты тон­кие, бро­ви кра­сивой фор­мы и нос. Она по­дош­ла бы на роль древ­не­рим­ской бо­гини. Не Ве­нера, ко­неч­но, но впол­не се­бе охот­ни­ца Ди­ана.

– Спа­сибо-спа­сибо. Ра­да, что спас­ла вас.

Она го­вори­ла быс­тро и нег­ромко.

– Я был на во­лос­ке от смер­ти. Вы не пред­став­ля­ете, ка­кими ужас­ны­ми мо­гут быть братья по пе­ру.

– До­гады­ва­юсь.

– Глеб Ми­наков.

Он про­тянул ей ру­ку, она от­ве­тила ско­ван­ным дви­жени­ем тон­кой кис­ти. Улыб­ка дер­жа­лась на ее гу­бах, под­бадри­вая его. Ми­наков по­цело­вал хо­лод­ную, поч­ти проз­рачную ко­жу ру­ки, от­ме­чая, что его но­вая зна­комая гры­зет ног­ти. Его это, впро­чем, нис­коль­ко не по­коро­било. Он сам грыз ног­ти, ра­ботая над ро­маном.

– Я знаю, кто вы.

«Это плюс», – по­думал он са­модо­воль­но.

– А я вот, к сво­ему сты­ду, вас не знаю.

– Ни­на.

– Очень кра­сивое имя. Что ж, Ни­на, и ка­ким об­ра­зом мы с ва­ми бу­дем пе­рехо­дить на «ты»? Ви­но, конь­як?

– Пред­почту конь­як.

– Прек­расно.

К то­му вре­мени, как офи­ци­ан­тка при­нес­ла бу­тыл­ку «Ара­рата» и ко­лу, ли­тера­торы ос­во­боди­ли со­сед­ние сто­лики, их мес­то за­няли обыч­ные зав­сегда­таи клу­ба. Гря­нул ог­лу­шитель­но драм-энд-басс.

– Как те­бе ве­чер? Впер­вые на фес­ти­вале?

– Нет. В прош­лом го­ду бы­ла здесь.

Она сде­лала не­лов­кий жест кистью, слов­но от­го­няла не­види­мую му­ху, и, зас­тесняв­шись собс­твен­ной ру­ки, по­тупи­лась.

– Ты мес­тная? Как же я сра­зу не до­гадал­ся! Толь­ко вбли­зи мо­ря по­яв­ля­ют­ся та­кие ним­фы.

Раз­мягчен­ный ал­ко­голем, он из­ре­кал не­допус­ти­мые ба­наль­нос­ти, но не мог ос­та­новить­ся.

– Ты са­ма пи­шешь? Став­лю сот­ню, что ты по­этес­са.

– Ошиб­ся. Я мед­сес­тра.

– Од­но дру­гому не ме­ша­ет.

– Но я не пи­шу. Я чи­таю.

– В на­ше вре­мя это ред­кость. Один чи­татель на ле­ги­он пи­сате­лей. За нас­то­яще­го, чис­то­го чи­тате­ля!

Он вы­пил, не сво­дя с нее глаз, про­щупы­вая ее: опь­яне­ла ли? Но она ос­та­валась трез­вой, ско­ван­ной… и улыб­чи­вой.

«Лад­но-лад­но», – он за­ново на­пол­нил бо­калы.

– Мой муж был пи­сате­лем, – ска­зала она. Гла­за ее пог­рус­тне­ли, за­тума­нились, но че­рез миг она вновь свер­ка­ла ак­ку­рат­ны­ми зуб­ка­ми.

– Был? Он что…

Она нер­вно трях­ну­ла во­лоса­ми.

– Да, умер пол­то­ра го­да на­зад. Об­ширное кро­во­из­ли­яние в мозг. Он был хи­рур­гом. За­кон­чил опе­риро­вать па­ци­ен­та, сел на ку­шет­ку и умер.

– На са­мом де­ле не­худ­ший ва­ри­ант. Спас­ти ко­му-то жизнь и… – Ми­наков по­думал, что по­ра сво­рачи­вать с этой те­мы, и спро­сил: – Как фа­милия тво­его му­жа? Мо­жет быть, я чи­тал его?

– Нет, – ус­мехну­лась Ни­на. – Он не пе­чатал­ся. То, что он пи­сал, бы­ло толь­ко для ме­ня. Ну а ты же­нат?

Врать не име­ло смыс­ла – его би­ог­ра­фия с ука­зан­ным се­мей­ным ста­тусом пе­чата­лась на обо­роте кни­ги. Он и не сов­рал:

– В сос­то­янии раз­во­да. Собс­твен­но, пос­ле­зав­тра идем в ЗАГС. Как го­ворит­ся, все что ни де­ла­ет­ся…

Они до­пива­ли конь­як уже хо­роши­ми зна­комы­ми, ко­торым есть о чем по­гово­рить.

Ког­да Глеб пред­ло­жил про­гулять­ся, она сог­ла­силась, но поп­ро­сила по­дож­дать ее на ули­це. Он взял бо­кал пи­ва и вы­валил­ся из клу­ба, рас­талки­вая мо­лодежь.

Вре­мя приб­ли­жалось к по­луно­чи, ку­рор­тный го­род не со­бирал­ся спать. Мно­гочис­ленные па­роч­ки бро­дили вдоль ал­леи с паль­ма­ми, му­зыка из рес­то­ранов сли­валась в ка­кофо­нию, и лет­ние звез­ды цве­ли ог­ромны­ми гроздь­ями.

– Это же тот пи­сатель, – до­нес­ся об­ры­вок раз­го­вора. – Я ви­дела его на ток-шоу…

Ми­наков сде­лал вид, что не ус­лы­шал, но про се­бя до­воль­но кряк­нул. По­чему бы и не быть до­воль­ным? Пос­ле­зав­тра он ос­во­бодит­ся от се­мей­ных уз, глу­пой ошиб­ки дли­ной в семь лет. А даль­ше – сво­бода, но­вые ро­маны, воз­можно, эк­ра­низа­ция «Ра­бов»…

Впер­вые за дол­гое вре­мя он по­чувс­тво­вал то, что обыч­но име­ну­ет­ся «вдох­но­вени­ем».

Ку­рор­тный го­род не спал, и он то­же не со­бирал­ся спать.

Ни­на эта слег­ка стран­ная, но стран­ные де­воч­ки быс­трее да­ют пи­сате­лям. Это бы­ло бы иде­аль­ным окон­ча­ни­ем фес­ти­валя.

Он ус­пел до­пить пи­во преж­де, чем Ни­на выш­ла из клу­ба. Она об­но­вила ма­ки­яж, но ста­ла еще блед­нее. Улыб­ка дис­со­ниро­вала с тя­желым, трез­вым, че­рес­чур серь­ез­ным взгля­дом.

«Мо­жет быть, это ее пер­вое об­ще­ние с муж­чи­ной пос­ле смер­ти му­жа?» – пред­по­ложил Ми­наков.

Ни­на шаг­ну­ла к не­му, при­жалась к его гру­ди и не­ожи­дан­но рас­сме­ялась. Смех был рез­кий и нем­но­го ис­кусс­твен­ный.

– В чем де­ло, Ни­ноч­ка?

– Вспом­ни­ла, как уви­дела те­бя впер­вые в прош­лом го­ду.

– О, это бы­ло ужас­но! – Он за­катил гла­за и скор­чил пь­яную гри­масу. – Я же ед­ва на но­гах дер­жался, скан­дал за­катил на сце­не.

– И все-та­ки я по­дума­ла тог­да…

– Что по­дума­ла?

– Что я дол­жна про­читать твою кни­гу. Что это то, о чем го­ворил мой муж. Кни­га, ко­торую на­до чи­тать.

– Что же еще де­лать с кни­гами? – хо­хот­нул Глеб, не­навяз­чи­во пог­ла­живая Ни­ну по спи­не. От зас­тежки бюс­тгаль­те­ра вниз, к та­лии, по­том вверх, под во­лосы. Ру­ка мяг­ко мас­си­рова­ла жен­скую шею.

Ни­на от­пря­нула со став­шей уже тра­дици­он­ной рез­костью и по-ко­шачьи мя­ук­ну­ла. Это дол­жно бы­ло сим­во­лизи­ровать флирт, но на де­ле проз­ву­чало ди­кова­то.

– Не все, – ска­зала она.

– А? Ты о чем?

– Не все кни­ги на­до чи­тать. Толь­ко важ­ные.

– Как же уз­нать, важ­ная кни­га или нет, ес­ли не до­читать ее до кон­ца?

– Мож­но уз­нать. Муж на­учил ме­ня. Пош­ли к мо­рю.

Она схва­тила пи­сате­ля за ру­ку и по­тащи­ла че­рез тол­пу, то и де­ло ог­ля­дыва­ясь на не­го. В ее ог­ромных, узур­пи­ровав­ших всю власть на блед­ном ли­це гла­зах свер­ка­ли от­ра­жения не­оно­вых рек­лам, рот рас­тя­гивал­ся в улыб­ке.

По­падав­шихся на пу­ти лю­дей она от­пи­хива­ла сво­бод­ной ру­кой, и Ми­нако­ву, плыв­ше­му за ней в ал­ко­голь­ном ту­мане, ка­залось, что она про­дол­жа­ет ти­хо мя­укать.

«Стран­ные все же жен­щи­ны ин­те­ресу­ют­ся ли­тера­турой, – ду­мал он. – Нор­маль­ные ба­бы дол­жны лю­бить день­ги, а не это скоп­ле­ние строк и слов».

– Не так быс­тро, – поп­ро­сил он.

Впе­реди тем­ное ноч­ное мо­ре сли­валось с ноч­ным не­бом, де­лясь меж­ду со­бой звез­да­ми и ко­раб­ля­ми.

– Пос­то­им на пля­же, – то ли поп­ро­сила, то ли при­каза­ла она. И до­бави­ла поч­ти ис­пу­ган­но, ког­да у не­го в кар­ма­не заз­во­нил те­лефон: – Не от­ве­чай!

– Слу­шай, – раз­дра­жен­но про­из­нес Ми­наков, вы­тас­ки­вая мо­бил­ку, – не го­ни ло­шадей. Я ус­пею и от­ве­тить на зво­нок, и пос­то­ять с то­бой.

Длин­ные но­ги и ма­лень­кие при­чуды – это, ко­неч­но, хо­рошо, но он тер­петь не мог, ког­да жен­щи­на на­чина­ла им ко­ман­до­вать.

– Ал­ло.

Зво­нил ор­га­низа­тор фес­ти­валя уз­нать, всем ли до­воль­на звез­да и не же­ла­ет ли про­дол­жить ноч­ные по­сидел­ки в рес­то­ране. Звез­да сов­ра­ла, что уже в оте­ле и го­товит­ся ко сну. Ког­да за­нуд­ли­вый ор­га­низа­тор на­конец от­клю­чил­ся, Глеб об­на­ружил, что сто­ит на прос­пекте один.

«Мать твою, – по­думал он, вер­тя го­ловой. – Ес­ли эта ду­роч­ка смы­лась, при­дет­ся дей­стви­тель­но воз­вра­щать­ся в пар­ши­вый отель».

Яр­кий свет фо­нарей и рек­ла­мы не до­тяги­вал­ся сво­ими элек­три­чес­ки­ми лап­ка­ми до пля­жа, и в тем­но­те у са­мого мо­ря пи­сатель раз­ли­чил оди­нокую фи­гур­ку. Он пе­реп­рыгнул че­рез па­рапет, зах­рустел по мок­ро­му пес­ку туф­ля­ми. Из по­лум­ра­ка вып­лы­ли очер­та­ния Ни­ны. Она сто­яла, об­хва­тив ру­ками пле­чи, и мор­ской бриз раз­ве­вал ее во­лосы.

– А вот и бег­лянка…

Ми­наков осек­ся, ус­лы­шав, что Ни­на бор­мо­чет что-то, буд­то мо­лит­ся на­бега­ющим вол­нам. Он по­рав­нялся с ней у чер­ты при­боя и прис­лу­шал­ся.

– Пе­ред гла­зами, пос­ле дол­гих ки­ломет­ров бу­рого гра­вия, на­конец-то воз­ник не­ров­но очер­ченный, слов­но пер­вый шаг ре­бен­ка, край го­ризон­та. Цвет хлы­нул на ме­ня и сшиб с ног, я лишь оту­пело смот­рел вдаль, ед­ва раз­ли­чая, как по­лоса на­сыщен­но си­него сме­няла го­лубо­ватый, а за­тем глу­боко зе­леный. Я бро­сил­ся впе­ред, сни­мая на хо­ду шарф, стя­гивая пер­чатки и рас­шну­ровы­вая бо­тин­ки, что­бы воб­рать че­рез по­ры хо­лод и соль де­кабрь­ско­го мо­ря. Вдруг во­да за­бур­ли­ла: на вод­ной гла­ди по­яв­ля­лись пу­зырь­ки воз­ду­ха, гром­ко ло­па­ясь и от­да­вая се­рой. Я от­сту­пил. В го­лове щел­кну­ло, и я уже пред­став­лял се­бе об­на­жен­ную де­ву, ко­торая вый­дет из ут­ренней пе­ны и про­по­ет слад­ким го­лосом оду люб­ви. Я за­мер в ожи­дании и ка­ком-то сла­дос­тном пред­вку­шении – на­вер­ное, так ждут смер­ти, опа­са­ясь и од­новре­мен­но нас­лажда­ясь.

Сквозь мо­рок вод­ки, пи­ва, конь­яка и кок­тей­лей Ми­наков по­пытал­ся вспом­нить, где он слы­шал этот от­ры­вок рань­ше.

– Это же… Вот черт…

Да, он вспом­нил. Он не прос­то слы­шал – он сам на­писал то, что чи­тала Ни­на на­изусть.

– Это же из мо­их «Ра­бов». Сло­во в сло­во. Как ты это за­пом­ни­ла?

– У ме­ня хо­рошая па­мять, – улыб­ну­лась она ши­роко. – Я знаю твой ро­ман от пер­вой до пос­ледней бук­вы.

Ми­наков взгля­нул в ее гла­за изум­ленно и по­нял, что она не врет. Весь ро­ман на па­мять. Трис­та со­рок три стра­ницы.

Лег­кое бес­по­кой­ство зак­ра­лось в ду­шу пи­сате­ля.

– Сколь­ко же раз нуж­но бы­ло про­читать его?..

– Один. Все­го один раз. Я ни­ког­да не пе­речи­тываю. Я знаю на па­мять все кни­ги, ко­торые проч­ла.

– Ты ра­зыг­ры­ва­ешь ме­ня.

Она прик­ры­ла ве­ки и про­дек­ла­миро­вала:

– Пол­ча­са спус­тя сол­нце выг­ля­нуло из-за туч, и на подъ­ез­дной ал­лее у до­ма Гэт­сби по­казал­ся ав­то­фур­гон с про­визи­ей для слуг – хо­зя­ин, я был уве­рен, и кус­ка не прог­ло­тил бы. В вер­хнем эта­же гор­ничная ста­ла от­кры­вать ок­на… Она по­оче­ред­но по­казы­валась в каж­дом из них, а дой­дя до боль­шо­го фо­наря в цен­тре, вы­суну­лась на­ружу и за­дум­чи­во сплю­нула в сад. По­ра бы­ло воз­вра­щать­ся. По­ка вок­руг шу­мел дождь, я как буд­то слы­шал в гос­ти­ной их го­лоса, то ров­ные, то вдруг по­выша­ющи­еся в по­рыве вол­не­ния… Но сей­час, ког­да все стих­ло, мне ка­залось, что и там нас­ту­пила ти­шина.

Ми­наков слу­шал, за­та­ив ды­хание.

– Это Фиц­дже­ральд, – за­кон­чи­ла Ни­на все с той же улыб­кой, – «Ве­ликий Гэт­сби»[1].

Глеб, к его сты­ду, не чи­тал Фиц­дже­раль­да, но у не­го не бы­ло по­вода сом­не­вать­ся, что он ус­лы­шал толь­ко что от­ры­вок из «Гэт­сби».

– Ты же уни­кум! – вос­клик­нул он ис­крен­не. – И ты ра­бота­ешь мед­сес­трой с та­ким та­лан­том? Ты мог­ла бы за­раба­тывать на этом боль­шие день­ги, нап­ри­мер…

Ни­на пе­реби­ла пи­сате­ля, не­ук­лю­же су­нув­шись в его объ­ятия и впе­чаты­вая свои гу­бы в его рас­крыв­ший­ся от удив­ле­ния рот. Удив­ле­ние сме­нилось страстью, ког­да их язы­ки со­еди­нились. Ни­на це­лова­лась так же по-дет­ски, как дви­галась, но ее от­кры­тость рас­па­ляла Гле­ба. Его ру­ки уже тис­ка­ли ма­лень­кие, нем­но­го кос­тля­вые яго­дицы де­вуш­ки. Сна­чала сквозь юб­ку, по­том – сквозь тру­сики тан­га, на­конец, под ни­ми. Его ла­дони де­лови­то сда­вили прох­ладную плоть.

Ни­на не ос­та­нав­ли­вала пи­сате­ля, ты­чась, как ко­тенок, гу­бами в его гу­бы.

Он при­жал ее к се­бе креп­ко, так, чтоб она мог­ла ощу­щать его эрек­цию. Паль­цы сколь­зну­ли меж­ду ее ног сза­ди, в жес­ткие во­лосы, в по­ис­ках влаж­но­го теп­ла. Од­на­ко там бы­ло очень су­хо и так же прох­ладно. Сквозь воз­бужде­ние Глеб от­ме­тил, что ни ды­хание де­вуш­ки, ни ее пульс не сби­лись, как дол­жно бы­ло быть.

– Все в по­ряд­ке? – спро­сил он, отс­тра­ня­ясь.

– Да-да, ко­неч­но, – она сос­ре­дото­чен­но по­чеса­ла гор­ло.

– Я де­лаю что-то не так?

– Все так, – Ни­на улыб­ну­лась, под­тверждая свои сло­ва. Ног­тя­ми она про­дол­жа­ла че­сать шею.

Он за­топ­тался на мес­те, чувс­твуя се­бя не в сво­ей та­рел­ке. Ночью, на пля­же, с этой стран­ной де­вицей, с пол­но­мет­ражной эрек­ци­ей в шта­нах.

– Я бы, по­жалуй, вы­пил еще, – ска­зал он до­сад­ли­во.

Ни­на энер­гично ца­рапа­ла ног­тя­ми свою ко­жу и улы­балась.

– Ко­мары, – по­яс­ни­ла она.

– Ну хва­тит, – он не гру­бо, но нас­той­чи­во от­вел ее ру­ку от шеи.

Она смот­ре­ла на не­го от­ре­шен­но, не за­бывая улы­бать­ся.

«А не вко­лола ли она се­бе что-то, по­ка бы­ла в ту­але­те?» – спро­сил се­бя Глеб, прис­матри­ва­ясь к зрач­кам Ни­ны. Он неп­ло­хо раз­би­рал­ся в нар­ко­тиках и ре­ак­ции на них. Изу­чал эту те­му, по­ка ра­ботал над пер­вым ро­маном. Нет, не­похо­же, что Ни­на под кай­фом. Ско­рее прос­то конь­як.

Ни­на на­ходи­лась в сту­поре пол­ми­нуты и так же рез­ко выш­ла из не­го:

– Я бы то­же вы­пила.

– Ну да…

– У ме­ня до­ма ви­но. Это в пят­надца­ти ми­нутах ходь­бы. Пой­дем.

И она по­ложи­ла ла­донь на его про­меж­ность.

«Ты стран­ная, но се­год­ня я те­бя трах­ну», – по­обе­щал ей мыс­ленно Ми­наков.

И она вновь по­вела его за ру­ку – че­рез бес­сонный при­мор­ский прос­пект, по взби­ра­ющим­ся в го­ру улоч­кам. Ед­ва они отош­ли от цен­тра го­рода, как по­пали в со­от­ветс­тву­ющую вре­мени су­ток ти­шину. Ку­рор­тни­ки ос­та­лись по­зади, ред­кие фо­нари сла­бо ос­ве­щали без­людную до­рогу. Ни­на ста­ла вес­ти се­бя спо­кой­но, как в на­чале их зна­комс­тва, на­ладив­ший­ся ди­алог вновь вер­телся вок­руг ли­тера­туры. Ми­наков ре­шил, что ноч­ной воз­дух прот­резвил ее; его он точ­но прот­резвил.

– Ты жи­вешь од­на? – спро­сил он, за­пыхав­ший­ся от дол­го­го подъ­ема вверх. Про­гул­ки по это­му го­роду на­поми­нали аль­пи­низм.

– Од­на. Де­тей у нас не бы­ло. Де­ти нас ма­ло ин­те­ресо­вали, по­нима­ешь? У нас бы­ли кни­ги.

– Я то­же счи­таю, что кни­ги луч­ше де­тей, – под­держал Глеб. – Мо­гу приз­нать­ся те­бе, как пок­лонни­це но­мер один. Ког­да я пи­сал «Ра­бов», я…

Он за­мол­чал, уви­дев, что спут­ни­ца ос­та­нови­лась. Пе­ред ни­ми, в ни­зине, рас­ки­нул­ся час­тный дом вре­мен, ка­жет­ся, Че­хова. Сте­ны его ед­ва вид­не­лись сквозь за­рос­ли си­рени.

– Пос­лу­шай, – ска­зала Ни­на мед­ленно, буд­то тща­тель­но под­би­рала сло­ва. – Я вов­се не твоя пок­лонни­ца.

– Нет? – шут­ли­во вски­нул он бро­ви.

– Нет. Твой ро­ман, «Ра­бы»… в нем слиш­ком мно­го слю­ны.

– Слю­ны? – Удив­ле­ние ста­ло не на­иг­ранным.

– Да. Мно­го слю­ны и спер­мы. – Ее пра­виль­ный рим­ский но­сик смор­щился. – Мно­го муж­ско­го за­паха. Не са­мого муж­чи­ны – его там нет, а имен­но за­паха. Ста­рых тру­сов, по­та, нес­ве­жего ды­хания. И слю­на, она ви­сит на каж­дой строч­ке жем­чужны­ми ни­точ­ка­ми. Ты не оби­жай­ся, хо­рошо?

– Хо­рошо, – ото­ропе­ло пов­то­рил он.

– И там слиш­ком мно­го те­бя, по­нима­ешь? Ты вы­водишь на сце­ну пер­со­нажа, это­го Фо­му, но вмес­то не­го ты пос­то­ян­но су­ешь се­бя. А ты не ин­те­ресен чи­тате­лям. Ты толь­ко рас­сказ­чик, да? Ты дол­жен рас­ска­зывать, а не па­дать на слу­шате­ля ог­ромным пах­ну­щим те­лом. Ку­да ни сунь­ся, слю­на, да?

– Про­дол­жай, – с эн­ту­зи­аз­мом за­кивал Глеб. Удив­ле­ние сме­нилось в нем ве­сель­ем, сар­касти­чес­кая ух­мылка за­иг­ра­ла на гу­бах. В ди­лем­ме «пла­кать или сме­ять­ся» он выб­рал пос­леднее. Ведь это прав­да про­ис­хо­дило: ши­зова­тая пь­яная мед­сес­тра кри­тико­вала его ро­ман, по­лучив­ший че­тыре меж­ду­народ­ные пре­мии, пе­реве­ден­ный на шесть язы­ков (и это толь­ко на­чало!), жду­щий ско­рой эк­ра­низа­ции… Она го­вори­ла ему в лоб о не­дос­татках то­го, к че­му ни она, ни ее по­кой­ный бес­та­лан­ный док­то­риш­ка и на ми­лю не приб­ли­зились бы! И пус­кай он не пом­нил на­изусть ни од­но­го сти­хот­во­рения (да­же сво­их, юно­шес­ких), а она вы­зуб­ри­ла все­го Фиц­дже­раль­да (то­же мне ве­личи­на!), она не име­ла ни­како­го пра­ва!

Но Ми­наков сдер­жался. По­давил спра­вед­ли­вый гнев. Он мог бы от­ве­сить ей оп­ле­уху, на­орать и вер­нуть­ся в отель. Но су­щес­тво­вала дру­гая воз­можность. Про­мол­чать. Прог­ло­тить. По­иметь ее. А уж по­том выс­ка­зать все, что на­кипе­ло в ду­ше за вре­мя вы­нуж­денно­го об­ще­ния с этой ду­рой.

– Все так пло­хо? – за­ис­ки­ва­ющим то­ном спро­сил он.

По­лучи­лось ре­алис­тично.

– Ну не знаю, – вздох­ну­ла она серь­ез­но. – Воз­можно, хо­рошее ре­дак­ти­рова­ние по­мог­ло бы. Ес­ли выб­ро­сить все лиш­нее, воз­можно…

Ми­наков скрип­нул зу­бами и ска­зал при­вет­ли­во:

– Я рад, что ты так ис­крен­на со мной. Я это очень це­ню, прав­да.

Она не за­мети­ла под­во­ха и зас­тесня­лась.

– Мне при­ят­но по­мочь те­бе. Ну че­го же мы сто­им?

«И вер­но, че­го же? – хмык­нул он про се­бя. – Чем ско­рее я кон­чу, тем ско­рее объ­яс­ню те­бе, как это пло­хо – ха­мить из­вес­тным пи­сате­лям».

Ни­на по­бежа­ла к до­му по ка­мен­ным сту­пень­кам. Ми­наков – за ней, пол­ный зло­го азар­та. Воп­ре­ки все­му, за­яв­ле­ние де­вуш­ки не уби­ло в нем сек­су­аль­ную тя­гу, а лишь рас­па­лило ее.

Се­год­ня он бу­дет жес­тким, быс­трым и гру­бым.

Об­ста­нов­ка в до­ме Ни­ны зас­та­вила Гле­ба вспом­нить о квар­ти­ре сво­ей ба­буш­ки-дол­го­житель­ни­цы. Дрях­лая вен­гер­ская ме­бель, те­леви­зор «Элек­трон», нак­ры­тый нак­рахма­лен­ной сал­феткой, ис­кусс­твен­ные цве­ты в ва­зах. На сте­не – чер­но-бе­лые фо­тог­ра­фии и вы­шитое пан­но с оле­нями. Ужас­ная ков­ро­вая до­рож­ка под но­гами – как без нее. Ми­наков про­гулял­ся ми­мо сер­ванта, раз­гля­дывая с от­вра­щени­ем выс­тавку пыль­но­го хрус­та­ля и фар­фо­ровых зве­рушек.

Это не бы­ло по­хоже ни на жилье хи­рур­га, ни на оби­тель мо­лодой жен­щи­ны.

И вдруг он по­нял, по­чему не ухо­дит, по­чему иг­но­риру­ет зво­ноч­ки, сиг­на­лизи­ру­ющие о яв­ной не­нор­маль­нос­ти блон­динки.

Она за­води­ла его. Ее стран­ность при­тяги­вала. Ее хо­телось уда­рить и трах­нуть од­новре­мен­но.

И – да, из нее вый­дет неп­ло­хой пер­со­наж для бу­дущей кни­ги.

– Здесь ни­чего не из­ме­нилось пос­ле смер­ти му­жа, – ска­зала Ни­на, вхо­дя в ком­на­ту с дву­мя бо­кала­ми ви­на. – Он вел ас­ке­тичес­кий об­раз жиз­ни. Не­нави­дел рос­кошь.

Глеб взял бо­кал, ос­мотрел его при­дир­чи­во. Бо­кал был чис­тым, и он сде­лал один ос­то­рож­ный гло­ток и еще два жад­ных.

– А где же кни­ги? – спро­сил он, от­ры­ва­ясь от ви­на.

– Я не дер­жу до­ма книг. Они все здесь. – Ни­на кос­ну­лась вис­ка.

– Ах, ну да.

– Вот он, мой муж.

Ми­наков по­косил­ся на фо­тог­ра­фию, за­печат­левшую по­жило­го муж­чи­ну, по­хоже­го на ста­рич­ка-ге­оло­га. По­нят­но, по­чему у них не бы­ло де­тей.

– Он выг­ля­дит взрос­лым.

Ни­на про­иг­но­риро­вала его за­меча­ние. С тре­петом в го­лосе она ска­зала:

– Он на­учил ме­ня все­му, что я знаю. Пред­став­ля­ешь, до встре­чи с ним я не лю­била чи­тать. Я не проч­ла по-нас­то­яще­му ни од­ной кни­ги. Он при­вил мне лю­бовь к чте­нию. По­казал, как это важ­но. Важ­нее все­го на све­те. И он на­учил ме­ня на­ходить глав­ные кни­ги. И за­поми­нать про­читан­ное.

– Ты име­ешь в ви­ду на­изусть? Он на­учил те­бя за­учи­вать кни­ги? Как Фиц­дже­раль­да?

Ми­наков заг­ля­нул в ка­рие, об­ве­ден­ные го­лубой тушью гла­за Ни­ны. Что-то щел­кну­ло в его го­лове. Он спро­сил вкрад­чи­во:

– Он зас­тавлял те­бя зуб­рить их?

– Ты не по­нима­ешь, – улыб­ну­лась она. – Я по­мога­ла ему соз­да­вать его ро­ман. То, че­му я на­учи­лась, ста­ло ос­но­вой его ме­тода. Он на­зывал это ме­тод сбор­ки. Ты спра­шивал ме­ня, как от­ли­чить важ­ную кни­гу от той, ко­торую не сто­ит чи­тать. Я на­учи­лась от­ли­чать паль­ца­ми. Я прос­то ка­салась об­ложки и чувс­тво­вала или не чувс­тво­вала. Вспыш­ка, по­нима­ешь. Здесь, в за­тыл­ке. Ес­ли ее нет, зна­чит, нет ни­какой кни­ги, зна­чит, это прос­то стра­ницы с глу­пыми бук­ва­ми. Но ес­ли есть вспыш­ка и раз­ноцвет­ные ог­ни, по­луча­ет­ся, ты на­шел глав­ное.

– Прос­ти, но это зву­чит как бред, – ска­зал Ми­наков.

– Вов­се не бред, – с жа­ром вы­пали­ла она. – Сколь­ко книг ты про­читал?

– Мно­го. Сот­ни или ты­сячи. Не знаю.

– А я про­чита­ла трид­цать де­вять книг. Но все они бы­ли нас­то­ящи­ми. Там бы­ло сло­во. Ты зна­ешь про сло­во?

– Прос­ве­ти, будь лю­без­на.

– В каж­дой важ­ной кни­ге есть од­но-единс­твен­ное сло­во. Обыч­но его не за­меча­ют. Оно за­теря­но сре­ди дру­гих слов. Да­же ав­тор мо­жет не знать о его пред­назна­чении, но он встав­ля­ет его под­созна­тель­но в свою кни­гу. Оно све­тит­ся, на­до толь­ко уметь ви­деть это. Оно не по­хоже на сло­ва ря­дом. Да­же ес­ли это сло­во «я» сре­ди мно­жес­тва «я» в ро­мане, оно дру­гое. Буд­то наб­ра­но от­ли­ча­ющим­ся шриф­том.

Ми­наков, до это­го мо­мен­та пы­тав­ший­ся вник­нуть в мыс­ли Ни­ны, рас­сла­бил­ся, со­об­ра­зив, что де­вуш­ка аб­со­лют­но не в ла­дах с го­ловой, и, ско­рее все­го, при­чины это­му сле­ду­ет ис­кать в по­жилом вра­че с фо­тог­ра­фии.

– Это очень лю­бопыт­но, – ска­зал он, до­пивая ви­но.

Он пос­та­вил пус­той бо­кал на сер­вант и отоб­рал у Ни­ны ее бо­кал, к ко­торо­му она так и не прит­ро­нулась. Его ру­ки лег­ли на пле­чи блон­динки, нед­вусмыс­ленно мас­си­руя их. Но она не за­меча­ла при­кос­но­вений. Впе­рив­шись в пус­то­ту, она про­дол­жа­ла быс­тро го­ворить:

– Я чи­тала кни­ги и на­ходи­ла сло­ва для Иго­ря, а он со­бирал из них свой ро­ман. Ме­тод сбор­ки. Ро­ман, сос­тавлен­ный из са­мых важ­ных слов. Игорь так гор­дился им, он ни­ког­да не упо­минал, что я при­час­тна к на­писа­нию, что я яв­ля­юсь частью про­цес­са. Я его очень лю­била, но я сер­ди­лась, я хо­тела, что­бы он по­нял, что без ме­ня он не смог бы… А ког­да он умер, не до­писав, я ре­шила про­дол­жить, за­кон­чить труд его жиз­ни. И… я по­кажу те­бе! Я по­кажу.

Она вы­пута­лась из его объ­ятий и быс­трым дви­жени­ем сор­ва­ла с се­бя коф­точку.

Кровь ста­ла при­ливать к чле­ну Ми­нако­ва, ког­да он уви­дел ма­лень­кую грудь в чер­ном бюс­тгаль­те­ре. Кровь от­хлы­нула, ког­да он опус­тил взгляд ни­же.

Все те­ло Ни­ны, от ча­шечек лиф­чи­ка до по­яса юб­ки, бы­ло ис­пещре­но шра­мами. Они рас­по­ложи­лись так плот­но, что ко­жа де­вуш­ки прев­ра­тилась в по­добие шер­ша­вой дре­вес­ной ко­ры. По этим руб­цам мож­но бы­ло изу­чать хро­ноло­гию бо­ли: цве­та чай­ной ро­зы на реб­рах, пе­рехо­дящие от блед­но-ли­лово­го к баг­ро­вому на жи­воте.

Руб­цы сли­вались в бук­вы. Бук­вы – в сло­ва. Тот, кто вы­резал их, ста­рал­ся, что­бы текст мож­но бы­ло лег­ко про­читать.

Ми­нако­ву не хо­телось чи­тать, но, при­кипев к жут­кой кар­ти­не взгля­дом, он уви­дел, что сло­ва рас­по­ложе­ны в ха­отич­ной пос­ле­дова­тель­нос­ти, и ес­ли в на­писан­ном есть ло­гика, то дос­тупна она лишь пси­хопа­ту, их соз­давше­му.

– Бо­же мой, мне жаль, – вы­давил из се­бя Ми­наков.

Но Ни­на не нуж­да­лась в жа­лос­ти. Она про­вела паль­ца­ми по шра­мам и ска­зала лас­ко­во:

– Вот она, не­закон­ченная кни­га мо­его му­жа. Трид­цать де­вять слов.

«По­ра сва­ливать», – от­четли­во ска­зал Ми­нако­ву внут­ренний го­лос.

Он по­нял это и без под­ска­зок.

– Так, прос­ти, до­рогу­ша, но мне на­до до­мой. По­езд ухо­дит ра­но ут­ром, и я не хо­тел бы опоз­дать.

Он бро­сил­ся к вы­ходу ми­мо зас­тывшей Ни­ны. Она не ос­та­нови­ла его, про­дол­жая пя­лить­ся в ни­куда ли­хора­доч­но свер­ка­ющи­ми гла­зами.

– Из­ви­ни, но это че­рес­чур, – бор­мо­тал он, обу­ва­ясь. – Слиш­ком яр­кое окон­ча­ние фес­ти­валя.

Его го­лова кру­жилась, и шнур­ки выс­каль­зы­вали. Кое-как скре­пив их уз­лом, он выс­ко­чил из до­ма нес­час­тной ис­ка­лечен­ной жен­щи­ны.

Юж­ная ночь встре­тила его при­вет­ли­вым трес­ком ци­кад и низ­ки­ми звез­да­ми. Че­рез пят­надцать ми­нут он бу­дет в цен­тре, от­ку­да так­си по­везет его в отель. Се­год­ня он вряд ли ус­нет, ни­чего, отос­пится в по­ез­де. А пос­ле­зав­тра нач­нется но­вая гла­ва его жиз­ни.

Воз­дух вок­руг был про­питан за­пахом си­рени, и он хо­тел вдох­нуть его, но лег­кие сжа­лись до раз­ме­ров кро­шеч­ных ме­шоч­ков. Го­лова шла кру­гом, и кру­ги рас­хо­дились пе­ред гла­зами. Он сде­лал шаг, но но­га под­ло­милась, он по­пытал­ся ух­ва­тить­ся за ствол де­рева, но про­мах­нулся. Те­ло груз­но рух­ну­ло на плит­ку Ни­нино­го дво­ра. Гас­ну­щее соз­на­ние по­дари­ло ему пос­леднюю мысль: «Это вов­се не нар­ко­тики. Это на­зыва­ет­ся ма­ни­акаль­но-деп­рессив­ный пси­хоз».

 

Ес­ли бы Гле­бу Ми­нако­ву рас­ска­зали о пер­со­наже, ко­торый оч­нулся го­лым, при­вязан­ным ко­жаны­ми рем­ня­ми к же­лез­но­му сто­лу (уз­кая ком­на­та, хо­лод­ный свет ламп, на­бор хи­рур­ги­чес­ких инс­тру­мен­тов на сто­лике по­мень­ше), он бы скри­вил­ся: «Ка­кой ужас­ный штамп! Мы го­ворим о ли­тера­туре или о филь­ме „Пи­ла-7“?»

Штамп или нет, но се­год­ня Ми­наков был этим са­мым пер­со­нажем. На сто­ле, го­лый, обез­дви­жен­ный, в ком­на­те с боль­нич­ным све­том и пе­рели­ва­ющи­мися скаль­пе­лями.

И Ни­на, оде­тая лишь в чер­ный бюс­тгаль­тер и ко­жаную юб­ку, сто­яла у его ног, поч­ти кра­сивая. Вот та­кое выш­ло сви­дание. Ло­бовая встре­ча пи­сате­ля с чи­тате­лем. Мед­сес­тра и ав­тор по­пуляр­ных ро­манов. Эн­ни У­илкс и, мать его, Джей­мс Ка­ан.

Ми­наков, ко­неч­но же, зак­ри­чал, а Ни­на, бе­зус­ловно, ска­зала, что его все рав­но ник­то не ус­лы­шит. Дом на­ходит­ся в ни­зине, с при­род­ной зву­ко­изо­ляци­ей и все­ми удобс­тва­ми для на­чина­юще­го мань­яка.

– Че­го ты хо­чешь, боль­ная дрянь?

Он не уди­вил­ся бы, ес­ли бы она ска­зала: «На­пиши для ме­ня еще один ро­ман про Ми­зери, Пол!» Но от­вет был дру­гим:

– Я хо­чу по­мочь те­бе. Ис­пра­вить твою книж­ку.

– Мою книж­ку? О чем ты, черт возь­ми?

Ни­на вздох­ну­ла и под­ня­ла ру­ки к ли­цу. Она за­суну­ла паль­цы се­бе в рот и вы­тащи­ла от­ту­да пе­ред­ние зу­бы. Под про­тезом ро­зове­ли го­лые дес­ны. Она ши­роко улыб­ну­лась.

– Ви­дис? Я не лю­била си­тать. Муз на­усил ме­ня. Ему прис­лось по­возить­ся, през­де чем я по­люби­ла.

– Гос­по­ди, – прос­то­нал Ми­наков.

Ни­на вер­ну­ла про­тез в рот, но де­монс­тра­ция пос­ледс­твий пе­даго­гичес­ко­го ме­тода ее му­жа на этом не за­кон­чи­лась. Она под­ня­ла ча­шеч­ки лиф­чи­ка, де­монс­три­руя пи­сате­лю го­лую грудь. Грудь бы­ла ма­лень­кая, сос­ки – не­ак­ку­рат­но сре­заны, на их мес­те ос­та­лись вдав­ленные шра­мы.

Ми­наков за­дер­гался, но рем­ни креп­ко дер­жа­ли его.

– Муж на­учил за­поми­нать, – ска­зала Ни­на, пря­ча изу­вечен­ную грудь. Она по­вер­ну­лась к сто­лику с инс­тру­мен­та­ми и взя­ла скаль­пель.

– Про­шу! – за­вопил Ми­наков.

– Боль, – про­из­несла Ни­на, улы­ба­ясь, – учит.

Глеб, за­дыха­ясь, смот­рел, как она под­но­сит скаль­пель к его об­на­жен­но­му па­ху. Член сжал­ся, тщет­но пы­та­ясь втя­нуть­ся в те­ло.

– Я про­шу, я зап­ла­чу те­бе, – за­тара­торил Ми­наков. – Я мо­гу по­мочь, най­ти хо­роших вра­чей. Ты не ви­нова­та, это все твой муж. Ты дол­жна по­нять, что его боль­ше нет, ты сво­бод­на, ты…

Она кос­ну­лась скаль­пе­лем его лоб­ка, буд­то на­мере­валась поб­рить. Ее блед­ное ли­цо бы­ло сос­ре­дото­чен­ным, гла­за – ос­текле­нев­ши­ми. Ми­наков по­нял, что ни уг­ро­зы, ни убеж­де­ния не ос­та­новят ее.

Лез­вие сколь­зну­ло по лоб­ку, об­жи­гая. Ко­жа мед­ленно рас­плы­лась в сто­роны, рас­кры­лась, как ле­пес­тки цвет­ка, явив бе­лую с жел­тым от­тенком жи­ровую прос­лой­ку. Тон­кие го­рячие струй­ки по­тек­ли в пах.

– Я ду­мала, что смо­гу за­кон­чить ро­ман без Иго­ря, – ти­хо ска­зала Ни­на, не об­ра­щая вни­мания на воп­ли пи­сате­ля. – Ведь я де­лала все это рань­ше. На­ходи­ла осо­бен­ную кни­гу и осо­бен­ное сло­во. А Игорь толь­ко встав­лял его в текст. Я бы са­ма мог­ла вста­вить.

Она про­вела лез­вие вниз, чер­тя вер­ти­каль­ную ли­нию на ос­но­вании его смор­щивше­гося чле­на, па­рал­лель­но вздув­шей­ся дор­саль­ной ве­не. Мо­ча шум­но по­тек­ла по сто­лу. Ни­на прер­ва­лась и про­дол­жи­ла вновь, ког­да по­ток ис­сяк.

– Не на­до, не на­до, Бо­жень­ка, не на­до, – бил­ся в су­доро­гах пи­сатель. Слю­на ле­тела из его рта, зрач­ки за­кати­лись под ве­ки, и паль­цы сжи­мались, меч­тая доб­рать­ся до глот­ки мед­сес­тры.

– Я уви­дела те­бя на прош­лом фес­ти­вале, – от­ре­шен­но рас­ска­зыва­ла Ни­на. – Я ре­шила, что ты – нас­то­ящий. Я дот­ро­нулась до тво­ей кни­ги. Вспыш­ка бы­ла. И вспыш­ка, и раз­ноцвет­ные ог­ни. Я ста­ла чи­тать.

Она скор­бно по­кача­ла го­ловой:

– Я ошиб­лась. Я ду­мала, что най­ду со­роко­вое сло­во, но в тво­ем ро­мане его не бы­ло. Там не бы­ло ни­чего. Ог­ни ме­ня об­ма­нули. Ог­ни не ра­бота­ли без Иго­ря. Пус­тая, му­читель­но пус­тая и нич­тожная кни­жон­ка.

Лез­вие мед­ленно дос­тигло го­лов­ки. В рыт­ви­не, ко­торое оно ос­та­вило, на­буха­ли ик­ринки кро­ви. По­том, слов­но змея, пе­нис сбро­сил ко­жу. Внут­ри он ока­зал­ся кри­чаще-крас­ным, с бе­лыми пят­на­ми и ро­зовы­ми про­жил­ка­ми. Сквозь же­лей­ную плоть прос­ве­чива­лось что-то по­хожее на фи­оле­товую труб­ку.

Ни­на вы­тер­ла пот, вздох­ну­ла и ак­ку­рат­но раз­ре­зала го­лов­ку. Те­перь ра­на рас­се­кала пе­нис по­полам. Из оги­ба­ющей ве­ны струй­кой хлес­та­ла кровь, раз­дво­ив­ша­яся го­лов­ка ли­лась алой мо­чой.

Ми­наков от­ры­вис­то выл в по­толок.

– Те­перь ты по­нима­ешь, что та­кое боль, – ска­зала Ни­на. – Но ты ни­ког­да не пой­мешь, ка­ково это – чи­тать пус­то­ту, ис­кать боль­шое и не на­ходить его. По­давить­ся пус­то­той, ры­гать ею, чувс­тво­вать, что те­перь она нав­сегда внут­ри, ря­дом с ве­ликим, как опу­холь. Во всей тво­ей кни­ге нет ни од­но­го сло­ва, ко­торое бы сде­лало мне боль­но. И са­мое страш­ное, что я не мо­гу ее за­быть.

Ми­наков под­нял к Ни­не бе­лое, пе­реко­шен­ное стра­дани­ем ли­цо. Пе­на пу­зыри­лась на его гу­бах, ког­да он прох­ри­пел от­ча­ян­но:

– Прос­ти ме­ня!

– Я не сер­жусь, – улыб­ну­лась Ни­на. – Я хо­чу по­мочь те­бе. Мо­жет быть, вмес­те мы смо­жем сде­лать твою кни­гу луч­ше. Мо­жет быть, мы по­рабо­та­ем над ней и най­дем нас­то­ящее сло­во где-то внут­ри? Кто зна­ет.

Скаль­пель пе­решел к я­ич­кам.

Че­рез не­кото­рое вре­мя Ми­нако­ву уда­лось по­терять соз­на­ние.

Ни­на про­дол­жа­ла ре­дак­ти­ровать.

Поделиться...
Share on VKShare on FacebookShare on Google+Tweet about this on TwitterPrint this page