Мадемуазель Клод. Генри Миллер

Преж­де чем на­чать эту ис­то­рию, дол­жен ска­зать вам, что м-ль Клод бы­ла шлю­хой. Да, шлю­хой, и я не со­бира­юсь убеж­дать вас в об­ратном, но речь сей­час не о том — уж ко­ли м-ль Клод шлю­ха, то как при­каже­те на­зывать всех про­чих жен­щин, с ко­торы­ми мне до­води­лось встре­чать­ся? Ска­зать о ней «шлю­ха» зна­чит не ска­зать ни­чего. М-ль Клод — боль­ше, чем шлю­ха. Я не знаю, как ее наз­вать. Мо­жет быть, прос­то — ма­дему­азель Клод? Soit(1).

У нее бы­ла тет­ка, ко­торая не ло­жилась спать, каж­дый ве­чер ожи­дая ее воз­вра­щения. По прав­де го­воря, мне с тру­дом ве­рилось в су­щес­тво­вание ка­кой-то тет­ки. Ка­кая к чер­ту тет­ка? Ско­рее все­го, это был ее maquereau(2). И в кон­це кон­цов, ка­кое мне де­ло? Од­на­ко, приз­на­юсь, ме­ня раз­дра­жал этот нек­то, под­жи­да­ющий ее, в лю­бой мо­мент го­товый от­ве­сить ей оп­ле­уху за то, что поз­дно яви­лась или ма­ло за­рабо­тала. И ка­кой бы неж­ной и лю­бящей она ни бы­ла (а на­до ска­зать, Клод зна­ла толк в люб­ви), во­об­ра­жение ри­сова­ло пе­редо мной об­раз низ­ко­лобо­го не­вежес­твен­но­го уб­людка, ко­торо­му дос­та­нет­ся луч­шее из то­го, что она мо­жет пред­ло­жить. Ни­ког­да не пи­тай­те ни­каких ил­лю­зий от­но­ситель­но шлю­хи: пус­кай она щед­ра и по­дат­ли­ва, пус­кай ее ода­рят ты­сячеф­ранко­вой бу­маж­кой (хо­тя та­ких ду­раков на­до по­ис­кать) — всег­да най­дет­ся субъ­ект, ко­торо­му она бу­дет по-сво­ему вер­на, и то, что уда­лось ур­вать вам — не бо­лее, чем аро­мат то­го цвет­ни­ка, в ко­тором луч­ший бу­кет сор­вет этот бо­лее удач­ли­вый са­дов­ник. Будь­те уве­рены, все слив­ки дос­та­нут­ся ему.

Вско­ре вы­яс­ни­лось, что мои тер­за­ния нап­расны. Ни­како­го maquereau у Клод не бы­ло. Пер­вый maquereau в ее жиз­ни — Я. Хо­тя мне это сло­во сов­сем не под­хо­дило. Су­тенер — так бу­дет точ­нее — и этим все ска­зано. От­ны­не я ее су­тенер. О’кей.

Я хо­рошо пом­ню, как впер­вые при­вел ее к се­бе — я вел се­бя, как пос­ледний иди­от. Ког­да де­ло ка­са­ет­ся жен­щин, я всег­да ве­ду се­бя, как иди­от. Бе­да в том, что я их обо­жаю, а жен­щи­ны не хо­тят, что­бы их обо­жали. Они хо­тят… ну да лад­но, как бы то ни бы­ло, в пер­вую ночь, хо­тите верь­те, хо­тите нет, я вел се­бя так, буд­то ни­ког­да в жиз­ни не спал с жен­щи­ной. До сих пор не по­нимаю по­чему. Но имен­но так все и бы­ло.

Пом­ню тот мо­мент, ког­да она сто­яла, не раз­де­ва­ясь, воз­ле мо­ей пос­те­ли и смот­ре­ла на ме­ня, слов­но ожи­дая, что я что-ни­будь пред­при­му. Ме­ня все­го тряс­ло. Ме­ня на­чало тряс­ти, как толь­ко мы выш­ли из ка­фе. Ед­ва ка­са­ясь, я по­цело­вал ее — ка­жет­ся, в гу­бы, — а мо­жет, по­пал в бровь — я ни­ког­да не за­нимал­ся… этим… с нез­на­комы­ми жен­щи­нами. По­чему-то мне ка­залось, что она де­ла­ет мне ве­личай­шее одол­же­ние… И шлю­ха по­рой мо­жет про­будить в муж­чи­не та­кое чувс­тво. Но, как я уже ска­зал, Клод не бы­ла шлю­хой.

Не сни­мая шляп­ки, она по­дош­ла к ок­ну, зак­ры­ла его, опус­ти­ла што­ры. По­том ис­ко­са взгля­нула на ме­ня, улыб­ну­лась и про­из­несла что-то о том, что по­ра бы и раз­деть­ся. По­ка она во­зилась воз­ле би­де, я му­читель­но стя­гивал с се­бя одеж­ду. Я вол­но­вал­ся, как школь­ник. Я не хо­тел сму­щать ее сво­им не­тер­пе­ливым взгля­дом, по­это­му ту­по топ­тался воз­ле пись­мен­но­го сто­ла, пе­рек­ла­дывал бу­маж­ки, сде­лал нес­коль­ко аб­со­лют­но бес­смыс­ленных за­писей, нак­рыл чех­лом пи­шущую ма­шин­ку. Ког­да я обер­нулся, она сто­яла в од­ной со­роч­ке воз­ле умы­валь­ни­ка и вы­тира­ла но­ги.

— Ло­жись ско­рей! — ска­зала она, не прек­ра­щая сво­его за­нятия. — На­до сог­реть пос­тель.

Все бы­ло так ес­тес­твен­но, что моя не­лов­кость и сму­щение ста­ли по­тихонь­ку про­ходить. Ее чул­ки бы­ли ак­ку­рат­но сло­жены, на по­ясе ви­село неч­то, на­поми­нав­шее сбрую (впро­чем, вско­ре это неч­то плав­но опус­ти­лось на спин­ку сту­ла).

В ком­на­те бы­ло до­воль­но прох­ладно. У­ют­но при­жав­шись, мы мол­ча ле­жали, сог­ре­вая друг дру­га, мол­ча­ние гро­зило за­тянуть­ся. Од­ной ру­кой я об­ни­мал ее за шею, дру­гой креп­ко при­жимал к се­бе. В ее гла­зах сто­яло то са­мое ожи­дание, ко­торое я за­метил, ед­ва мы пе­рес­ту­пили по­рог ком­на­ты. Ме­ня опять зат­рясло. Из го­ловы ра­зом вы­лете­ли все фран­цуз­ские сло­ва.

Не пом­ню, го­ворил ли я, что люб­лю ее. На­вер­ное, го­ворил. Да­же ес­ли и го­ворил, то она на­вер­ня­ка не­мед­ленно за­была об этом. Ког­да она соб­ра­лась ухо­дить, я про­тянул ей эк­зем­пляр «Аф­ро­диты» — она не чи­тала ее — и па­ру шел­ко­вых чу­лок, куп­ленных для ко­го-то дру­гого. Я ус­пел за­метить, что она пи­та­ет сла­бость к чул­кам.

Ког­да мы встре­тились вновь, я уже пе­ре­ехал в дру­гой отель. Она с лю­бопытс­твом ог­ля­делась, и од­но­го взгля­да ей ока­залось дос­та­точ­но, что­бы по­нять, что де­ла мои идут не­важ­но. Она прос­то­душ­но ос­ве­доми­лась, хо­рошо ли я пи­та­юсь.

— Те­бе нель­зя тут ос­та­вать­ся на­дол­го. Здесь слиш­ком уны­ло.

Мо­жет, она и не про­из­несла сло­ва «уны­ло», но я знал, что имен­но это она и име­ла в ви­ду. Здесь и вправ­ду ца­рило уны­ние. Ме­бель раз­ва­лива­лась, по­докон­ник рас­трес­кался, ко­вер ис­тре­пал­ся и нуж­дался в чис­тке, в кра­не не бы­ло во­ды. Ос­ве­щение бы­ло слиш­ком тус­клым, тус­клый жел­тый свет па­дал на пок­ры­вало, при­давая ему нес­ве­жий, слег­ка зап­лесне­вев­ший вид.

Ночью она вдруг ре­шила сде­лать вид, буд­то рев­ну­ет ме­ня.

— У те­бя есть еще кто-то, ко­го ты лю­бишь.

— Нет, боль­ше ни­кого.

— Тог­да по­целуй ме­ня, — поп­ро­сила она и пыл­ко приль­ну­ла ко мне, ее жар­кое те­ло вздра­гива­ло и тре­пета­ло. Я пог­ру­жал­ся в го­рячее теп­ло ее пло­ти, ку­пал­ся в ней… нет, не ку­пал­ся, а уто­пал в не­ге и бла­женс­тве.

По­том мы нем­но­го по­бол­та­ли о Пь­ере Ло­ти и о Стам­бу­ле. Она приз­на­лась, что хо­тела бы ког­да-ни­будь по­пасть ту­да. Я сог­ла­сил­ся, ска­зав, что и сам не прочь по­бывать там. Не­ожи­дан­но она про­из­несла — ка­жет­ся, это проз­ву­чало так: «у те­бя есть ду­ша». Я не на­шел­ся, что от­ве­тить — на­вер­ное, я был слиш­ком счас­тлив. Ког­да шлю­ха го­ворит, что у вас есть ду­ша, это кое-что зна­чит. Не час­то шлю­хи пус­ка­ют­ся в рас­сужде­ния о ду­ше.

Но на этом чу­деса не кон­чи­лись. Она от­ка­залась взять у ме­ня день­ги.

— Ты не дол­жен ду­мать о день­гах, — за­яви­ла она. — Мы же те­перь друзья. К то­му же ты так бе­ден…

Она не поз­во­лила мне встать, что­бы про­водить ее до­мой. Дос­тав из су­моч­ки нес­коль­ко си­гарет, она вы­сыпа­ла их на сто­лик воз­ле кро­вати. Од­ну су­нула мне в рот и под­несла к ней по­дарен­ную кем-то брон­зо­вую за­жигал­ку. По­том нак­ло­нилась по­цело­вать ме­ня на про­щанье.

Я взял ее за ру­ку:

— Клод, vous etes presque un ange3.

— Ah non! — пос­пешно от­ве­тила она, и в ее гла­зах про­мель­кну­ла боль. А мо­жет, страх.

Это presque, уве­рен, всег­да и гу­било Клод. Я сра­зу ощу­тил это. По­том я на­писал ей пись­мо, луч­шее из ког­да-ли­бо на­писан­ных мною, нес­мотря на от­вра­титель­ный фран­цуз­ский. Мы проч­ли его вмес­те в том ка­фе, где обыч­но встре­чались. Я уже ска­зал, что мой фран­цуз­ский был чу­довищ­ным, за ис­клю­чени­ем тех строк, ко­торые я по­за­имс­тво­вал у По­ля Ва­лери. Ког­да она дош­ла до них, то на мгно­вение за­дума­лась. «Как кра­сиво!» — вос­клик­ну­ла она. — «Прав­да, очень здо­рово!» С эти­ми сло­вами она лу­каво пос­мотре­ла на ме­ня и ста­ла чи­тать даль­ше. Ду­раку по­нят­но, что вов­се не Ва­лери так рас­тро­гал ее. Он тут не при чем. Она рас­чувс­тво­валась из-за той слад­кой чу­ши, ко­торая бы­ла там на­писа­на. Я ведь раз­ли­вал­ся со­ловь­ем, не­имо­вер­но ра­зук­ра­сив свое пос­ла­ние все­ми утон­ченнос­тя­ми и изыс­ка­ми, ка­кие толь­ко бы­ли дос­тупны мо­ему пе­ру. Прав­да, ког­да мы до­чита­ли до кон­ца, я ощу­тил не­кото­рую не­лов­кость. Пош­ло и не­дос­той­но пы­тать­ся воз­дей­ство­вать на ближ­не­го, при­бегая к та­ким де­шевым при­емам. Не то, что­бы, я был не­ис­кре­нен, но ког­да пер­вый по­рыв про­шел, я по­нял, — не знаю, как ска­зать луч­ше, — что мой опус боль­ше по­ходил на ли­тера­тур­ное уп­ражне­ние, не­жели на объ­яс­не­ние в люб­ви. Силь­нее преж­не­го пе­режи­вал я собс­твен­ное нич­то­жес­тво, ког­да, си­дя со мной ря­дом на пос­те­ли, Клод вновь и вновь пе­речи­тыва­ла пись­мо, на этот раз без­застен­чи­во пе­няя мне за грам­ма­тичес­кие ошиб­ки. Я не скры­вал сво­его раз­дра­жения, и она нем­но­го оби­делась. Но все рав­но она бы­ла счас­тли­ва. Она ска­зала, что нав­сегда сох­ра­нит пись­мо.

На рас­све­те она сно­ва по­кину­ла ме­ня. Опять эта тет­ка. Я уже поч­ти сми­рил­ся с ее су­щес­тво­вани­ем. В кон­це кон­цов, ес­ли те­тя ока­жет­ся кем-ни­будь еще, вско­ре я уз­наю об этом. Клод бы­ла ни­кудыш­ной прит­ворщи­цей и не уме­ла лгать — и по­том весь этот слад­кий бред… слиш­ком уж глу­боко он за­пал ей в ду­шу…

Я ле­жал без сна, ду­мая о ней. Ка­кой кайф я ло­вил от этой жен­щи­ны! Maquereau! Он то­же за­нимал мои мыс­ли, но ско­рее по инер­ции. Клод! Я ду­мал толь­ко о ней и о том, как сде­лать ее счас­тли­вой. Ис­па­ния… Кап­ри… Стам­бул… Я пред­став­лял, как она том­но и ле­ниво не­жит­ся на сол­нце, бро­са­ет хлеб­ные крош­ки го­лубям, смот­рит, как они плес­ка­ют­ся в лу­жах, или прос­то ле­жит в га­маке с книж­кой в ру­ках, с книж­кой, ко­торую я по­сове­товал ей про­читать. Бед­няжка, она на­вер­ня­ка не бы­ла ниг­де даль­ше Вер­са­ля. Я пред­став­лял се­бе вы­раже­ние ее ли­ца, ког­да мы бу­дем са­дить­ся в по­езд, и по­том, ког­да ока­жем­ся воз­ле ка­кого-ни­будь фон­та­на… в Мад­ри­де или Се­вилье. Я поч­ти фи­зичес­ки ощу­щал теп­ло от соп­ри­кос­но­вения на­ших тел, ког­да мы идем ку­да-ни­будь, она сов­сем близ­ко, она с каж­дым ша­гом тес­нее и тес­нее при­жима­ет­ся ко мне, она всег­да ря­дом, по­тому что не зна­ет, что де­лать од­ной, и пусть за­тея бы­ла бре­довой, пусть она бы­ла за­ранее об­ре­чена, она мне пон­ра­вилась. Это во сто крат луч­ше, чем свя­зать­ся с мо­лодень­кой чер­товкой, ка­кой-ни­будь лег­ко­мыс­ленной суч­кой, ко­торая меч­та­ет от те­бя от­де­лать­ся, да­же ле­жа с то­бой в пос­те­ли. Нет, в Клод был уве­рен. Воз­можно ког­да-ни­будь все это на­до­ест и нас­ку­чит — но ведь это по­том… по­том. Хо­рошо все-та­ки, что мне пос­час­тли­вилось снять имен­но шлю­ху. Вер­ную, пре­дан­ную шлю­ху! Бог ты мой, ес­ли бы ме­ня кто-ни­будь сей­час ус­лы­шал, то ре­шил бы, что я спя­тил.

Я все про­думал са­мым тща­тель­ным об­ра­зом: оте­ли, где мы бу­дем ос­та­нав­ли­вать­ся, платья, ко­торые она бу­дет но­сить, на­ши раз­го­воры… все… аб­со­лют­но все… Она на­вер­ня­ка ка­толич­ка, но пле­вал я на это. По прав­де го­воря, мне это да­же нра­вилось. Луч­ше хо­дить к мес­се, чем прит­ворно уми­лять­ся ар­хи­тек­ту­ре и про­чей ерун­де. Ес­ли она за­хочет, я об­ра­щусь в ка­толи­чес­тво… один черт! Я сде­лаю все, о чем она поп­ро­сит — лишь бы дос­та­вить ей ра­дость. Ин­те­рес­но, есть ли у нее ре­бенок, — как у боль­шинс­тва та­ких жен­щин. По­думать толь­ко, ре­бенок Клод! По­хоже, я уже лю­бил его боль­ше, чем ес­ли бы он был мо­им собс­твен­ным. Ну ко­неч­но, у нее дол­жен быть ре­бенок — на­до бу­дет все ра­зуз­нать! При­дет вре­мя, я знаю, ког­да у нас бу­дет боль­шая ком­на­та с бал­ко­ном, с ко­торо­го от­кры­ва­ет­ся вид на ре­ку, и цве­ты на по­докон­ни­ке, и бу­дут петь пти­цы. Во­об­ра­жаю се­бя иду­щим по ули­це с птичь­ей клет­кой в ру­ке! О’кей. Все рав­но, лишь бы она бы­ла счас­тли­ва! Но ре­ка — там дол­жна быть ре­ка! Я обо­жаю ре­ки! Пом­ню, как-то в Рот­терда­ме… Как по­дума­ешь об этих ут­ренних про­буж­де­ни­ях, ког­да в ок­на ль­ет­ся сол­нечный свет, а ря­дом с то­бой ле­жит пре­дан­ная те­бе шлю­ха, ко­торая лю­бит те­бя, лю­бит до кон­чи­ка ми­зин­ца, до умо­пом­ра­чения, и птич­ки по­ют, и стол нак­рыт, а она умы­ва­ет­ся, при­чесы­ва­ет­ся, и все муж­чи­ны, ко­торые бы­ли с ней до те­бя, а сей­час — ты, толь­ко — ты, бар­жи, проп­лы­ва­ющие ми­мо, их кор­пу­са и мач­ты, этот чер­тов по­ток че­лове­чес­кой жиз­ни, те­кущий че­рез те­бя, че­рез нее, че­рез всех, быв­ших до те­бя и пос­ле те­бя, цве­ты, пти­цы, сол­нце, и аро­мат, ко­торый ду­шит, унич­то­жа­ет. Гос­по­ди! По­сылай мне шлюх всег­да, ны­не и во ве­ки ве­ков!

Я пред­ло­жил Клод съ­ехать­ся, но она от­ве­тила от­ка­зом. Для ме­ня это бы­ло уда­ром. Я знаю, что при­чина кро­ет­ся не в мо­ей бед­ности — Клод в кур­се мо­их фи­нан­со­вых дел, она зна­ет и о том, что я пи­шу кни­гу, и о мно­гом дру­гом. Нет, де­ло не в этом, дол­жна су­щес­тво­вать бо­лее вес­кая при­чина. Но она не со­бира­ет­ся ме­ня пос­вя­щать в нее.

И по­том вот еще что — я стал вес­ти слиш­ком пра­вед­ную жизнь. По­дол­гу гу­ляю один, пи­шу то, что не име­ет ни­како­го от­но­шения к мо­ей кни­ге. Мне ка­жет­ся, что я один во всей все­лен­ной, что моя жизнь об­ре­ла за­кон­ченную, за­вер­шенную фор­му, фор­му ста­туи. Толь­ко я да­же не пом­ню име­ни соз­да­теля. И чувс­твую, что все мои дей­ствия слов­но вдох­новля­ют­ся кем-то свы­ше, буд­то мое единс­твен­ное пред­назна­чение — в том, что­бы тво­рить доб­ро. Я не ищу ничь­его одоб­ре­ния.

Я от­верг вся­кую бла­гот­во­ритель­ность со сто­роны Клод. Я ве­ду стро­гий учет все­го, что за­дол­жал ей. Ты очень пог­рус­тне­ла за эти дни, Клод. Иног­да я ви­жу ее на terrasse и, мо­гу пок­лясть­ся, в ее гла­зах сто­ят сле­зы. Она лю­бит ме­ня. Лю­бит без­на­деж­но, до от­ча­яния, до бе­зумия. Ча­сами мо­жет си­деть на terrasse. Иног­да я ве­ду ее ку­да-ни­будь, по­тому что мне боль­но ви­деть ее та­кой нес­час­тной, ви­деть, как она ждет, ждет, ждет… Я да­же рас­ска­зал о ней сво­им друзь­ям, поп­росту под­су­нул ее им. Все луч­ше, чем смот­реть, как она си­дит и ждет, ждет… О чем она ду­ма­ет, ког­да си­дит вот так, од­на-оди­нешень­ка?

Ин­те­рес­но, что про­изой­дет, ес­ли в один прек­расный день я по­дой­ду к ней и вы­тащу ты­сячеф­ранко­вую бан­кно­ту? Прос­то возь­му и по­дой­ду, ког­да она си­дит, тос­кли­во гля­дя пе­ред со­бой, и ска­жу: «Voici quelque chose que j’ai oublie l’autre jour»(4). По­рой, ког­да мы ле­жим вмес­те и воз­ни­ка­ет дол­гое, за­пол­ня­ющее со­бой все мол­ча­ние, она го­ворит: «Que pensez-vous maintenant?»(5) И я всег­да от­ве­чаю оди­нако­во: «Rien!»(6) Хо­тя на са­мом де­ле я ду­маю: «Voici quelque chose que… » Это од­на из пре­лес­тей — или из­держек l’amour a credit.

Ког­да она ухо­дит, ко­локо­ла раз­ра­жа­ют­ся не­ис­то­вым зво­ном.

Она при­миря­ет ме­ня с са­мим со­бой, вно­сит в мою ду­шу мир и по­кой. Я ле­жу, от­ки­нув­шись на по­душ­ках, и бла­жен­но за­тяги­ва­юсь лег­кой си­гаре­той, ко­неч­но то­же ос­тавлен­ной ею. Мне не о чем бес­по­ко­ить­ся. Ес­ли бы у ме­ня бы­ла встав­ная че­люсть, я уве­рен, она бы не пре­мину­ла опус­тить ее в ста­кан, что сто­ит на сто­лике воз­ле кро­вати, ря­дом со спич­ка­ми, бу­диль­ни­ком и про­чей дре­беденью. Мои брю­ки ак­ку­рат­но сло­жены, шля­па и паль­то ви­сят на ве­шал­ке у две­ри. Все на сво­ем мес­те. Вос­хи­титель­но! Ес­ли вам в спут­ни­цы дос­та­лась шлю­ха, счи­тай­те се­бя об­ла­дате­лем бес­ценно­го кла­да…

И на­конец, са­мое прек­расное в том, что вам все это нра­вит­ся. По­рази­тель­ное, мис­ти­чес­кое ощу­щение, а мис­ти­ка в том, что чувс­тву­ешь це­лос­тность, единс­тво бы­тия, чувс­тву­ешь се­бя час­тичкой этой жиз­ни, сли­ва­ешь­ся с ней, рас­тво­ря­ешь­ся… От­кро­вен­но го­воря, мне пле­вать, свя­той я или нет. Удел свя­тых — веч­ное стра­дание, веч­ное пре­одо­ление. Я же ис­то­чаю по­кой и без­мя­теж­ность. На­хожу для Клод все но­вых и но­вых кли­ен­тов, и те­перь, про­ходя ми­мо нее, за­мечаю, что пе­чаль уш­ла из ее глаз. Мы вмес­те обе­да­ем чуть ли не каж­дый день. Она тас­ка­ет ме­ня по до­рогим рес­то­ранам, и я уже не от­ка­зыва­юсь. Я нас­лажда­юсь каж­дым мгно­вени­ем жиз­ни — до­рогие мес­та ни­чуть не ху­же де­шевых. Ес­ли она этим счас­тли­ва…

Pourtant je pense a quelque chose(7). Пус­тяк, но с не­дав­них пор он стал за­нимать ме­ня все боль­ше и боль­ше. В пер­вый раз я ни­чего не ска­зал, про­мол­чал. Стран­ное, слег­ка бо­лез­ненное ощу­щение, ме­лочь, ска­зал я се­бе. Но в то же вре­мя, при­ят­но. В дру­гой раз — бы­ла это бо­лез­ненность или слу­чай­ная не­ос­то­рож­ность? Опять rien a dire(8). На­конец я на­рушил ей вер­ность. Очу­тил­ся как-то ночью на Боль­ших буль­ва­рах в лег­ком под­пи­тии. На Пло­щади Рес­публи­ки ко мне прис­тал мер­зкий здо­ровен­ный бу­гай с внеш­ностью су­тене­ра, — будь я в здра­вом уме и твер­дой па­мяти, то за­видев та­кого, пе­решел бы на дру­гую сто­рону ули­цы, — так я до са­мого зда­ния «Ма­тен» (ре­дак­ция га­зеты) не мог от не­го от­вя­зать­ся. Ко­роче го­воря, он ме­ня поп­росту снял. Ве­селень­кая по­лучи­лась ноч­ка. Каж­дую ми­нуту кто-то ло­мил­ся в дверь. От­став­ные пташ­ки из Фо­ли-Бер­жер на­пере­бой тя­нули к доб­ро­му месье ру­ки в на­деж­де по­лучить ча­евые — фран­ков трид­цать, не боль­ше. За что, спра­шива­ет­ся? Pour rein… pour le plaisir(9). Стран­ная и смеш­ная ночь. Спус­тя день или око­ло то­го по­яви­лось лег­кое раз­дра­жение. Сплош­ная мо­рока. То­роп­ли­вый ви­зит в Аме­рикан­ский гос­пи­таль. По­мере­щил­ся Эр­лих с его чер­ны­ми си­гара­ми. По­водов для бес­по­кой­ства нет. Прос­то бес­при­чин­ная тре­вога.

Ког­да я за­ик­нулся об этом Клод, она воз­зри­лась на ме­ня в изум­ле­нии. «Я знаю, ты всег­да бы­ла от­кро­вен­на со мной, Клод, но…» Она ре­шитель­но от­ка­залась об­суждать этот воп­рос. Муж­чи­на, соз­на­тель­но за­разив­ший жен­щи­ну, на­зыва­ет­ся прес­тупни­ком. Так счи­та­ет Клод. «C’est vrai, n’est-ce pas(10)?» — спро­сила она. Ко­неч­но, vrai. Од­на­ко… Но воп­рос был зак­рыт. Каж­дый, кто де­ла­ет это — прес­тупник.

От­ны­не каж­дое ут­ро, — за­едая ке­росин апель­си­ном, — я ду­маю о тех прес­тупни­ках, ко­торые за­ража­ют жен­щин. Лож­ка от ке­роси­на ста­новит­ся очень лип­кой. Неп­ре­мен­но нуж­но ее хо­рошень­ко от­мыть. Тща­тель­но мою нож и лож­ку. Я все де­лаю тща­тель­но — та­кой у ме­ня ха­рак­тер. По­том умы­ва­юсь и смот­рю на по­лотен­це. Пат­рон ни­ког­да не да­ет боль­ше трех по­лоте­нец на не­делю; ко втор­ни­ку они уже все гряз­ные. Вы­тираю нож и лож­ку по­лотен­цем, а ли­цо пок­ры­валом. Кра­еш­ком ак­ку­рат­но про­маки­ваю ще­ки.

Ка­кая га­дость эта Рю Ип­по­лит Ман­дрон. Не­нави­жу все эти гряз­ные, уз­кие, кри­вые улоч­ки с ро­ман­ти­чес­ки­ми наз­ва­ни­ями, что раз­бе­га­ют­ся в раз­ные сто­роны от мо­его до­ма. Па­риж пред­став­ля­ет­ся мне ог­ромной урод­ли­вой яз­вой. Ули­цы по­раже­ны ган­гре­ной. У каж­до­го ес­ли не трип­пер, так си­филис. Вся-Ев­ро­па за­раже­на, и за­рази­ла ее Фран­ция. Вот чем обер­ну­лось вос­хи­щение Воль­те­ром и Раб­ле. На­до бы­ло мне вмес­то это­го съ­ез­дить в Мос­кву, как я со­бирал­ся. Что с то­го, что в Рос­сии нет вос­кре­сений! Вос­кре­сенье те­перь, как две кап­ли во­ды, по­хоже на все ос­таль­ные дни, толь­ко ули­цы ки­шат людь­ми, ки­шат жер­тва­ми, ищу­щими друг дру­га в на­деж­де по­делить­ся сво­ей за­разой.

За­меть­те, при­чина мо­его бе­шенс­тва — вов­се не в Клод. Клод это дра­гоцен­ность, un ange и ни­каких presque. За ок­ном ви­сит клет­ка с пти­цей, на по­докон­ни­ке рас­тут цве­точ­ки, хо­тя тут вам не Мад­рид и не Се­вилья, здесь нет ни фон­та­нов, ни го­лубей. Каж­дый день хо­дим к вра­чу. Она в од­ну дверь, я в дру­гую. Кон­чи­лось вре­мя до­рогих рес­то­ранов. Каж­дый ве­чер от­прав­ля­ешь­ся в ки­но и пы­та­ешь­ся не ер­зать от неп­ри­ят­но­го ощу­щения. От ви­да Dome или Coupole с ду­ши во­ротит. На terrasse пол­но этих уб­людков чис­тень­ких, пы­шущих здо­ровь­ем, пок­ры­тых за­гаром, в нак­рахма­лен­ных ру­башеч­ках, от ко­торых за ми­лю ра­зит оде­коло­ном. Нель­зя во всем об­ви­нять толь­ко Клод. Сколь­ко раз пре­дос­те­регал я ее от этих об­хо­дитель­ных хо­леных уб­людков. Но она свя­то ве­рила в сприн­це­вания и то­му по­доб­ную ахи­нею. А те­перь лю­бой, кто… Да что те­перь го­ворить, вот так все и по­лучи­лось. Жизнь со шлю­хой — да­же са­мой луч­шей на све­те — да­леко не ло­же, ус­тлан­ное ле­пес­тка­ми роз. И де­ло не в бес­счет­ном ко­личес­тве муж­чин, хо­тя мысль о них по­рой, как червь, под­та­чива­ет вас из­нутри, де­ло в бес­пре­рыв­ной са­нита­рии, бес­ко­неч­ных пре­дос­то­рож­ностях, сприн­це­вани­ях, из­вечной тре­воге, стра­хе, на­конец. И вот, воп­ре­ки все­му… Го­ворил же я Клод, не­ус­танно твер­дил: «Ос­те­регай­ся, не под­да­вай­ся на удоч­ку этих кра­сав­чи­ков!»

Во всем, что слу­чилось, я ви­ню толь­ко са­мого се­бя. Сам не удо­воль­ство­вав­шись соз­на­ни­ем собс­твен­ной свя­тос­ти, ре­шил до­казать ее ос­таль­ным. В тот мо­мент, ког­да осоз­на­ешь свою свя­тость, на­до ос­та­новить­ся. А кор­чить из се­бя пра­вед­ни­ка пе­ред ма­лень­кой шлюш­кой — все рав­но, что лезть в рай по чер­ной лес­тни­це. В ее объ­яти­ях я ка­жусь се­бе чер­вем, за­пол­зшим в ее ду­шу. Да­же жи­вя с ан­ге­лом, преж­де все­го на­до уметь быть муж­чи­ной, на­до ос­та­вать­ся са­мим со­бой. Мы дол­жны вы­лез­ти из этой гнус­ной ды­ры и пе­реб­рать­ся ту­да, где све­тит сол­нце, где нас ждет ком­на­та с бал­ко­ном, с ко­торо­го от­кры­ва­ет­ся вид на ре­ку, где по­ют пти­цы, цве­тут цве­ты, где те­чет жизнь, где бу­дем толь­ко мы двое, и ни­чего боль­ше.


1

Пусть бу­дет так! (фр.).

2

Зд. лю­бов­ник (фр.).

3

Ты поч­ти ан­гел (фр.).

4

Сов­сем за­был, вот возь­ми, я тут за­рабо­тал нем­но­го (фр.)

5

О чем ты ду­ма­ешь? (фр.)

6

Ни о чем (фр.)

7

Од­на­ко, я ду­маю о чем-то та­ком… (фр.)

8

Не­чего ска­зать (фр.)

9

Ни за что… Для удо­воль­ствия (фр.)

10

Прав­да, не так ли? (фр.)

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print