Куликово поле. Иван Шмелёв

Рас­сказ сле­дова­теля

I

Ско­ро семь лет, как выб­рался я от­ту­да, и ве­рю креп­ко, что страш­ное на­ше ис­пы­тание кон­чится бла­годат­но и — нев­долге.

«Нев­долге», ко­неч­но, от­но­ситель­но: слу­чив­ше­еся с на­ми — ис­то­ричес­ко­го по­ряд­ка, а ис­то­ричес­кое ме­ря­ет­ся осо­бой ме­рой. В на­деж­дах на бла­годат­ную раз­вязку ук­репля­ет ме­ня лич­ный ду­хов­ный опыт, хо­тя это опыт ма­лове­ра: дай ощу­пать. И Хрис­тос сни­зошел к Фо­ме. Да, я — «Фо­ма», и не прик­ры­ва­юсь. «Мо­гий вмес­ти­ти…» — но боль­шинс­тво не мо­жет, и ему по­да­ет­ся по­мощь. Я по­лучил ее.

Жи­вя там, я ис­кал зна­мений и от­кро­вений, и ког­да жизнь на­тал­ки­вала на них, ощу­пывал, про­из­во­дил как бы следс­твие. Я — су­деб­ный сле­дова­тель по осо­бо важ­ным де­лам… был ког­да-то.

В та­инс­твен­ной об­ласти зна­мений и от­кро­вений пред­мет рас­сле­дова­ния, как и в при­выч­но-зем­ном, — че­лове­чес­кая ду­ша, и следс­твен­ные при­емы те же, с поп­равкой на не­кое «не­из­вес­тное». А в уго­лов­ных де­лах — все из­вес­тно?.. Не раз, в прак­ти­ке сле­дова­теля, чувс­тво­вал я та­инс­твен­ное вли­яние тем­ной си­лы, ви­дел по­рабо­щен­ных ею и, что ред­ко, ду­хов­ное тор­жес­тво пре­одо­ления.

Зна­мения там бы­ли, не­сом­ненно. Од­но из них, изу­митель­ное по кра­соте ду­хов­ной и ис­то­рич­ности, про­изош­ло на мо­их гла­зах, и я сцеп­ле­ни­ем со­бытий был вов­ле­чен в не­го: на-вот, «вло­жи пер­сты». Стра­дания на­рода не­воль­но до­пол­ня­ли зна­мен­ные яв­ле­ния… — это пси­холо­гичес­ки по­нят­но, но зер­но ис­ти­ны не­ос­по­римо. Как же не до­пол­нять, не хва­тать­ся за по­пира­емую Прав­ду?! Рас­стать­ся с ве­рой в нее пра­вос­лавный на­род не мо­жет поч­ти фи-зи-чес­ки, чувс­твуя в ней не­заме­нимую ос­но­ву жиз­ни, как свет и воз­дух. Он при­зывал ее, он взы­вал… — и ему по­дава­лись зна­ки.

На-род, го­ворю… пра­вос­лавный, рус­ский на­род. По­чему вы­деляю его из всех на­родов? Не я, — Ис­то-рия. От нее не толь­ко не от­рекся Пуш­кин, нап­ро­тив: за­явил, что пред­по­чита­ет ее вся­кой дру­гой ис­то­рии. «Ум­ней­ший в Рос­сии че­ловек», — ска­зал о нем Ни­колай I.

А на днях чи­тал я пись­мо дру­гого ум­ней­ше­го, глу­боко­го рус­ско­го мыс­ли­теля, на­ци­ональ­но­го зиж­ди­теля душ, — сво­его ро­да мой кол­ле­га, «ис­сле­дова­тель по осо­бо важ­ным де­лам». Вы чи­тали его кни­ги, пом­ни­те его «о борь­бе со злом», удар по «неп­ро­тив­ле­нию» Тол­сто­го. В этом пись­ме он пи­шет: «…Нет на­рода с та­ким тяж­ким ис­то­ричес­ким бре­менем и с та­кою мощью ду­хов­ною, как наш; не сме­ет ник­то су­дить вре­мен­но пав­ше­го под крес­том му­чени­ка; за­то выс­тра­дали се­бе дар — нез­ри­мо воз­рождать­ся в зри­мом уми­рании, — да сла­вит­ся в нас Вос­кре­сение Хрис­то­во!..»

Эти сло­ва я свя­зал бы с из­вес­тны­ми сло­вами о на­роде — Дос­то­ев­ско­го, с вы­водом из ис­то­рии — Клю­чев­ско­го. Пом­ни­те, про ис­клю­читель­ное свой­ство на­шего на­рода быс­тро оп­равлять­ся от го­сударс­твен­ных пот­ря­сений и креп­нуть пос­ле во­ен­ных по­раже­ний? Свя­зал бы в «трип­тих рус­ской ду­хов­ной мо­щи».

Я рас­ска­жу вам не из ис­то­рии, а из мо­их «до­кумен­тов следс­твия». Ими сам же се­бя и оп­ро­кинул, — мои сом­не­ния.

На­роду по­дава­лись зна­ки: об­новле­ние ку­полов, икон… Это и здесь слу­чалось, на ро­дине Де­кар­та, и «ра­зум­но­го» объ­яс­не­ния се­му ни без­божни­ки, ни на­уч­но­го тол­ка лю­ди ни­как не мог­ли при­думать: это — вне опы­та. В Рос­сии жи­вут ска­зания, и цен­ней­шее в них — не­уто­лимая жаж­да Прав­ды и нет­ленная кра­сота ду­ши. Вот эта «не­уто­лимая жаж­да Прав­ды» и есть сви­детель­ство ис­клю­читель­ной ду­хов­ной мо­щи. Где в це­лом ми­ре най­де­те вы та­кую «жаж­ду Прав­ды»? В этом пор­тфе­ле име­ют­ся «ве­щес­твен­ные до­каза­тель­ства», мо­гу предъ­явить. Как ма­ловер, я при­менил к «яв­ле­нию», о чем рас­ска­жу сей­час, при­ем су­деб­но­го следс­твия.

Мно­го лет был я сле­дова­телем в про­вин­ции, ждал наз­на­чения в Мос­кву… — так ска­зать, ка­чес­твен­ность моя бы­ла оце­нена… — знаю люд­ские свой­ства, и пси­хозы тол­пы мне хо­рошо из­вес­тны. В мо­ем слу­чае тол­пы нет, круг по­каза­ний тес­ный, глав­ные ли­ца — на­шего с ва­ми тол­ка, а из на­рода — толь­ко один учас­тник, и его по­каза­ния ни­чего сверхъ­ес­тес­твен­но­го не зак­лю­ча­ют. Что осо­бен­но зна­читель­но в «яв­ле­нии»… это — ду­хов­но-ис­то­ричес­кое зве­но из ве­ликой це­пи род­ных со­бытий, из да­лей — к ны­не, свет из свя­щен­ных недр, кос­нувший­ся на­шей ть­мы.

Пер­вое дей­ствие — на Ку­лико­вом По­ле.

 

II

Ку­лико­во По­ле… — кто же о нем не слы­шал! Ве­ликий Князь Мос­ков­ский Ди­мит­рий Ива­нович раз­бил Ма­мая, смер­тель­но шат­нул Ор­ду, пот­ряс да­вив­шее иго ть­мы. А мно­гие ли зна­ют, где это Ку­лико­во По­ле? Где-то в вер­ховь­ях До­на?.. Нем­но­гие уточ­нят: в Туль­ской гу­бер­нии, ка­жет­ся?..

Да: на сты­ке ее с Ря­зан­ской, от Мос­квы трис­та с не­боль­шим верст, не­пода­леку от стан­ции Ас­та­пово, где тра­гичес­ки уми­рал Тол­стой, в тур­ге­нев­ских мес­тах, зна­емых по «За­пис­кам охот­ни­ка».

А кто удо­сужил­ся по­бывать, ощу­пать, где, по уро­чищам, меж­ду вер­ховь­ями До­на и Неп­рядвой, со­вер­ши­лось ве­ликое со­бытие? Из ты­сячи не на­берет­ся и де­сят­ка, не ис­клю­чая и мес­тных ин­телли­ген­тов. Му­жики еще кой-что ска­жут. Во­ис­ти­ну, — «ле­нивы мы и не­любо­пыт­ны».

Я сам, про­жив пять лет в Бо­го­яв­лен­ске, по той же Ря­зан­ско-Ураль­ской ли­нии, в ста сем­надца­ти вер­стах от стан­ции Ку­лико­во По­ле, мо­та­ясь по у­ез­дам, так и не удо­сужил­ся по­бывать, воз­ду­хом дав­ним по­дышать, к свя­щен­ной зем­ле при­пасть, на­питан­ной рус­ской кровью, ду­шу соб­рать в ти­ши, под кус­ти­ком по­лежать-по­думать… Как я ко­рю се­бя из это­го прек­расно­го да­лека, что ма­ло знал свою ро­дину, не изъ­ез­дил, не ис­хо­дил!.. Не знаю ни Си­бири, ни Ура­ла, ни за­волж­ских ле­сов, ни Свет­ло-Яра… ни Рос­то­ва Ве­лико­го не ви­дал, «крас­но­го зво­на» не слы­хал, единс­твен­но­го на всю Рос­сию!..

Име­нитый рос­то­вец, ку­пец Ти­тов, рас­ска­зыва­ли мне, сбе­рег не­пом­ня­щим этот «ак­корд не­бес­ный», по­доб­рал с ко­локоль­ны­ми мас­те­рами-зво­наря­ми для мес­тно­го му­зея… — жив ли еще «ак­корд»?..

Не по­бывал и на Бо­родин­ском По­ле, в Пе­черах, Из­бор­ске, на Бе­ло­озе­ре. Не знаю Ки­ева, Пско­ва, Нов­го­рода Ве­лико­го… ни се­ла Бо­голю­бова, ни Дмит­ров­ско­го со­бора, об­леплен­но­го зве­рями, рай­ски­ми пти­цами-цве­тами, со­бора XI ве­ка во Вла­дими­ре-на-Клязь­ме… Ни древ­ней­ших на­ших оби­телей не зна­ем, ни ле­топи­сей не ви­дали в гла­за, да­же род­ной ис­то­рии не зна­ем пут­но, Ива­ны Не­пом­ня­щие ка­кие-то. Са­ми ведь ис­су­шали свои кор­ни, по­ка нас не кач­ну­ли — и как кач­ну­ли!.. Зна­ли из­би­тую до­рож­ку — «по Вол­ге», «на Ми­нераш­ки», «в Крым». И, ра­зуме­ет­ся, «за гра­ницу». В чу­жие со­боры шли, все га­лереи ис­топта­ли, а Ико­ну свою от­кры­ли пе­ред са­мым про­валом в ад.

Прос­нешь­ся ночью, ста­нешь пе­реби­рать, вся­кие за­пахи вспо­мянешь… — и за­щемит-за­щемит. Да как же ты Се­вер-то прог­ля­дел, по­гос­ты, де­ревян­ную кра­соту по­ющую — цер­квуш­ки на­ши?!. А ви­дел ли рос­сий­ские ка­налы — ве­ликие вод­ные сис­те­мы? Мо­лил­ся ли в ча­совен­ке бо­лот­ной, от­ку­да ро­дит­ся Вол­га?.. А что же в под­вал-то не спус­тился, не пок­ло­нил­ся свя­щен­ной те­ни уму­чен­но­го Пат­ри­ар­ха Гер­мо­гена? А как же?.. Не спорь­те и не оп­равды­вай­тесь… это кри­чит во мне! А ес­ли кри­чит, — прав­да. Та­кой же прав­дой ле­жит во мне и Ку­лико­во По­ле.

По­пал я ту­да слу­чай­но. Нет, не ви­дел, а чуть кос­нулся: «яв­ле­ни­ем» мне пред­ста­ло. Бы­ло это в 1926 го­ду. Я тог­да ютил­ся с до­черью в Ту­ле, под чу­жим име­нем: ме­ня ис­ка­ли, как «кро­вопий­цу на­род­но­го». И вот, один му­комол-му­жик, — «ку­лак», по­нят­но, — из Ста­ро-Юрь­ева, под Бо­го­яв­лен­ском, как-то на­шел ме­ня. Ког­да-то был мой под­следс­твен­ный, по­пав­ший в тра­гичес­кую пет­лю. Дол­го рас­ска­зывать… — сло­вом, я его спас от воз­можной ка­тор­ги, об­ви­нял­ся он в от­равле­нии же­ны. Он уб­рался со ста­рого гнез­да, — то­же, по­нят­но, «кро­вопий­ца», — и про­живал при стан­ции Во­лово, по до­роге на Ту­лу. Как-то проз­нал, где я. На­писал при­яте­лю-ту­ляку: «Дос­тавь спа­сите­лю мо­ему». И я по­лучил за­писоч­ку: «По слу­чаю го­лода­ете, пре­будь­те екс­тре­но, обо­руду­ем». Эта за­писоч­ка бы­ла для ме­ня блес­нувшим во мра­ке све­том и, как уви­дите, при­вела к пер­во­ис­точни­ку «яв­ле­ния».

При­ехал я в Во­лово. Край­ней нуж­ды не ис­пы­тывал, и по­ехал, что­бы — ду­малось, так, — сбро­сить вла­дев­шее мною оце­пене­ние бе­зыс­ходнос­ти… по­жалуй, и из приз­на­тель­нос­ти к мо­ему «дол­жни­ку», тро­нув­ше­го ме­ня во все­об­щей ожес­то­чен­ности.

При­ехал в за­мыз­ганной под­девке, ме­щани­ном. Бы­ло в кон­це ап­ре­ля, толь­ко бе­рез­ки опу­шились. Там-то и повс­тре­чал учас­тни­ка «дей­ствия пер­во­го». Он ютил­ся с вну­чата­ми у то­го «кро­вопий­цы»-му­комо­ла, ку­ма или сво­яка. Приш­лось бро­сить служ­бу в име­нии, отоб­ранном под сов­хоз, где про­жил всю жизнь, был очень слаб, все каш­лял, пос­ле и по­мер вско­ре. От не­го-то и слы­шал я о на­чале «яв­ле­ния». Не по­бывай я тог­да в Во­лове, так бы и ка­нуло «яв­ле­ние», для ме­ня.

Ду­маю те­перь: как бы ука­зано бы­ло мне по­ехать, и не толь­ко, что­бы сде­лать ме­ня учас­тни­ком «яв­ле­ния», ис­сле­дова­телем его и опо­вес­ти­телем, но и са­мому пе­реме­нить­ся. Как не за­думать­ся?..

 

III

Слу­чилось это в 25 го­ду, по осе­ни.

Ва­силий Су­хов, — все его на­зыва­ли Ва­сей, хо­тя был он уже се­дой, бла­го­об­разный и по­ложи­тель­ный, толь­ко в свет­лых его гла­зах све­тилось от­кры­то-дет­ское, — слу­жил лес­ным объ­ез­дчи­ком у куп­цов, ку­пив­ших име­ние у ро­дови­тых дво­рян Ах­ля­быше­вых.

По со­седс­тву с этим име­ни­ем ле­жало Княжье, ос­ко­лок об­ширной ког­да-то вот­чи­ны, при­над­ле­жав­ший ба­рину Сред­не­ву, родс­твен­ни­ку Ах­ля­быше­вых и, как по­том я уз­нал, по­том­ку од­но­го из дру­жин­ни­ков Дмит­рия Дон­ско­го: дру­жин­ник этот бил­ся на Ку­лико­вом По­ле и сло­жил го­лову. Ба­рин Сред­нев про­менял свое Княжье тем же куп­цам на усадь­бу в Ту­ле, с боль­шим яб­лонным са­дом. От­меть­те это, о Сред­не­ве: речь о нем впе­реди.

Лес­ное име­ние куп­цов рас­по­ложе­но в Дан­ков­ском у­ез­де и прих­ва­тыва­ло ку­сок Туль­ской гу­бер­нии, вбли­зи Ку­лико­ва По­ля. А Княжье, по ка­ким-то при­метам ста­риков, — от­го­лосок пре­дания? — ле­жало «на са­мом По­ле». Куп­цов выг­на­ли, име­ние взя­ли под сов­хоз, а Ва­силий Су­хов ос­тался тем же лес­ным объ­ез­дчи­ком. При нем бы­ло двое вну­чат, пос­ле сы­новей: од­но­го сы­на на вой­не уби­ли, дру­гого ко­митет бед­но­ты за­мотал за го­рячее сло­во. На­до бы­ло кор­мить­ся.

По­ехал как-то Су­хов в объ­езд ле­сов, а по нуж­де дал по­рядоч­ный крюк, на стан­цию Птань, к до­чери, ко­торая бы­ла там за те­лег­ра­фис­том: кру­пы обе­щала при­пас­ти си­ротам. Смо­тал­ся, про­зяб, — был ис­ход ок­тября, про­моз­глая по­года, дождь ле­дяной с кру­пой, зах­ва­тив­ший еще в ле­сах. Су­хов пом­нил, что бы­ло это в ро­дитель­скую суб­бо­ту, в Ди­мит­ри­ев­скую, в ка­нун Ди­мит­рия Со­лун­ско­го. По­тому пом­нил, что в тех мес­тах эту Ди­мит­ри­ев­скую суб­бо­ту осо­бо по­чита­ют, как по­мин­ки, и дочь зва­ла Су­хова пи­рож­ка от­ве­дать, с ка­шей, — дав­но за­были. И внуч­кам пи­рож­ка вез. Как из­вес­тно, Ди­мит­ри­ев­ская суб­бо­та ус­та­нов­ле­на в по­мино­вение уби­ен­ных на Ку­лико­вом По­ле, и во­об­ще усоп­ших, и по­тому на­зыва­ет­ся еще ро­дитель­ская.

Прод­рог Су­хов в по­лушуб­ке сво­ем ис­тертом, го­нит ко­ня, — до но­чи бы до­мой доб­рать­ся. Конь у не­го был доб­рый: Су­хов бе­рег его, хо­тя по тем вре­менам труд­но бы­ло ов­сом раз­жить­ся. Го­нит го­рячей рысью, и вот — Ку­лико­во По­ле.

В точ­ности не из­вес­тно, где гра­ница дав­не­го Ку­лико­ва По­ля; но в на­роде хра­нят­ся ка­кие-то при­меты: ста­рики ука­зыва­ют да­же, где князь Вла­димир Сер­пу­хов­ский све­жий от­ряд бе­рег, до­жидал­ся не­тер­пе­ливо ча­са — уда­рить Ма­мая в тыл, ког­да тот пог­нал рус­скую рать к ре­ке.

Пом­ни­те, у Ка­рам­зи­на, — «му­жес­твен­ный князь Вла­димир, ге­рой се­го не­заб­венно­го для Рос­сии дня…»? Пом­ни­те, как Пре­подоб­ный Сер­гий, тог­да игу­мен Оби­тели Жи­вона­чаль­ныя Тро­ицы, бла­гос­ло­вил Ве­лико­го Кня­зя на рат­ный под­виг и втай­не пред­рек ему: «ты одо­ле­ешь»? Дух его был на Ку­лико­вом По­ле, и от­ра­жение бит­вы ви­димо ему бы­ло за че­тырес­та с лиш­ком верст, в Оби­тели, — ду­хов­ная те­леви­зия.

По ка­ким-то сво­им при­метам Су­хов оп­ре­делял, что бы­ло это «на са­мом Ку­лико­вом По­ле».

Го­лые по­ля, раз­мы­тые до­роги пол­ны во­ды, ка­кие-то бу­ера­ки, рыт­ви­ны. Го­нит, ни о чем, по­нят­но, не ду­ма­ет, ка­кие же тут «ма­маи», кру­пу бы не рас­тру­сить, за па­зуху за­сунул… — трах!.. — чуть из сед­ла не вы­летел: конь вдруг ос­та­новил­ся, упер­ся и зах­ра­пел. Что та­кое?.. К ве­черу бы­ло, не­бо сов­сем зах­му­рилось, ле­дяной дождь се­чет. Ог­ла­дил Су­хов ко­ня, от­пру­кал… — нет: пя­тит­ся и хра­пит.

Гля­нул че­рез ко­ня, ви­дит: пол­ная во­ды кол­до­бина, пры­га­ют пу­зыри по ней. «Че­го бо­ять­ся?..» — по­думал Су­хов: вся до­рога в та­ких кол­до­бинах, эта по­боле толь­ко. Приг­ля­дел­ся… — что-то буд­то в во­де мер­ца­ет… под­ко­ва, что ли?.. — бы­ва­ет, «к счастью». Не хо­телось с ко­ня сле­зать: ка­кое те­перь счастье! Про­бу­ет за­вер­нуть ко­ня, во­лю ему да­ет, — ни с мес­та: уши нас­то­рожил, хра­пит. Прик­рыл ему ру­кавом гла­за, что­бы ма­лень­ко обо­шел­ся, — ни-как. Не по се­бе ста­ло Су­хову, по­дума­лось: мо­жет, змею чу­ет… да от­ку­да га­дюке быть, с му­чени­ка Ав­то­нома уш­ли под хво­рост?..

Слез Су­хов с ко­ня, по­водья не вы­пус­ка­ет, наг­нулся к во­де, по­шарил, где мер­ца­ло, и вы­тащил… мед­ный крест! И ста­ло по­весе­лей на ду­ше: свя­той крест — доб­рый знак. Пе­рек­рестил­ся на крест, по­водья вы­пус­тил, а конь и не ше­лох­нется, «как лас­ко­вый». Смот­рит Су­хов на крест, ви­дать, ста­рин­ный, зе­ленью-чер­но­той ски­пелось, свет­лой ца­рапи­ной мер­ца­ет, — кто-то, дол­жно, под­ко­вой оца­рапал. В этом мес­те пос­то­ян­ной до­роги не бы­ло: про­бива­ли в рас­пу­тицу, кто где взду­мал, — грун­то­вая под ле­сом шла.

По­молил­ся Су­хов на крест, об­тер бе­реж­но ру­кавом, ви­дит — ли­той, дав­нишний. А в этом он по­нимал нем­ножко. Из преж­них куп­цов-хо­зя­ев один под­би­рал раз­ную ста­рину-ис­то­рию, а тут са­мая-то ис­то­рия, Ку­лико­во По­ле, хо­дил с ра­бочи­ми по­копать на счастье, — ка­кую-ни­будь ди­ковин­ку и най­дет: бу­сину, ку­сок коль­чу­ги се­реб­ря­ной… зо­лотой раз пер­стень с ка­муш­ком от­ко­пали, а раз круг­лую бля­ху наш­ли, та­тар­скую, — ме­сяц на ней сме­ет­ся. С той по­ры, как бит­ва бы­ла с та­тара­ми, боль­ше пя­тисот лет сош­ло. Су­хов по­думал: и крест этот, мо­жет, от той по­ры: зем­ля — це­лина, вы­били вот про­ез­жие в рас­пу­тицу.

Стал крест раз­гля­дывать. По­мене чет­верти, с уш­ком, — на­пер­сный; на­кось — яс­ный ру­бец, и пог­ну­то в этом мес­те: се­кану­ло, мо­жет, та­тар­ской саб­лей. Вспом­нил куп­ца-хо­зя­ина: по­радо­вал­ся бы та­кой на­ход­ке… да нет его. И тут в мыс­ли ему приш­ло: ба­рину пе­рес­лать бы, ред­кости то­же со­бирал, с ба­рыш­ней ко­пал… она и об­ра­за пи­шет, — ка­кая бы им ра­дость. А это он про ба­рина из Княжь­его, ко­торый усадь­бу в Ту­ле у куп­цов вы­менял и звал к се­бе Су­хова смот­реть за са­дом.

Ба­рин Су­хову нра­вил­ся, и в са­мую ре­волю­цию соб­рался бы­ло Су­хов уй­ти к не­му, ста­ло в де­рев­не нес­по­кой­но, пош­ли по­руб­ки, а ба­рин из Ту­лы вы­ехал, бро­сил свою усадь­бу и отъ­ехал в Сер­ги­ев По­сад: там по­тише. А те­перь вез­де оди­нако­во: Лав­ру при­кон­чи­ли, мо­нахов ра­зог­на­ли, а мо­щи Пре­подоб­но­го… Го-спо­ди!.. — в му­зей пос­та­вили, под стек­ло, глу­мить­ся.

Смот­рел Су­хов на тем­ный крест, и ста­ло ему горь­ко, ко­мом под­сту­пило к гор­лу. И тут, на пус­тынном по­ле, в хо­лод­ном дож­де и не­уюте, в ос­трой бо­ли ему пред­ста­вилось, что все по­гиб­ло, и ни за что.

«Оби­дой обож­гло все­го… — рас­ска­зывал он, — буд­то мне сер­дце про­коло­ло, и ста­ла во мне от­ча­ян­ность: вну­ки ма­лые, а то, ка­жет­ся, взял бы да и…»

Опом­нился — на­до до­мой спе­шить. Дождь пе­рес­тал. Смот­рит — с за­ката про­чища­ет, баг­ро­во там.

Про крест по­думал: су­ну в кру­пу, не по­теря­ет­ся. По­лез за па­зуху… «И что-то мне всер­дце тол­кну­ло… — рас­ска­зывал он, с ра­дос­тным ли­цом, — что-то как за­томи­лось сер­дце, зат­ре­пыха­лось… ды­шать труд­но…»

 

IV

«Гля­жу — че­ловек под­хо­дит, по­сош­ком ме­ря­ет. Об­ра­довал­ся ду­ше жи­вой, стою у ко­ня и жду, буд­то тот че­ловек мне на­добен».

По ви­ду, из ду­хов­ных: в сер­мяжной ряс­ке, лы­ковый ку­зовок у лок­тя, прик­рыт де­рюж­кой, шлы­чок су­кон­ный, се­дая бо­род­ка, ок­ла­диком, ли­ком су­ховат, рос­ту хо­роше­го, не сог­бен, по­ход­ка лег­кая, по­сош­ком ме­ря­ет при­выч­но, смот­рит с при­ят­ностью. Воз­ли­кова­ло сер­дце, «буд­то са­мого род­но­го встре­тил». Снял шап­ку, пок­ло­нил­ся и ра­дос­тно поп­ри­ветс­тво­вал: «Здравс­твуй­те, ба­тюш­ка!» По­дой­ти под бла­гос­ло­вение воз­держал­ся: бла­годат­но­го ли чи­ну? До сло­ва пом­нил тот раз­го­вор со стар­цем, — так на­зывал его.

Ста­рец лас­ко­во «воз­гла­сил, го­лосом при­ят­ным»:

— Бла­гос­ло­вен Бог наш, всег­да, ны­не и прис­но и во ве­ки ве­ков. Аминь. Мир ти, ча­до.

От слов цер­ковных, дав­но нес­лы­шимых, от при­ят­но­го го­лоса, от свет­ло­го взо­ра стар­ца… — по­ве­яло на Су­хова по­ко­ем.

Су­хов пла­кал, ког­да рас­ска­зывал про встре­чу. В рас­сужде­ния не вда­вал­ся. Ска­зал толь­ко, что ста­ло ему при­ят­но-ра­дос­тно, и — «так хо­рошо по­гово­рили». Толь­ко сму­тил­ся слов­но, ког­да ска­зал: «Та­кой лик, свя­щен­ный… как на ико­не пи­шет­ся, в се­бе сок­ры­тый». Мо­жет быть, что и та­ил в се­бе, чувс­тво­валось мне так: уди­витель­но сдер­жанный, ред­кой скром­ности, тон­кой за­душев­ной об­хо­дитель­нос­ти, — та­кие встре­ча­ют­ся в на­роде.

Бе­седа бы­ла не­дол­гая, но при­меча­тель­ная. Ста­рец ска­зал:

— Крест Хрис­тов об­рел, ра­дуй­ся. Че­со же сму­ща­еши­ся, ча­до?

Су­хов оп­ре­делял, что ста­рец го­ворил «свя­щен­ны­ми сло­вами, цер­ковны­ми, как Пи­сание пи­сано», но ему бы­ло все по­нят­но. И не по­каза­лось стран­ным, по­чему ста­рец зна­ет, что он на­шел крест: бы­ло это в дож­дли­вой му­ти, один на один с ко­нем, стар­ца и ви­ду не бы­ло. И нис­коль­ко не уди­вило, что ста­рец и мыс­ли его про­видит, — как бы пе­рес­лать крест ба­рину. Так и объ­яс­нял Су­хов:

— По­жалел ме­ня слов­но, что у ме­ня мыс­ли рас­те­рян­ны, не знаю, как бы сбе­речь мне крест… — ска­зал-то: «че­со же сму­ща­еши­ся, ча­до?»

Ска­зал Су­хов стар­цу:

— Да, ба­тюш­ка… мыс­ли во мне… как быть, не знаю.

И рас­ска­зал, буд­то на ду­ху, как все бы­ло: что это, по­жалуй, ста­рин­ный крест, вы­били с-под зем­ли про­ез­жие, а это мес­то — са­мое Ку­лико­во По­ле, тут в ста­рин­ные вре­мена бит­ва бы­ла с та­тара­ми… мо­жет, и крест этот с уби­ен­но­го пра­вос­лавно­го во­ина; есть слов­но и от­ме­тина — саб­лей буд­то по­сече­но по крес­ту… и вот, взя­ло раз­думье: вер­но­му бы че­лове­ку пе­рес­лать, сбе­рег что­бы… а ему нег­де бе­речь, вре­мя ли­хое, не­вер­ное… и над­ру­гать­ся мо­гут, и са­мого-то за­мота­ют, прис­та­ни вер­ной нет: доп­режде у гос­под жил, по­том у куп­цов… — «а нон­че, — у ко­го и жи­ву — не знаю».

И ког­да го­ворил так стар­цу, тес­но ста­ло ему в гру­ди, от жа­лос­ти к се­бе, и ко все­му доб­ро­му, что бы­ло… — «вся по­гибель на­ша от­кры­лась…» — и он зап­ла­кал.

Ста­рец ска­зал — «лас­ко­во-вра­зуми­тель­но, буд­то хо­тел уте­шить»:

— Не сму­щай­ся, ча­до, и не скор­би. Ми­лость да­ет Гос­подь, Свет­лое Бла­говес­тие. Крест Гос­по­день — зна­мение Спа­сения.

От этих свя­щен­ных слов ста­ло в гру­ди Су­хова прос­торно — «вся­кую тя­гость сня­ло». И он уви­дел: свет­ло кру­гом, сде­лалось по­ле крас­ным, и лу­жи крас­ные, буд­то кровь. По­нял, что от за­ката это — баг­ро­вый свет. Спро­сил стар­ца: «Да­лече иде­те, ба­тюш­ка?»

— Вот­чи­ну свою про­ведать.

Не пос­мел Су­хов спро­сить — ку­да. По­думал: «Что я, дос­ледчик, что ли… неп­ристой­но дос­пра­шивать, скрыт­но те­перь жи­вут». Ска­зал толь­ко:

— Есть у ме­ня один ба­рин, хо­роший че­ловек… ему бы вот пе­рес­лать, он сбе­рег бы, да да­леко отъ­ехал. И здеш­ние они, са­мого Ку­лико­ва По­ля ста­рое их име­ние бы­ло. В Сер­ги­ев осад отъ­ехал, у Тро­ицы, там, ду­малось, по­тише… да нав­ряд. Ста­рец ска­зал:

— Мой путь. От­не­су бла­говес­тие гос­по­дину тво­ему. Об­ра­довал­ся Су­хов, и опять не уди­вило его, что ста­рец идет ту­да, — «буд­то бы так и на­до». Ска­зал стар­цу:

— Сам Гос­подь вас, ба­тюш­ка, пос­лал… толь­ко как вы ра­зыще­те, где они на По­саде про­жива­ют?.. Скры­тое но­не вре­мя, смут­ное. Зва­ние их — Его­рий Ан­дре­ич Сред­нев, а доч­ку их Олей… Оль­гой Егорь­ев­ной звать, и об­ра­за она пи­шет… толь­ко и знаю.

— Зна­ют на По­саде. Есть там на­шего ро­да.

Ра­достью оси­яло Су­хова — «как све­том-теп­лом сог­ре­ло» — и он ска­зал:

— Уж и пок­лончик от ме­ня, ба­тюш­ка, им сне­сите… ска­жите: кла­ня­ет­ся, мол, им Ва­ся Су­хов, ко­торый лес­ной объ­ез­дчик… они ме­ня дав­но зна­ют. А но­чевать-то, ба­тюш­ка, где прис­та­нете… ночь под­хо­дит? Поз­вал бы я вас к се­бе, да не у се­бя я те­перь жи­ву… вре­мя ли­хое но­не, оби­деть мо­гут… и цер­ковь у нас за­коло­тили.

Ста­рец лас­ко­во пос­мотрел на Су­хова, — «ве­село так, с при­ят­ностью», и ска­зал лас­ко­во, как род­ной:

— Спа­си тя Хрис­тос, ча­до. Есть у ме­ня прис­та­нище. При­нял ста­рец от Су­хова крест, при­ложил­ся с бла­гого­вени­ем и по­ложил в ку­зовок, на мяг­кое.

— Как хо­рошо-то, ба­тюш­ка… Гос­подь дал!.. — ра­дос­тно ска­зал Су­хов: не хо­телось со стар­цем рас­ста­вать­ся, по­гово­рить хо­телось: — Чер­ные у ме­ня ду­мы бы­ли, а те­перь ве­селый я по­еду. А еще ду­малось… поч­той пос­лать — ули­цы не знаю… и дос­пра­шивать еще ста­нут, нас­ме­ют­ся… — да где, ска­жут, взял… да не цер­ковное ли ута­ил от них… — за­кани­телят, нех­ристи.

Ска­зал ста­рец:

— Бла­гос­ло­вен Бог наш, всег­да, ны­не и прис­но и во ве­ки ве­ков. Аминь.

И по­молил­ся на не­бо.

— Гос­подь с то­бой. По­ез­жай. Ско­ро уви­дим­ся.

И бла­гос­ло­вил Су­хова. При­ложил­ся Су­хов со сле­зами к бла­гос­ло­вив­шей его дес­ни­це. И дол­го смот­рел с ко­ня, по­ка не ук­ры­ли су­мер­ки.

Ког­да Су­хов рас­ска­зывал, как ста­рец бла­гос­ло­вил его, — пла­кал. Тай­ный, ви­димо, смысл при­давал он пос­ледне­му сло­ву стар­ца — «уви­дим­ся», — знал, что не­дол­го ему ос­та­лось жить? И прав­да: рас­ска­зывал мне в кон­це ап­ре­ля, а в сен­тябре по­мер, пи­сали мне. Со «встре­чи» не про­тек­ло и го­да. По то­ну его рас­ска­за… — сло­вами он это­го не об­на­ружил — для ме­ня бы­ло не­сом­ненно, что он ве­рил в пос­ланное ему яв­ле­ние. Скром­ность и соз­на­ние не­дос­то­инс­тва сво­его не поз­во­ляли ему сви­детель­ство­вать об этом яв­но.

В этом «пер­вом дей­ствии» нет ни­чего чу­дес­но­го: на­меки толь­ко и сов­па­дения, что мож­но при­нять по-раз­но­му. Су­хов не ис­толко­вывал, не пы­тал­ся ощу­пывать, а при­нимал как су­щее, «в се­бе скры­тое», — так прик­ро­вен­но оп­ре­делил он «свя­щен­ный лик». Вот — прос­то­та при­ятия ве­ру­ющей ду­шой. Во «вто­ром дей­ствии», в Сер­ги­евом По­саде, «при­ятие» про­ис­хо­дит по-дру­гому: про­ис­хо­дит му­читель­но, с про­тес­том, как бы с на­сили­ем над со­бой, с ощу­пыва­ни­ем, и, в ито­ге, как у Фо­мы, с над­ры­вом и вос­торгом. Это пси­холо­гичес­ки по­нят­но: праз­дну­ет­ся по­беда над злей­шим вра­гом — не­вери­ем.

 

V

Рас­сказ Су­хова о встре­че на Ку­лико­вом По­ле не ос­та­вил во мне чувс­тва, что бы­ло ему яв­ле­ние, а прос­то — «слу­чай», стран­ный по сов­па­дени­ям, с мис­ти­чес­кой ок­раской. Ок­раску эту при­писы­вал я ду­шев­но­му сос­то­янию рас­сказ­чи­ка. Ва­силий Су­хов, прос­той пра­вос­лавный че­ловек, ду­шев­но чис­тый, не­коле­бимо ве­рил, что по­руган­ная прав­да дол­жна вос­торжес­тво­вать над злом… ина­че для не­го не бы­ло ни­како­го смыс­ла и строя в жиз­ни: все ру­шит­ся?!. Нет, все в нем про­тес­то­вало, ин­стинктив­но. Он не мог не ве­рить, что прав­да ска­жет­ся. Он — под­линная суть на­рода: «Прав­да не мо­жет ру­шить­ся». И так ес­тес­твен­но, что «слу­чай» на Ку­лико­вом По­ле мог ему по­казать­ся зна­мени­ем свы­ше, зна­мени­ем спа­сения, ис­крой свя­того све­та во ть­ме кро­меш­ной. В та­ком сос­то­янии ду­шев­ном мог он и при­ук­ра­сить «яв­ле­ние», и впол­не доб­ро­совес­тно. Мне он не го­ворил, что бы­ло ему яв­ле­ние, и сок­ро­вен­но­го смыс­ла не рас­кры­вал, а при­нял бла­гого­вей­но, дет­ски-до­вер­чи­во.

Вер­нувшись в Ту­лу, я ни­кому не рас­ска­зывал, что слы­шал от Су­хова в Во­лове. Впро­чем, до­чери го­ворил, и она не отоз­ва­лась ни­как. Но ме­сяца че­рез три, по­пав в Сер­ги­ев По­сад, я не­ожи­дан­но стол­кнул­ся с дру­гими учас­тни­ками «слу­чая», и мне от­кры­лось, что тут не «слу­чай», а зна­мение свы­ше. И рас­сказ Су­хова на­пол­нился для ме­ня глу­боким смыс­лом.

Зна­мение свы­ше… — это вос­при­нима­ет­ся не­лег­ко, так это не­обыч­но, осо­бен­но здесь, в Ев­ро­пе. Но там, в Сер­ги­евом По­саде, в ав­густов­ский ве­чер, в той са­мой ком­на­те, где про­изош­ло яв­ле­ние, вдруг оза­рило мою ду­шу впер­вые ис­пы­тан­ное чувс­тво свя­щен­но­го, и я при­нял зна­мение с бла­гого­вени­ем. Я ви­дел свя­той вос­торг и свя­тые сле­зы чис­той и чут­кой де­вуш­ки… — ка­кая мо­жет быть в че­лове­ке кра­сота!.. — я как бы чи­тал в от­кры­той ду­ше ее. И вот, зах­ва­чен­ный не­обы­чай­ным, ста­ра­ясь быть толь­ко бес­пристрас­тным, поч­ти мо­лясь, что­бы да­но бы­ло мне най­ти прав­ду, я по­вел свое следс­твие, и, не­ожи­дан­но для се­бя, раз­ру­шил пос­леднее сом­ненье цеп­лявше­гося за «ло­гику» «Фо­мы»-ин­телли­ген­та.

Не пе­редать, что ис­пы­тывал я тог­да: это вне на­ших чувств. Что мо­гу яс­но вы­разить, так это од­но, со­вер­шенно точ­ное: я прив­ле­чен к рас­кры­тию не­обы­чай­но­го… прив­ле­чен Выс­шей Во­лей. А что пе­режил тог­да в миг не­из­ме­римый… — вы­разить я бес­си­лен. Как пе­редать ду­шев­ное сос­то­яние, ког­да кос­ну­лось соз­на­ния мо­его, что вре­мени не ста­ло… ве­ка сом­кну­лись… бу­дуще­го не бу­дет, а все — ны­не, — и это ме­ня не удив­ля­ет, это в ме­ня вмес­ти­лось?!. Я при­нял это как са­мую жи­вую сущ­ность. Жа­лок зем­ной язык. Мож­но приб­ли­зитель­но на­ходить сло­ва для вы­раже­ния это­го, но опа­лив­ше­го ду­шу оза­рения… — пе­редать это не­воз­можно.

 

VI

Жизнь в Ту­ле, приз­рачная, под чу­жим име­нем «ме­щани­на Под­бой­ки­на», под неп­рестан­ным стра­хом, что сей­час и ра­зоб­ла­чат, и… — ста­ла нев­мо­готу.

Что за мной чис­ли­лось? Воп­рос праз­дный. Ров­но ни­чего не чис­ли­лось, кро­ме вы­пол­не­ния дол­га — рас­кры­вать прес­тупле­ния. Но для аген­тов влас­ти я был лишь «кро­вопий­ца». Мог­ли мне вме­нить мно­гое: при­езд Пле­ве, по де­лу убий­ства гу­бер­на­тора… рас­кры­тие ви­нов­ни­ков злос­тной же­лез­но­дорож­ной ка­тас­тро­фы, ког­да по­гиб­ло мно­го на­роду, а на­мечен­ная до­быча, важ­ный пра­витель­ствен­ный чин, счас­тли­во из­бег ка­ры… Я де­лал свое де­ло.

Но вот ка­кая стран­ная вещь… Не мо­гу по­нять, по­чему я, сле­дова­тель-пси­холог, рас­кры­вав­ший слож­ней­шее, в те­чение вось­ми лет ук­ры­вал­ся в Ту­ле, где ме­ня лег­ко мог­ли опоз­нать при­ез­жие из Бо­го­яв­лен­ска!

Воз­можно, тут ра­бота­ла моя «пси­холо­гия»: здесь-то ме­ня ис­кать не ста­нут, в рай­оне мо­их «зло­дей­ств», и не от­кро­ют, ес­ли не ука­жут обы­вате­ли. Не­понят­ное оце­пене­ние, соз­на­ние бе­зыс­ходнос­ти, буд­то проб­ка в моз­гу зас­тря­ла.

Бо­ял­ся смер­ти? Нет, худ­ше­го: страх за дочь, из­де­ватель­ства… и, что иным по­кажет­ся не­понят­ным, — пол­но­го без­за­кония стра­шил­ся, во­пи­юще­го ис­ка­жения су­деб­ной прав­ды, че­го не пе­рено­сил поч­ти фи­зичес­ки. Это сво­его ро­да «по­рок про­фес­си­ональ­ный», мис­ти­чес­кое неч­то. Сло­вом, оце­пене­ние и «проб­ка».

Са­мое, ка­жет­ся, прос­тое — ехать в Мос­кву, ос­трая по­лоса прош­ла, в юрис­тах бы­ла нуж­да. Ус­тро­или бы ку­да-ни­будь друзья-кол­ле­ги, уце­лев­шие от иро­дова ме­ча, мог бы най­ти ней­траль­ное что-ни­будь, пред­ло­жил бы по­лез­ный курс — «пси­холо­гия и при­емы следс­твия», на­до же мо­лодежь учить. По­чему-то все эти пла­ны от­бра­сывал, си­дела «проб­ка». И вот, ока­залось, что мое си­денье в Ту­ле бы­ло «ло­гич­но», толь­ко не на­шей ло­гикой.

Учил гра­моте ору­жей­ни­ков, по­могал чер­тежни­кам за­вода, тор­го­вал на ба­заре кар­ту­зами, кле­ил гар­моньи. Дочь да­вала уро­ки му­зыки но­вой зна­ти. Ту­ла из­давна му­зыкаль­ный го­род: сла­вен гар­монь­ями на всю Рос­сию, как и са­мова­рами. Не этим ли объ­яс­нить, что на­чалась пря­мо эпи­демия — «на вер­ти-пь­яных»! Все же­ла­ют «вы­иг­ры­вать на вер­ти-пь­яных раз­ные поль­ки и ро­ман­цы». И вы­пало нам «счастье»: на­вяза­лась мо­ей На­дюше… «Кле­опат­ра». И по пас­порту — Кле­опат­ра, а ра­зумею в ка­выч­ках, по­тому-что со­житель­ство­вала она с «Ан­тошкой». Так и го­вори­ли — «Ан­тошка и Кле­опат­ра». А «Ан­тошка» этот был не кто иной, как важ­ная пти­ца Особ-От­де­ла, сво­его ро­да мой кол­ле­га… Быв­ший фель­дшер. И вот, эта «Кле­опат­ра», кра­сави­ца-ту­ляч­ка, ме­щаноч­ка, очень по­хожая на кус­то­ди­ев­скую «Куп­чи­ху», та­кая же бе­лоте­лая и во­ло­окая… глу­пое и пре­доб­рей­шее су­щес­тво — по­ходя пря­ники же­вала и щел­ка­ла ореш­ки — и на­вяза­лась: «ах, вы­учи­те ме­ня на вер­ти-пь­яных!..»

Му­чилась с ней На­дюша боль­ше го­да. Инс­тру­мент у де­вицы был — чу­дес­ный бек­ке­ров­ский ро­яль, кон­цер­тный. А На­дюша окон­чи­ла кон­серва­торию на вир­ту­оз­ку, го­тови­лась к карь­ере пи­анис­тки. И вот — «на вер­ти-пь­яных». За­былась как-то, с Шо­пеном за­меч­та­лась… и вдруг, ре­вом по го­лове: «Ли­хо на­яри­ва­ете, ба-рыш­ня!» «Ан­тошка», во всей кра­се, с на­ганом. А «Кле­опат­ра», в сле­зах вос­торга: «Вы­учи­те, ра­ди Гос­по­да, и ме­ня та­кому!» Все-та­ки поль­ку одо­лела, мог­ла сту­чать; и бы­ла в бе­шеном вос­торге. По­сыла­ла куль­ки с про­визи­ей, «па­паш­ке ва­шему та­бач­ку», то-се… С от­вра­щени­ем, со сты­дом, но при­нима­ли, что­бы от­дать дру­гим… — не про­ходи­ло в глот­ку. А нуж­ды кру­гом!.. Уроч­ные день­ги На­дюша не мог­ла брать в ру­ки, на­дева­ла пер­чатки. Луч­ше уж кар­ту­зами, гар­мошка­ми…

Тош­но, гнус­но, без­вы­ход­но… — и при мо­ем-то «яс­но­виде­нии». В гла­зах на­рода я был «га­дате­лем», так и го­вори­ли: «На­шего сле­дова­теля не об­ве­дешь, скрозь зем­лю на три ар­ши­на ви­дит!» И та­кое бес­си­лие: за­села «проб­ка». И в Во­лово-то смо­тал­ся не от нуж­ды, а как-ни­будь сбро­сить это оце­пене­ние, вы­шибить эту «проб­ку», а му­комол со­вето­вал: «Ны­ряй­те, Сер­гей Ни­кола­ич, в Мос­кву — боль­шая во­да ук­ро­ет». Но «проб­ка» си­дела и си­дела. Или — так нуж­но бы­ло? Че­го-то не хва­тало?.. И вот это что-то и стук­ну­ло. Те­перь ви­жу, что так имен­но и нуж­но бы­ло.

Вско­ре пос­ле по­ез­дки мо­ей в Во­лово в на­чале мая, при­ходит моя На­дюша, ос­та­нови­лась у ко­сяка… и та­кими страш­ны­ми, не­под­вижны­ми гла­зами, гла­зами ужа­са и кон­ца, смот­рит на ме­ня и шеп­чет: «па­па… ко­нец…» Это — ко­нец — прош­ло мне хо­лодом по но­гам. Да, ко­нец: приш­ло то, о чем мы с ней зна­ли мол­ча­ливо, «ес­ли оно слу­чит­ся». И оно слу­чилось: «все из­вес­тно». Но са­мое страш­ное не это, не мы­тарс­тва, ес­ли бы не уда­лось нам уй­ти: са­мое страш­ное — по­зор.

В то ут­ро мая «Кле­опат­ра» раз­не­жилась с че­го-то и за­хоте­ла об­ра­довать На­дюшу: «А что вы ду­ма­ете, мой-то все-о про ва­шего па­пань­ку зна­ет, как у тру­дящих за­сужи­вал… но вы не бой­тесь, и па­пань­ка что­бы не бо­ял­ся… мой для ме­ня все сде­ла­ет, так и ска­зал: «Я его на вы­сокую дол­жность возь­му, как раз по нем, за­сужи­вать… в по­мощ­ни­ки при се­бе возь­му, в за­седа­тели, а то все не­годя­щие, де­ла спят…» и жа­лованье по­ложит, и еще бу­дет на­текать, бу­дете жить как лю­ди». Это уж пос­ле На­дюша мне пе­реда­ла, а тог­да толь­ко — «все из­вес­тно». И тут — вы­шиб­ло мою «проб­ку»… в Мос­кву!.. Сей­час же в Мос­кву!.. Это при «все из­вес­тно»-то!.. При звер­ском кон­тро­ле на вок­за­ле!.. Как но­вичок-во­риш­ка… вся «ло­гика», весь мой сле­дова­тель­ский опыт ис­па­рились.

Ска­зал На­дюше са­мое не­об­хо­димое соб­рать, шеп­чу: «Есть вы­ход… Мос­ква — вы­ход!..» Пом­ню, смот­ре­ла с ужа­сом. А я ки­нул­ся на вок­зал — по­езд ког­да от­хо­дит. Бе­гу, не со­об­ра­жая, что об­ра­щу вни­мание… — од­но в уме, взы­ваю: «Гос­по­ди, по­моги…» И уже ви­жу ка­кую-то воз­можность: в Мос­кве Тво­рож­ни­ков, кто-то го­ворил, в го­ру у них по­шел. А он был ког­да-то ко мне при­коман­ди­рован, кан­ди­дат на су­деб­ные дол­жнос­ти, очень та­лан­тли­вый, лов­кий, «без пред­рассуд­ков», пос­ле то­вари­щем про­куро­ра был. Рас­ста­лись мы друзь­ями. Толь­ко бы ра­зыс­кать его.

Вбе­гаю на вок­зал, за­дох­ся, спра­шиваю про по­езд, а мне кто-то ши­пит гро­зяще: «Ка-ак вы здесь?.. Вон!.. Ко­мис­сия отъ­ез­жа­ет, Раб­крин!» Ра­боче-кресть­ян­ская ин­спек­ция! Гром и огонь!.. Все мо­жет!.. Страх и тре­пет. Мет­нулся в бо­ковой зал, а там… «гу­бер­на­тор» наш, тя­нет­ся, и выш­ние из Особ-От­де­ла, с на­гана­ми… кош­мар!.. И вдруг: «Сер­гей Ни­кола­ич… вы как здесь?»

Он!.. Тво­рож­ни­ков, о ком толь­ко что в го­лову вско­чило. Там та­кое бы­вало, мно­гие под­твер­дят. Те­перь что-то мне в этом ви­дит­ся. Но уточ­нять не бу­ду, при­мите за «слу­чай­ность».

Про­изош­ло все го­ловок­ру­житель­но. Тво­рож­ни­ков по­дошел ко мне, су­хо спро­сил: «Ус­тро­ены?» Я ему — толь­ко: «В Мос­кву… не­об­хо­димо». Мол­ни­енос­но по­нял, вы­нул блан­чок и тут же, на пор­тфе­ле: «Явить­ся не­мед­ленно, в рас­по­ряже­ние…» — от­мычка ко всем зам­кам. Шел я до­мой, как пь­яный, ды­шал пос­ле столь­ких го­дов удушья. Сло­вом — счас­тли­вый слу­чай».

 

VII

В Мос­кве я ус­тро­ил­ся ней­траль­но — по ар­хи­вам: ра­зыс­ки­вал и при­водил в по­рядок су­деб­но-ис­то­ричес­кие де­ла, в у­ез­дной сек­ции. По­бывал в Кли­ну, Сер­пу­хове, Зве­ниго­роде… и в се­реди­не ав­густа вы­ехал в За­горск, пе­ре­име­нова­ли так Сер­ги­ев По­сад. О ба­рине Сред­не­ве не ду­мал, слу­чай на Ку­лико­вом По­ле вы­пал из па­мяти, а хо­телось уви­деть Лав­ру, тол­кну­ло к «Тро­ице».

Что, собс­твен­но, тол­кну­ло?.. Ра­ботав­шие по ар­хи­вам час­то го­вори­ли о «Тро­ице»: там юти­лось мно­го из­вес­тных быв­ших лю­дей; В. Ро­занов, А. Алек­сан­дров. Л. Ти­хоми­ров, ра­бота­ли в от­но­ситель­ной ти­ши ху­дож­ни­ки, на­веды­вал­ся Нес­те­ров, ре­шал пе­релом жиз­ненно­го пу­ти С. Бул­га­ков, в бе­седах с Пав­лом Фло­рен­ским… Нес­те­ров на­писал с них лю­бопыт­ную кар­ти­ну: дал их «в ни­зине», а по гре­беш­ку «тро­иц­кой» мяг­кой гор­ки в ел­ках изоб­ра­зил сим­во­личес­ки «под­нявших­ся го­ре»… — рус­ских бо­гомоль­цев, мо­лит­венно взи­ра­ющих на ку­пол­ки «Свя­того Гра­да» — Тро­ицы-Сер­гия…

Ког­да все бы­ло — не соб­рался, а тут — пог­ля­ди ос­татки. И я пог­ля­дел эти ос­татки. И уви­дал — нет­ленное. Но в ка­ком об­рамле­нии! В ка­ком над­ры­ва­ющем раз­ло­ме!.. Не по­видал при све­те — те­перь пос­мотри во ть­ме.

При­ехал я в За­горск ут­ром. Уже не Сер­ги­ево, а За­горск. И пер­вое, что уви­дел, тут же, на стан­ци­он­ной плат­форме: ло­ма­ет­ся ду­рак-пар­нишка, в ку­мачо­вой ри­зе, с мо­чаль­ной бо­роди­щей, в мит­ре из зо­лотой бу­маги… ко­рен­ни­ком: с мо­наш­ком и мо­наш­кой, раз­нуздан­ны­ми под­рос­тка­ми. У мо­наш­ка гор­шок в бе­чев­ках — «ка­дило»; у мо­наш­ки ряс­ка рас­по­лосо­вана, все ви­дать, за­тылок бри­тый, а в ру­ке бу­тыл­ка с вод­кой — «свя­той во­дой». И эта тро­ица во­пит-виз­жит: «То­вари­щи!.. Все в клуб без­божни­ков, к обед­не!.. В сем­надцать ве­чера док­лад то­вари­ща Зме-я из Мос­квы!.. «Об­ман-ле­тор­гия у по­пов-мо­нахов»!.. По­каза­ние быв­ше­го мо­наха-пос­лушни­ка!..» И не смот­рят на ду­раков, при­вык­ли.

Иду к По­саду. До­рога вдоль ов­ражка — и вот, ле­зет из ло­пухов-кра­пивы куд­ла­тая го­лова и ры­чит: «Об­ра­тите ан­те­леген­то­вое вни­мание, то­варищ!.. Без приз­ва­ния про­зябаю… быв­ше­му мо­наху-ка­нонар­ху!..» От­махнул пор­тфе­лем, а он го­речью на ме­ня, ры­чит: «Ан­те­леген­то­вы пле­велы!.. Из-за вас вот и прем в без­божни­ки!..»

И тут уви­дал я сол­нечно-ро­зовую Лав­ру.

Она све­тилась, ве­яло от нее по­ко­ем. Ос­та­новил­ся, при­сел на стол­бушке у до­роги, смот­рел и ду­мал… Сколь­ко пе­режи­ла она за свои пять ве­ков! Сколь­ко све­тила рус­ским лю­дям!.. Она све­тилась… — и, зна­ете, что по­чувс­тво­вал я тог­да, в ти­хом, что-то мне го­ворив­шем, ее си­янии?.. «Сколь­ко еще уви­дит жиз­ни!..» По­руган­ная, пле­нен­ная, све­тилась она — нет­ленная. Бы­ло во мне та­кое… чувс­тво ли, ду­ма ли: «Все, что тво­рит­ся, — дур­манный сон, приз­рак, не­нас­то­ящее… а вот это — жи­вая сущ­ность, твор­ческая на­род­ная идея, за­вет ве­ков… это — вне вре­мени, нет­ленное… мож­но раз­ру­шить эти си­яющие сте­ны, ис­пе­пелить, взор­вать, и ее это не кос­нется…» Вы­сокая ро­зовая ко­локоль­ня, «све­ча пас­халь­ная», с зо­лотой ча­шей, крес­том увен­чанной… си­ние и зо­лотые ку­пола… — не грустью отоз­ва­лось во мне, а све­тило.

Впер­вые тог­да за все мут­ные и да­вящие во­семь лет по­чувс­тво­вал я ве­ру, что — есть за­щита, не­обо­римая. Ин­стинктом, что ли, по­чувс­тво­вал, в чем — опо­ра. Пом­ню, по­думал тут же: «Вот по­чему и юти­лись здесь, ис­ка­ли ду­ше по­коя, за­щиты и опо­ры».

 

VIII

У ме­ня был ор­дер на ком­на­ту в быв­шей мо­нас­тыр­ской гос­ти­нице у Лав­ры. И вот, вый­дя на лавр­скую пло­щадь, ви­жу: во­рота Лав­ры зат­во­рены, си­дит крас­но­ар­ме­ец в сво­ем шлы­ке, про­ходят в двер­цу в же­лез­ных вра­тах во­ен­ные, и так, с пор­тфе­лями. Там те­перь, го­ворят, ка­зар­мы и «ан­ти­рели­ги­оз­ный му­зей». Не­пода­леку от свя­тых во­рот тол­пится куч­ка, му­жики с кнуть­ями, про­ходят го­рожа­не-по­сад­ские. И вдруг слы­шу, за куч­кой, му­читель­но-над­рывный вык­рик:

— Аб­сурд!.. Аб-сурд!!. — По­том — нев­нятное бор­мо­танье, в ко­тором раз­ли­чаю что-то ла­тин­ское, на­пом­нившее мне из грам­ма­тики Шуль­ца и Хо­добая уло­жен­ные в сти­шок пред­ло­ги: «ан­тэ-апуд-ад-ад­верзус…»; и сно­ва, с болью, с не­до­уме­ни­ем:

— Аб­сурд!.. Аб-сурд!!.

Про­тал­ки­ва­юсь в куч­ке, спра­шиваю ка­кого-то в кар­ту­зе, что это. Он ко­сит­ся на мой пор­тфель и го­ворит ук­лончи­во:

— Так-с… вы­пус­ти­ли не­дав­но, а он опять на свое мес­то, к Лав­ре. Да он нев­редный.

Вско­чил в куч­ку рас­терзан­ный пар­нишка, мер­зкий, в од­ной шта­нине, ска­чет пе­редо мной, за соп­ли­вую ноз­дрю рак за­цеп­лен, и на ушах по ра­ку, бол­та­ют­ся вприп­рыжку, и он не­точ­но гну­сит:

— То­варищ-ко­мис­сар, ку­пите… — ра­ков!.. — га­дос­ти го­ворит и пе­ред­разни­ва­ет ко­го-то. — Аб­сурд!.. Аб-сурд!!. — пря­мо бед­лам ка­кой-то.

И тут, мо­нас­тыр­ские ба­шен­ные ча­сы — че­тыре по­кой­ных пе­рез­во­на, ров­ны­ми пе­рели­вами, — буд­то у них свое, — и гул­ко-вдум­чи­во ста­ли от­би­вать — от­би­ли — 10. И сно­ва: «Аб­сурд!.. Аб-сурд!?.»

Я по­дошел взгля­нуть.

На су­хом на­возе си­дит че­ловек… в хорь­ко­вой шу­бе, бо­сой, го­рохо­вые шта­ниш­ки, лы­сый, чер­но-ко­рич­не­вый с за­гара, за­пек­ший­ся; от­личный че­реп — от­по­лиро­ван­ный до блес­ка, ста­рой сло­новой кос­ти, ли­цо ас­ке­та, му­читель­но-нап­ря­жен­ное, с при­ят­ны­ми, тон­ки­ми чер­та­ми рус­ско­го ин­телли­ген­та-уче­ного; ос­трень­кая, тор­чком, бо­род­ка, и… зо­лотое пен­сне, без сте­кол; шу­ба на нем без во­рот­ни­ка, вся в клочь­ях, и мех, и верх. Си­дит ли­цом к Лав­ре, раз­во­дит пе­ред со­бой ру­ками, вски­дыва­ет пле­чами, и с болью, с му­читель­ней­шим над­ры­вом, из пос­ледней, ка­жет­ся, глу­бины, выб­ра­сыва­ет вскри­ком: «Аб­сурд!.. Аб-сурд!!.» Я раз­ли­чаю в бор­мо­танье, буд­то он с кем-то спо­рит, внут­ри се­бя:

— Это же аб­со­лют-но… им­посси­биле!.. Аб-со­лю-тно!.. Аб-со­лют-но!!. Это же… кон­тра­дик­цию!.. «Ан­тэ-апуд-ад-ад-вер­зус…» аб­со­лю-тно!.. Аб­сурд!.. Аб-сурд!..

Бо­рода­тые му­жики с кнуть­ями, — ви­димо, при­ехав­шие на ба­зар кресть­яне, — гля­дят на не­го уг­рю­мо, вдум­чи­во, ждут че­го-то. Слы­шу сто­рож­кий ше­пот:

— Вон че­го го­ворит, «ад от­верзу»!.. «Об-со-лю»! Че­го го­ворит-то.

— Ста­ло-ть уж ему из­вес­тно… Ка­кого-то Аб­сурду при­зыва­ет… свя­того мо­жет.

— Дав­но си­дит и си­дит — не схо­дит с сво­его мес­та… ждет… Ему и от­кры­ва­ет­ся, та­кому…

Спра­шива­ют по­сад­ско­го по ви­ду, кто этот че­ловек. Го­ворит ос­мотри­тель­но:

— Так, в не­оп­рятном по­ложе­нии, граж­да­нин. С Ви­фан­ской ва­каде­мии, уче­ный при­ман­да­цент, в мыс­лях за­путал­ся, юрод­ный вро­де… Да он нев­редный, крас­но­ам­рей­цы и от­го­нять пе­рес­та­ли, и на­род жа­ле­ет, ни­чего… хлеб­ца по­да­ют. А, ко­неш­но, ко­торые и ан­те­ресу­ют­ся, по тем­но­те сво­ей, де­ревен­ские… не ска­жет ли под­хо­дяще­го че­го, вот и сто­ят над ним, до­жида­ют… ко­торые, ко­неш­но, без про­паган­ды-об­ра­зова­ния.

Вот как встре­тил ме­ня Сер­ги­ев По­сад.

 

IX

По­бывал в гор­со­вете, ос­мотрел­ся. Лав­ру ос­матри­вать не по­шел, не мог. Ус­пею по­бывать в под­ко­мис­сии ар­хивной. По­тяну­ло в «за­водь», в ти­хие улоч­ки По­сада. Тут бы­ло все по-преж­не­му.

Бро­дил по без­людным улоч­кам, в трав­ке-шел­ковке, с до­мика­ми на пус­ты­рях, с пус­тынны­ми са­дами без за­боров. Я — че­ловек у­ез­дный, люб­лю за­тишье. Выг­ля­нет в окон­це чья-ни­будь го­лова, пог­ля­дит ис­пы­ту­юще-тре­вож­но, про­водит уны­лым взгля­дом. По­кажет­ся ко­локоль­ня Лав­ры за са­дами. Уви­дал в са­дике цве­ты: при­ят­ные ге­ор­ги­ны, ас­тры, пе­тунии… кто-то, под бу­зиной, в лон­гше­зе, в че­сучо­вом пид­жа­ке, чи­та­ет тол­стую кни­гу, го­рячим ва­рень­ем пах­нет, ма­лино­вым…

По­дума­лось: «А хо­рошо здесь, ти­хо… чи­та­ют кни­ги… жи­вут…» Вспом­ни­лось, что мно­гие из­вес­тные лю­ди ис­ка­ли здесь у­юта… ху­дож­ни­ки стре­ляли га­лок, для про­пита­ния, пи­сали свои кар­ти­ны Ви­ног­ра­дов, Нес­те­ров… при­ехал из на­шей Ту­лы ба­рин Сред­нев… — «там по­тише», вспом­ни­лось сло­веч­ко Су­хова… — рас­сказ его тут-то и вып­лыл из заб­венья.

В грус­ти бес­цель­но­го блуж­данья на­шел от­ра­ду — не по­ис­кать ли Сред­не­ва. Я его знал, встре­чались в земс­тве. Про Су­хова рас­ска­жу, уз­наю — до­нес ли ему ста­рец крест с Ку­лико­ва По­ля. У ко­го бы спро­сить?.. И ви­жу: си­дит у во­рот на ла­воч­ке поч­тенный че­ловек в зо­лотых оч­ках, в че­суче, бо­рода, как у пат­ри­ар­ха, чи­та­ет, в тет­радке по­меча­ет, и на ла­воч­ке сто­па книг.

Из­ви­ня­юсь, спра­шиваю: не зна­ет ли, где тут гос­по­дин Сред­нев, Ге­ор­гий Ан­дре­евич, из Ту­лы, при­ехал в 17 го­ду. Лю­без­но от­ве­ча­ет, без не­дове­рия:

— Как же, от­лично знаю Ге­ор­гия Ан­дре­еви­ча… бла­гопо­луч­но пе­режи­ва­ет… кни­гами одол­жа­ем­ся вза­им­но.

Зна­комим­ся: «быв­ший сле­дова­тель…» «быв­ший про­фес­сор Ака­демии…» Сред­нев про­жива­ет че­рез два квар­та­ла, го­лубой до­мик, по­кой­но­го про­фес­со­ра… дру­га Ва­силия Оси­пови­ча Клю­чев­ско­го.

— Рыб­ку вмес­те ло­вили в Ви­фан­ских пру­дах, и я иног­да с ни­ми. С ка­кой же ра­достью дет­ской линь­ка, бы­вало, вы­важи­вал на са­чок Ва­силий Оси­пович, слов­но ис­то­ричес­кий фраг­мент от­ка­пывал!.. Ка­кие бе­седы бы­ли, спо­ры… — все ка­нуло. В Лав­ре бы­ли?.. По­нимаю, по­нимаю… труд­но. «Аб­сурд»?.. Наш бед­ня­га Сер­гей Ива­ныч, при­ват-до­цент… лю­бимый уче­ник Ва­силия Оси­пови­ча… не вы­дер­жал на­пора… «аб­сурд» пом­ра­чил его. Это те­перь наш И­ов на гно­ище. Биб­лей­ский вел тяж­бу с Бо­гом, о се­бе, а наш И­ов му­ча­ет­ся за всех и за вся. Не мо­жет при­нять, как аб­сурд, что «во­рота Лав­ры зат­во­рились и лам­па­ды… по­гас­ли».

Ста­рый про­фес­сор го­ворил мно­го и го­рячо. В ок­но выг­ля­нуло встре­вожен­ное лас­ко­вое ли­цо среб­ро­воло­сой ста­руш­ки в на­колоч­ке. Я поч­ти­тель­но пок­ло­нил­ся.

— Ва­силий Сте­паныч, не вол­нуй­ся так… те­бе же вред­но, дру­жок… — ска­зала она лас­ко­во-тре­вож­но и спря­талась.

— Да-да, го­луб­ка… — лас­ко­во отоз­вался про­фес­сор и про­дол­жал, по­тише: — О на­шем страш­ном те­перь го­ворят, как об «апо­калип­си­чес­ком». Вчи­тыва­ют­ся в «От­кро­вение». Не так это. Как раз я про­дол­жаю ра­боту, сли­чаю тек­сты с под­линни­ком, с гре­чес­ким. Се­год­ня как раз чи­таю… — ука­зал он, ка­ран­да­шом, — 10 гл. ст. 6: «И клял­ся Жи­вущим… что вре­мени уже не бу­дет…» — и даль­ше, про «горь­кую кни­гу». Не то, да­леко еще до се­го, ес­ли при­нимать бо­годух­но­вен­ность «От­кро­вения». Вре­мена, ко­неч­но, «апо­калип­си­чес­кие», ус­ловно го­воря…

Мы го­ворим, го­ворим… — вер­нее, го­ворит он, я слу­шаю. Го­ворит о «нравс­твен­ном за­пасе, за­вещан­ном нам ве­лики­ми стро­ите­лями на­шего нравс­твен­но­го по­ряд­ка…» — ссы­ла­ет­ся на Клю­чев­ско­го.

— Об­новля­ем ли за­пас этот? Кто ска­жет — «нет!»? Стра­дани­ями на­коп­лялся, стра­дани­ями об­новля­ет­ся. Клю­чев­ский от­ме­тил смысл ис­пы­таний. Ка­ков же ду­хов­ный по­тен­ци­ал наш?.. Ис­то­рия вскры­ла его и ут­верди­ла. И Клю­чев­ский блес­тя­ще ска­зал об ис­клю­читель­ном свой­стве рус­ско­го на­рода — вып­рямлять­ся чу­дес­но-быс­тро. Ис­сяк ли «за­пас»? Нис­коль­ко. По­тен­ци­ал ог­ромный. Здесь, лишь за день до на­шего «аб­сурда», в на­род­ной тол­пе у ра­ки Угод­ни­ка бы­ло се­му сви­детель­ство наг­лядное. Бед­ня­га Сер­гей Ива­ныч спу­тал «за­логи», вы­ража­ясь эти­моло­гичес­ки-гла­голь­ной фор­мой. Сей­час объ­яс­ня­юсь…

Сно­ва ми­лая ста­руш­ка тре­вож­но его ос­та­нови­ла:

— Ва­силий Сте­паныч, дру­жок… те­бе же вол­но­вать­ся вред­но, опять за­тес­нит в гру­ди..!

— Да-да, го­луб­ка… не бу­ду… — по­кор­но отоз­вался про­фес­сор. — Ви­дите, ка­кая за­бота, лас­ко­вость, теп­ло­та… и это со­рок пять лет, с пер­во­го дня на­шей жиз­ни, не­из­менно. Это­го мно­го и в на­роде: ду­шев­но-ду­хов­но­го бо­гатс­тва, во­шед­ше­го в плоть и кровь. «Ока­янс­тво», — раз­ве мо­жет оно — пусть век прод­лится! — вскрик­нул Ва­силий Сте­паныч, в па­фосе, — ис­тлить все клет­ки ду­ши и те­ла на­шего!.. Кле­точ­ки, ве­ками впи­тав­шие в се­бя Бо-жие?!. Вот это — аб-сурд!.. Приз­рачнос­ти, ви­димос­ти-од­ноднев­ке… не верь­те! Не ставь­те над ду­хом, над пра­вос­лавным ду­хом — крест!.. «Аб-сурд!» — пов­то­ряю я!..

— Да Ва­си-лий Сте­паныч!.. — уже стро­го и не по­казы­ва­ясь, по­дала тре­вогу ста­руш­ка.

— Да-да, го­луб­ка… я не бу­ду, — жа­лея, отоз­вался про­фес­сор. — Сер­гей Ива­ныч… — про­дол­жал он, по­низив го­лос, — уви­дел се­бя ог­раблен­ным, об­ма­нутым, во всем: в ве­ре, в на­уке, в на­роде, в… прав­де. Он бо­гот­во­рил учи­теля, ве­рил его прог­но­зу. И прав. Но..! Он сме­шал «за­логи». Пом­ни­те, у Клю­чев­ско­го?.. В его сло­ве о Пре­подоб­ном? Ну, я на­пом­ню. Но пред­ва­ритель­но за­яв­лю: пра­вос­лавный на­род сер­дцем зна­ет: Пре­подоб­ный — здесь, с ним… со всем на­родом, хо­дит по на­роду, сок­ры­тый, — го­ворят здесь и креп­ко ве­рят. Раз та­кая ве­ра, «за­пас» не из­жит. Всё лишь ис­пы­тание кре­пос­ти «за­паса», сей­час тво­рит­ся вы­работ­ка «ан­ти­ток­си­на». И не ус­матри­вай­те в сло­ве Клю­чев­ско­го го­рес­тно­го про­рочес­тва ны­не яко­бы ис­полнив­ше­гося, как пот­ря­сен­но при­нял Сер­гей Ива­ныч. «За­логи»?.. Да, спу­тал Сер­гей Ива­ныч, как мно­гие. Все ви­димос­ти «ока­янс­тва», всю­ду в Рос­сии… — а Лав­ра — центр и сим­вол! — «за­лог стра­датель­ный», и у Клю­чев­ско­го ска­зано в ином за­логе.

Я не по­нял.

— Да это же так прос­то!.. — вос­клик­нул Ва­силий Сте­паныч, ко­сясь к окош­ку. Клю­чев­ский — и весь на­род, ес­ли пой­мет его речь, приз­на­ет, — зак­лю­ча­ет свое «сло­во»: «Во­рота Лав­ры Пре­подоб­но­го Сер­гия зат­вор ят­сяи лам­па­ды по­га снутнад его гроб­ни­цей толь­ко тог­да, ког­да мы рас­тра­тим этот за­пас без ос­татка, не по­пол­няя его». Дер­зне­те ли ска­зать, что «рас­тра­тили без ос­татка»? Нет? Бес­спор­но, яс­но!.. Мы все в стра­дании! Ны­не же ви­дим: во­рота зат­вор ены, и лам­па­ды по­га ше­ны!.. Вы­раже­но в стра­датель­ном за­логе! Стра­дание тут, на­силие!.. И на­род в этом не­пови­нен. Свой «за­пас нравс­твен­ный» он не­сет, и, в стра­дании, про­несет его и — спол­на до­несет до той по­ры, ког­да во­рота Лав­ры рас­тво­рят­ся, и лам­па­ды за­теп­лятся… — за­лог дей-стви-тель­ный!.. Не так ли?..

Я не ус­пел от­ве­тить, как ми­лый го­лос из ком­на­ты взвол­но­ван­но под­твер­дил: «Свя­тая прав­да!.. Но не вол­нуй­ся же так, дру­жок».

Ва­силий Сте­паныч об­ма­хивал­ся плат­ком, ли­цо его пы­лало. Ска­зал ус­та­ло:

— Душ­но в ком­на­тах… в са­ду то­же, и я вы­хожу сю­да, тут воль­ней.

Ча­сы-ку­куш­ка про­куко­вали 6. Я поб­ла­года­рил про­фес­со­ра за лю­бопыт­ную бе­седу, за удо­воль­ствие зна­комс­тва и ду­мал: «Да, здесь еще жи­вут». Про­фес­сор ска­зал, что сей­час я зас­та­ну Сред­не­ва, он с доч­кой, ко­неч­но, уже приш­ли из их­не­го «кус­тыгра».

— Все еще не при­вык­ли к сло­волит­ню? Ге­ор­гий Ан­дре­ич ра­бота­ет в от­де­ле кус­та­рей-иг­ру­шеч­ни­ков, бух­галте­ром, а Оля ри­су­ет для рез­чи­ков. Уси­лен­но ско­лачи­ва­ют… это, ко­неч­но, меж­ду на­ми… на даль­ний путь. По­эт ска­зал вер­но:

 

Как ни теп­ло чу­жое мо­ре,

Как ни крас­на чу­жая даль, —

Не им раз­мы­кать на­ше го­ре,

Раз­ве­ять рус­скую пе­чаль.

 

— Те­перь не ска­зал бы… — за­метил я, — тог­да все же бы­ла сво­бода…

— Не все же, а бы­ла!.. — поп­ра­вил ме­ня про­фес­сор. — Го­голь мог ста­вить «Ре­визо­ра» на им­пе­ратор­ской сце­не, и царь ру­коп­лескал ему. Что уж го­ворить… Дру­гой по­эт, по­выше, ска­зал луч­ше: «Ка­мо пой­ду от Ду­ха Тво­его? И от Ли­ца Тво­его ка­мо бе­жу?..» Так вот, че­рез два квар­та­ла, нап­ра­во, уви­дите при­ят­ный го­лубой до­мик, на во­ротах еще ос­та­лось — «Сво­боден от пос­тоя», и — «Дом Дей­стви­тель­но­го Стат­ско­го Со­вет­ни­ка Про­фес­со­ра Ар­се­ния Во­нифа­ти­еви­ча…» Сме­ял­ся, бы­вало, Ва­силий Оси­пович, на­зывал про­вид­чески — «жи­вопис­ная эпи­тафия»… и до­бав­лял: «Жи­тия его бы­ло…»

Шел я, при­ят­но воз­бужден­ный, ос­ве­жен­ный, — дав­но не ис­пы­тывал та­кого. И ко­локоль­ня Лав­ры све­тила мне.

 

X

До­мик «Дей­стви­тель­но­го Стат­ско­го Со­вет­ни­ка» ока­зал­ся обык­но­вен­ным по­сад­ским до­миком, в че­тыре ок­на со став­ня­ми, с про­резан­ны­ми в них «сер­дечка­ми»; но раз­ве­сис­тая бе­реза и вы­сокая ель при­дава­ли ему при­ят­ность. За­тишье тут бы­ло пол­ное, вряд ли тут кто и ез­дил: на не­моще­ной до­роге, в буй­ной нет­ро­нутос­ти рос­ли ло­пухи с кра­пивой. Я пос­ту­чал в ка­лит­ку. Отоз­ва­лась бле­янь­ем ко­за. Про­шел­ся, пог­ля­дел на за­пущен­ный ма­лин­ник, ря­дом, за раз­во­рочен­ным за­бором, пас­лась ко­за на при­коле. По­думал: ждать ли, и ус­лы­хал приб­ли­жав­ши­еся ша­ги и раз­го­вор. Как раз хо­зя­ева: се­год­ня за­поз­да­ли, по­луча­ли в ко­опе­рати­ве дав­но ждан­но­го су­шено­го су­дач­ка.

Уз­на­ли мы друг дру­га сра­зу, хоть я и по­седел, а Сред­нев под­сох и по­об­лы­сел, и, в па­русин­ной тол­стов­ке, раз­ма­шис­тый, сма­хивал на ма­теро­го пар­тий­ца, Олеч­ка его ма­ло из­ме­нилась, — та­кая же неж­ная, вспы­хива­ющая ру­мян­цем, чис­тень­кая, свет­ло­воло­сая, с тем же здо­ровым цве­том ли­ца и ми­лым ртом, осо­бен­но чем-то прив­ле­катель­ным… — на­ив­но-дет­ским. Толь­ко се­рые, та­кие всег­да жи­вые, ра­дос­тные гла­за ее те­перь по­уг­лу­бились и при­заду­мались.

Раз­го­вор наш лег­ко на­ладил­ся. Сред­не­ву пос­час­тли­вилось: при­ехав в По­сад, он по­мес­тился у родс­твен­ни­ка-про­фес­со­ра; про­фес­сор го­да два то­му по­мер, и его внук, пар­ти­ец, по­лучив­ший служ­бу в Таш­кенте, пе­редал им дом на по­пече­ние. По­тому все и уце­лело, и ржа­вая вы­вес­ка — «Сво­боден от пос­тоя» — ока­залась как раз по вре­мени. Все в до­ме ос­та­лось по-преж­не­му: ико­ны, пор­тре­ты ду­хов­ных лиц, тро­иц­кие луб­ки, биб­ли­оте­ка, ка­бинет с ру­копи­сями и свит­ка­ми, пыль­ные пач­ки «Но­вого Вре­мени» и «Мос­ков­ских Ве­домос­тей», удоч­ки в уг­лу и пор­трет Клю­чев­ско­го на сто­ле, с дру­жес­кой над­писью: «Ры­бак ры­бака ви­дит из­да­лека».

На ме­ня по­ве­яло спо­кой­стви­ем ук­ла­да ис­чезнув­ше­го ми­ра, и я ска­зал со вздо­хом:

— «Все — в прош­лом»! Кар­ти­на, в Треть­яков­ке: за­пущен­ная усадь­ба, дом в ко­лон­нах, ста­рая ба­рыня в крес­лах, и ключ­ни­ца, на по­рож­ке… Так и мы, «на по­рож­ке»…

Олеч­ка отоз­ва­лась из дру­гой ком­на­ты:

— Нет: все с на­ми, есть.

Ска­зала спо­кой­но-ут­вер­жда­юще. Сред­нев под­мигнул и стал го­ворить, по­низив го­лос:

— Прош­ло­го для нее не су­щес­тву­ет, а все веч­но, и все — жи­вое. Те­перь это ее ве­ра. Впро­чем, мож­но най­ти и в фи­лосо­фии…

В фи­лосо­фии я про­фан, пом­ню из Ге­рак­ли­та, что — «все те­чет…», да Сок­рат, что ли, из­рек — «я знаю, что ни­чего не знаю». Но Сред­нев лю­бил по­фило­софс­тво­вать.

— У ней это че­рез приз­му ре­лиги­оз­но­го вос­при­ятия. Весь наш «аб­сурд», вы­зывав­ший в ней бур­ную ре­ак­цию, те­перь нис­коль­ко ее не по­дав­ля­ет, он вне ее. Вот, ви­дели на­шего «И­ова на гно­ище»… его смо­лоло, все точ­ки опо­ры рас­те­рял и из сво­ей ть­мы во­пи­ет «о всех и за вся», как го­ворит­ся…

— Не ко­щунс­твуй, па­па! — крик­ну­ла Олеч­ка с уко­ром. — Ты же от­лично зна­ешь, что это — не «как го­ворит­ся»… Бед­ный Сер­гей Ива­ныч как бы Хрис­та ра­ди юро­дивый те­перь, че­рез не­го прав­да во­пи­ет к Бо­гу, и на­род по­нима­ет это и при­нима­ет по-сво­ему.

Сред­нев опять ус­мешли­во под­мигнул. Мне эти его жес­ты не нра­вились. Но он, ви­димо, на­мол­чался и рад был раз­ря­дить­ся:

— Да, му­жич­ки по-сво­ему по­нима­ют… и, зна­ете, очень ос­тро­ум­но вы­ужи­ва­ют из его тем­ных сло­вес — свое. Сер­гей Ива­ныч пу­та­ет­ся в сво­их по­тем­ках, шеп­чет или вык­ри­кива­ет: «На-ша тра­диция… на-ши тра­диции…» — а му­жики свое слы­шат: «На­ше от­ро­дит­ся»! Не­дур­но?..

— И они сер­дцем пра­вы!.. — отоз­ва­лась Олеч­ка. — Они прав­дой сво­ей жи­вут, слу­ша­ют внут­реннее в се­бе, и им от­кры­ва­ет­ся.

Я до­пол­нил, рас­ска­зав, как из «ад-ад­верзус» они вы­вели «ад от­верзу», а из «аб­со­лют­но» — «об­со­лю». Сред­нев рас­хо­хотал­ся.

— Че­го тут смеш­но­го, па­па!.. Ве­рят, что «ад от­во­рит­ся», и все ос­во­бодят­ся… и бу­дет не гни­ение и грязь, а чис­тая и креп­кая жизнь, — «об­со­лит­ся»!.. Толь­ко нуж­но ис­тинную «соль», а не ту, ко­торая ве­лича­ла се­бя — «солью зем­ли».

Сред­нев под­нял ру­ки и по­махал с ужим­ка­ми.

Ос­матри­вая ка­бинет по­кой­но­го про­фес­со­ра, я за­метил мед­ный вось­ми­конеч­ный крест, ста­рин­ный, вспом­нил Су­хова и спро­сил, не этот ли крест прис­лал им Ва­ся с Ку­лико­ва По­ля.

— А вы от­ку­да зна­ете?.. — уди­вил­ся Сред­нев. Я объ­яс­нил. Он поз­вал Олеч­ку.

— Для нее это чрез­вы­чай­но важ­но… она все со­бира­лась са­ма по­ехать. Зна­ете, она ве­рит, что нам явил­ся… Нет, луч­ше уж пусть са­ма вам ска­жет. Нет, это про­фес­сор­ский, а тот она ук­ры­ла в на­деж­ном мес­те, да­леко от­сю­да. Тот был мень­ше и не рель­еф­ный, а изоб­ра­жение Рас­пя­тия выт­равле­но, до­воль­но тон­ко… не­сом­ненная ста­рина. Воз­можно, что «бо­евой», от Ку­ликов­ской бит­вы. В лу­пу вид­но, как по­сече­но ос­трым чем-то… саб­лей?.. Где по­сече­но — зе­лень, а все ос­таль­ное яс­ное.

— Ка-ак?!. Ни чер­но­ты, ни оки­си?.. — уди­вил­ся я…

— Толь­ко где по­сече­но… а то со­вер­шенно яс­ное.

Вош­ла Олеч­ка, взвол­но­ван­ная: ви­димо, слы­шала раз­го­вор.

— Ска­жите… — ска­зал она пре­рывис­то, с одыш­ки, — все, что зна­ете… Я три ра­за пи­сала Ва­се, от­ве­та нет. Хо­чу по­ехать — уз­нать все, как бы­ло. Для па­пы в этом ни­чего нет, он толь­ко ана­лизи­ру­ет, ста­ра­ет­ся уй­ти от оче­вид­ности… и не ви­дит, как все его умс­тво­вания пол­зут… А са­ми вы… ве­ру­ющий?

Я от­ве­тил, что — ма­ловер, как все, тро­нутые «поз­на­ни­ем».

— Ма­лень­ким зем­ным зна­ни­ем, а не «поз­на­ни­ем…», — поп­ра­вила она с жа­ле­ющей улыб­кой.

— Да-а, «чер­да­чок» пре­вали­ру­ет!.. — ус­мехнул­ся Сред­нев, ты­ча се­бя в лоб, не без удо­воль­ствия.

— Ска­жите, что же го­ворил наш Ва­ся… Су­хов… как он го­ворил? Он не мо­жет лгать, он сер­дцем…

Я пос­та­рал­ся пе­редать рас­сказ Су­хова точ­но, нас­коль­ко мог. Олеч­ка слу­шала взвол­но­ван­но, пе­ретя­гивая на се­бе вя­заный пла­ток. Гла­за ее бы­ли по­лузак­ры­ты, в рес­ни­цах чувс­тво­вались сле­зы.

Ког­да я кон­чил, она пе­рес­про­сила, в силь­ном вол­не­нии:

— Так и ска­зал — «свя­щен­ный лик»?.. «Как на ико­нах пи­шет­ся… в се­бе сок­ры­тый…»?!. Слы­шишь, па­па?.. А я… что и ска­зала тог­да?!.

Сред­нев по­жал пле­чами.

— Что тут до­казы­вать!.. — ска­зал он снис­хо­дитель­но ус­мешли­во. — По­чему не объ­яс­нять нe-чу­дес­ным… то­жес­твом вос­при­ятий?.. Бы­ва­ют ли­ца, осо­бен­но у стар­цев… ска­жу да­же — ли­ки… о-чень ико­нопис­ные!.. Не «не­бес­ной же мо­делью» поль­зу­ют­ся ико­нопис­цы, ког­да изоб­ра­жа­ют ли­ки?.. Тот же ге­ни­аль­ный Руб­лев — свою Тро­ицу?!.

Слы­шалось яс­но, что Сред­нев го­ворит на­иг­ранно и не так уже рав­но­душен к «слу­чаю», как ста­ра­ет­ся по­казать: в его го­лосе бы­ло раз­дра­жение. Да и рас­сказ мой о «встре­че» на Ку­лико­вом По­ле слу­шал он очень вдум­чи­во.

За­ин­те­ресо­ван­ный про­ис­шедшим здесь, — тут, мо­жет быть, ска­залась и при­выч­ка к точ­ности и про­вер­ке, — я поп­ро­сил обо­их рас­ска­зать мне, как они по­лучи­ли крест. По­чему так ме­ня это зах­ва­тило — не мо­гу и се­бе точ­но объ­яс­нить. Пом­ню, я про­сил их: «По воз­можнос­ти точ­ней, все, что при­пом­ни­те… иног­да и мел­кая под­робность вскры­ва­ет мно­гое». Буд­то я ве­ду следс­твие… ну, мо­жет быть, ма­шиналь­но выш­ло, по при­выч­ке.

И вот, что рас­ска­зала Оля, при­чем Сред­нев вно­сил поп­равки и по­яс­не­ния в сво­ем сти­ле.

 

XI

Слу­чилось это в кон­це прош­ло­го ок­тября, или — по но­вому сти­лю — в пер­вых чис­лах но­яб­ря.

Оба пом­ни­ли, что весь день лил хо­лод­ный дождь, «с кру­пой», — как и на Ку­лико­вом По­ле! — но к ве­черу про­яс­не­ло и за­холо­дало. Тот день оба хо­рошо пом­ни­ли: как раз праз­дно­валась 8-ая го­дов­щи­на «Ок­тября», день был «на­сыщен­ный». За­годя объ­яв­ля­лось пла­ката­ми и гром­ко­гово­рите­лем нас­тупле­ние ве­ликой да­ты: «Всем, всем, всем!!!» Сов­сю­ду би­ло в гла­за нас­то­ятель­ное пред­ло­жение «по­казать выс­ший уро­вень ре­волю­ци­он­но­го соз­на­ния, дос­той­ный Ве­лико­го Ок­тября», всем ре­шитель­но при­нять ак­тивное учас­тие в мас­со­вой ма­нифес­та­ции, с пла­ката­ми и зна­мена­ми, с ор­кес­тром и хо­ром, по все­му го­роду, и при­сутс­тво­вать мас­со­во на юби­лей­ном соб­ра­нии в «До­ме Ок­тября», где про­из­не­сут ре­чи то­вари­щи-ора­торы из Мос­квы.

Ра­ди тор­жес­тва и для по­дог­ре­ва бы­ла объ­яв­ле­на вы­дача — в са­мый день праз­дно­вания — всем сов­ра­бот­ни­кам, осо­бого, сверх нор­мы, «гос­тинца» пшен­ной кру­пы и под­солнеч­но­го мас­ла. Гор­со­вет опо­вещал, что вы­дача бу­дет про­из­во­дить­ся из гор­ко­опе­рата, с 7 до 8: «Про­сят не опаз­ды­вать, праз­дно­вание от­кро­ет­ся мас­со­вой ма­нифес­та­ци­ей, в 9-30».

Они по­лучи­ли юби­лей­ную вы­дачу. Оля на ма­нифес­та­ции не бы­ла, — «бы­ла в цер­кви», — но Сред­нев хо­дил с тол­пой по По­саду, — «ча­са два грязь ме­сили под ле­дяным дож­дем». Ук­ло­нить­ся ни­как нель­зя, — бух­галтер! — за­мети­ли бы: «здесь всех зна­ют». В 4 ча­са оба при­сутс­тво­вали на соб­ра­нии и слу­шали ора­торов из Мос­квы.

Вер­ну­лись до­мой, ус­та­лые, ча­сов око­ло се­ми. Зак­ры­ли став­ни и под­перли ко­лом ка­лит­ку, как обыч­но, хо­тя про­ник­нуть во двор бы­ло нет­рудно, с со­сед­не­го пус­ты­ря. «Как и вый­ти со дво­ра, — поп­ра­вил Сред­нев, — за­бор на пус­тырь по­лураз­ва­лен». Оля пос­та­вила ва­рить пшен­ную пох­лебку.

Слы­шали оба, как в Лав­ре про­било — 7.

Сред­нев чи­тал га­зету. Оля при­лег­ла на ди­ване, же­вала ко­роч­ку. Вдруг — кто-то пос­ту­чал в став­ню, па­лоч­кой, — «три ра­за, раз­дель­но, точ­но свой». Они тре­вож­но пе­рег­ля­нулись, как бы спра­шивая се­бя: «Кто это?» К ним за­ходи­ли ред­ко, боль­ше по праз­дни­кам, и всег­да днем; те сту­чат влас­тно и в во­рота. Оля при­от­кры­ла фор­точку… — пос­ту­чали как раз в то са­мое окош­ко, где фор­точка! — и нег­ромко спро­сила: «Кто там?..» Сред­нев че­рез «сер­дечко» в став­нях ни­чего не мог ра­зоб­рать в чер­ной, как уголь, но­чи. На ок­лик Оли кто-то от­ве­тил «при­ят­ным го­лосом» — так го­ворил и Су­хов:

— С Ку­лико­ва По­ля.

Обо­им им по­каза­лось стран­ным, что пос­ту­чав­ший­ся не спро­сил, здесь ли та­кие-то… — зна­ет их!

Сер­дце у Олеч­ки за­холо­нуло, «буд­то от ра­дос­ти». Она за­шеп­та­ла в ком­на­ту: «Па­па… с Ку­лико­ва По­ля!.. — и тут же крик­ну­ла в фор­точку — Сред­нее от­ме­тил — «ра­дос­тно-ра­душ­но»: — По­жалуй­ста… сей­час от­во­рю ка­лит­ку!..» «И стре­митель­но ки­нулась к во­ротам, не нак­ры­лась да­же», — до­бавил Сред­нев.

Не­бо пы­лало звез­да­ми, та­кой блеск… — «не ви­дала, ка­жет­ся, ни­ког­да та­кого». Оля от­ня­ла кол, от­кры­ла, раз­ли­чила вы­сокую фи­гуру в мо­нашес­кой на­мет­ке, и — «оче­вид­но, от блес­ка звезд», — вно­сил свое объ­яс­не­ние Сред­нев — лик при­шель­ца по­казал­ся ей «как бы в си­янии».

— Вой­ди­те-вой­ди­те, ба­тюш­ка… — про­шеп­та­ла она, с пок­ло­ном, чувс­твуя, как ли­ку­ет сер­дце, и уви­дала, что отец вы­шел на крыль­цо с лам­почкой — пос­ве­тить.

Хрус­те­ло под но­гами, от мо­роз­ца.

Ста­рец одет был бед­но, в сер­мяжной ряс­ке, и на ру­ке лу­кош­ко. По­молил­ся на об­ра­за Рож­дес­тва Бо­горо­дицы и Спа­са Не­рукот­во­рен­но­го — по пре­данию из опо­чиваль­ни Ива­на Гроз­но­го, — и, «бла­гос­ло­вив все», ска­зал:

— Ми­лость Гос­подня вам, ча­да.

Они скло­нились. То, что и он скло­нил­ся, Сред­нев объ­яс­нял тем, что… — «как-то не­воль­но выш­ло… от тор­жес­твен­ных слов, воз­можно». Он под­ви­нул крес­ло, мол­ча, как бы пред­ла­гая при­шель­цу сесть, но ста­рец не са­дил­ся, а вы­нул из лу­кош­ка не­боль­шой мед­ный крест, «блес­нувший», бла­гос­ло­вил им все и ска­зал, «внят­но и нас­та­витель­но»:

— Ра­дуй­те­ся Бла­говес­тию. Раб Бо­жий Ва­силий, лес­ной до­зор­щик, зна­комец и доб­ро­хот, об­рел сей Крест Гос­по­день на Ку­лико­вом По­ле и во­лею Гос­по­да по­сыла­ет во зна­мение Спа­сения.

— Он, — рас­ска­зыва­ла Олеч­ка, — ска­зал луч­ше, но я не мог­ла за­пом­нить.

— Про­ще и… глуб­же… — поп­ра­вил Сред­нев, — и я не­воль­но по­чувс­тво­вал ка­кую-то осо­бен­ную си­лу в его сло­вах… зат­рудня­юсь оп­ре­делить… про­ник­но­вен­ную, ду­хов­ную?..

Они сто­яли «как бы в оце­пене­нии». Ста­рец по­ложил Крест на чис­том лис­те бу­маги — Сред­нев на­кану­не со­бирал­ся пи­сать пись­мо и так ос­та­вил на пись­мен­ном сто­ле, — и, по­каза­лось, хо­тел уй­ти, но Оля ста­ла его про­сить, сер­дце в ней все иг­ра­ло:

— Не ухо­дите… по­будь­те с на­ми… по­ужи­най­те с на­ми… у нас пшен­ная пох­лебка… ночь на дво­ре… ос­тань­тесь, ба­тюш­ка!..

— Вот имен­но, про пшен­ную пох­лебку… от­лично пом­ню!.. — под­твер­дил Сред­нев.

С Олей тво­рилось стран­ное. Она за­лилась сле­зами и, прос­ти­рая ру­ки, умо­ляла, «нас­той­чи­во да­же», по за­меча­нию Сред­не­ва:

— Нет, вы ос­та­нетесь!.. Мы не мо­жем вас от­пустить так… у нас чис­тая ком­на­та, по­кой­но­го про­фес­со­ра… он был очень ве­ру­ющий, пи­сал она­шей Лав­ре… с ва­ми нам так лег­ко, свет­ло… столь­ко скор­би… мы так нес­час­тны!

— Она бы­ла пря­мо в ис­ступ­ле­нии, — за­метил Сред­нев.

— Не в ис­ступ­ле­нии… а я бы­ла… так у ме­ня го­рело сер­дце, иг­ра­ло в сер­дце!.. Я бы­ла… вот, имен­но, бла­жен­на!..

Она да­же упа­ла на ко­лени. Ста­рец прос­тер ру­ку над ее скло­нен­ной го­ловой, она сра­зу по­чувс­тво­вала ус­по­ко­ение и вста­ла. Ста­рец ска­зал, по­мед­ля, «как бы вслу­шива­ясь в се­бя»:

— Во­лею Гос­по­да, пре­буду до ут­ра зде.

Даль­ше… — «все бы­ло, как в ту­мане». Сред­нев ни­чего не пом­нил: го­ворил ли со стар­цем, си­дел ли ста­рец или сто­ял… — «бы­ло это, как миг… буд­то про­пало вре­мя».

В этот «миг» Оля сте­лила пос­тель в ка­бине­те про­фес­со­ра, на кле­ен­ча­том ди­ване: взя­ла все чис­тое, но­вое, что наш­лось. Лам­па­док они не теп­ли­ли, гар­но­го мас­ла не бы­ло; но она вспом­ни­ла, что по­лучи­ли се­год­ня под­солнеч­ное мас­ло, и она на­лила лам­падку. И ког­да за­теп­ли­ла ее — «вот эту са­мую, го­лубень­кую, в мо­лоч­ных глаз­ках… те­перь не­гаси­мая она…», — оза­рило ее си­яние и она уви­дала — Лик. Это был об­раз Пре­подоб­но­го Сер­гия. Ее пот­рясло свя­щен­ным ужа­сом. До се­го дня пом­ни­ла она сла­дос­тное го­рение сер­дца и тре­пет­ное, от слез, си­яние.

В бла­гого­вей­ном и свет­лом ужа­се, ти­хо вош­ла она в ком­на­ту и, тре­пет­ная, скло­нилась, не смея под­нять гла­за.

— Что бы­ло в мо­ем сер­дце, это­го нель­зя выс­ка­зать… — рас­ска­зыва­ла в сле­зах Оля. — Я уже не соз­на­вала се­бя, ка­кой бы­ла… буд­то я ста­ла дру­гой, вне обыч­но­го-зем­но­го… буд­то — уже не я, а… ду­ша моя… нет, это нель­зя сло­вами…

— Она по­каза­лась мне ра­дос­тно-прос­ветлен­ной, буд­то си­яние от нее!.. — оп­ре­делял свое впе­чат­ле­ние Сред­нев.

А с ним ни­чего осо­бен­но­го не про­изош­ло: «толь­ко на ду­ше бы­ло как-то не­обы­чай­но лег­ко, у­ют­но». Он пред­ло­жил стар­цу по­ужи­нать с ни­ми, на­пить­ся чаю, но ста­рец «как-то осо­бен­но тон­ко ук­ло­нил­ся, не при­няв и не от­ка­зав»:

— Зав­тра день не­дель­ный, по­вече­ру не вку­ша­ют. Сред­нев тог­да не по­нял, что зна­чит — «день не­дель­ный».

Оля пос­ле ему ска­зала, что это зна­чит — «день вос­крес­ный». По его по­яс­не­ни­ям, Оля тог­да «бы­ла где-то, не соз­на­вала се­бя». Она не ше­вель­ну­лась, ког­да Сред­нев ска­зал ей пос­та­вить в ком­на­ту гос­тя ста­кан во­ды и све­чу: ему хо­телось, «что­бы гос­тю бы­ло удоб­но и у­ют­но». Он от­во­рил ок­ле­ен­ную обо­ями дверь в ка­бинет про­фес­со­ра — «вот эту са­мую» — и уди­вил­ся, «как у­ют­но ста­ло при лам­падке». Приг­ла­шая стар­ца дви­жени­ем ру­ки пе­рей­ти в ком­на­ту, где при­готов­ле­на пос­тель, Сред­нев — это он пом­нил — ни­чего не ска­зал, «буд­то так и на­до», а лишь поч­ти­тель­но пок­ло­нил­ся.

Ста­рец — ви­дела Оля че­рез сле­зы — ос­та­новил­ся в две­рях, и она ус­лы­хала «сло­во бла­гос­ло­вения»:

— Зав­тра оты­ду ра­но. Пре­будь­те с Гос­по­дом.

И бла­гос­ло­вил прос­тран­но, «буд­то бла­гос­ловлял все». И зат­во­рил­ся.

Оля нес­лышно пла­кала. Сред­нев не­до­уме­вал, что с нею. Она приль­ну­ла к не­му и, в сле­зах, шеп­та­ла: «Ах, па­па… мне так хо­рошо, теп­ло…». И он от­ве­тил ей, ше­потом, что­бы не на­рушить эту «при­ят­ную ти­шину»: «И мне хо­рошо».

— Бы­ло та­кое чувс­тво… без­мя­теж­но­го по­коя… — под­тверждал Сред­нев, — что жал­ко бы­ло его ут­ра­тить, и я го­ворил ше­потом. Это уди­витель­ное чувс­тво пси­холо­гичес­ки по­нят­но, оно на­зыва­ет­ся «воз­дей­стви­ем родс­твен­ной ду­ши…» в пси­холо­гии: вол­не­ние Оли со­об­щи­лось мне… то есть, ее ду­шев­ное сос­то­яние.

Ста­ра­ясь не за­шуметь, Оля на цы­поч­ках по­дош­ла к сто­лу, пе­рек­рести­лась на свет­лый Крест и при­ложи­лась. Ей ка­залось, что Крест си­яет. Сред­нев хо­тел пос­мотреть, но Оля, стра­шась, что он возь­мет в ру­ки, умо­ля­юще за­шеп­та­ла: «Не тронь, не тронь…» Так Крест и ос­тался до ут­ра, на бе­лом лис­те бу­маги, нет­ро­нуто.

Сред­нев не спал в ту ночь: вся­кие ду­мы ду­мались, «о жиз­ни». Чувс­тво­вал, что не спит и Оля.

Она ле­жала и пла­кала нес­лышно. Эти сле­зы бы­ли для нее «ра­дос­тны­ми и свет­лы­ми». Ей «все вдруг ос­ве­тилось, как в от­кро­вении». Ей от­кры­лось, что — все — жи­вое, все — есть: «буд­то про­пало вре­мя, не ста­ло прош­ло­го, а все — есть!» Для нее ста­ло яв­ным, что по­кой­ная ма­ма — с нею, и Шу­ра, мич­ман, утоп­ленный в мо­ре, в Гель­син­гфор­се, единс­твен­ный брат у ней, — жив, и — с нею; и все, что бы­ло в ее жиз­ни, и все, что она пом­ни­ла из книг, из прош­ло­го, да­леко­го — «все род­ное на­ше», — есть, и — с нею; и Ку­лико­во По­ле, от­ку­да явил­ся Крест, — здесь, и — в ней! Не от­свет его в ис­то­рии, а са­мая его жи­вая сущ­ность, жи­вая явь. Она стра­шилась, что сей­час за­будет это чу­дес­ное чувс­тво, что это «да­но на миг»… бо­ялась ше­вель­нуть­ся, ис­пу­гать мыс­ля­ми… — но «все ста­нови­лось яр­че… све­тилось, жи­ло…»

Но­чи она не ви­дела. В став­нях рас­свет…

Она хо­тела мне объ­яс­нить, как она чувс­тво­вала тог­да, но не мог­ла объ­яс­нить­сло­вами. И проч­ла на па­мять из ап. Пав­ла к Рим­ля­нам:

— …и по­тому, жи­вем ли, или уми­ра­ем, всег­да Гос­подни. — По­нима­ете, все жи­вет! У Гос­по­да нич­то не уми­ра­ет, а все — есть! Нет ут­рат… всег­да, все жи­вет.

Я не по­нимал.

 

XII

И вот ут­ро. Зас­кре­жетал бу­диль­ник — 6. Сред­нев вспом­нил — «зав­тра оты­ду ра­но», и ос­то­рож­но пос­ту­чал в ка­бинет про­фес­со­ра… — ? Мол­ча­ние. Оля ска­зала гром­ко: «Вой­ди — уви­дишь: он ушел».

Но он не мог уй­ти! Оля ска­зала, уве­рен­но:

— Как ты не по­нима­ешь, па­па… это же бы­ло яв­ле­ние Свя­того!..

Сред­нев не по­нимал. Он во­шел в ком­на­ту — пос­тель нет­ро­нута, лам­падка до­гора­ла под на­гаром. Оля взя­ла от­ца за ру­ку и по­каза­ла на об­раз Пре­подоб­но­го:

— Ты ви-дишь?!. И — не ве­ришь?!.

Сред­нев ни­чего не ви­дел, не мог по­верить: для не­го это был — аб­сурд.

Ме­ня этот стран­ный слу­чай зат­ро­нул двой­ствен­но: как сле­дова­теля — за­гадоч­ностью, ко­торую на­до разъ­яс­нить рас­сле­дова­ни­ем, и как че­лове­ка — яв­ле­ни­ем, близ­ким к чу­ду, про­тив че­го вос­ста­вало здра­вое чувс­тво при­выч­ной ре­аль­нос­ти. Оля, ви­димо, это по­нима­ла: она пыт­ли­во-тре­вож­но, вгля­дыва­лась в ме­ня, спра­шивая как буд­то: «И вы, как па­па?..» Не ве­ра моя в чу­до бы­ла нуж­на ей, не ук­репле­ние этим ее ве­ры: са­ма она креп­ко ве­рила. Ей бы­ла нуж­на нравс­твен­ная моя под­дер­жка: рас­се­ять сом­не­ния от­ца. Мне ста­ло жаль ее, и эта жа­лость зас­та­вила ме­ня от­нестись к стран­но­му слу­чаю осо­бен­но чут­ко и ос­мотри­тель­но.

И я прис­ту­пил к рас­сле­дова­нию.

Толь­ко один был вы­ход из ка­бине­та про­фес­со­ра — че­рез их ком­на­ту. Они не спа­ли и — не ви­дели ухо­да. Так и под­твержда­ли оба. Дверь из пе­ред­ней в се­ни Оля не за­пира­ла, это об­легча­ло уход бес­шумный; но па­рад­ная дверь бы­ла на ще­кол­де, па­дав­шей в про­бой, — это мог­ло, на пер­вый взгляд, по­разить: ушел, а дверь ока­залась на ще­кол­де! Сред­нев объ­яс­нял: они оба мог­ли на миг за­быть­ся, и он ти­хо про­шел в па­рад­ное; а то, что за ним дверь ока­залась сно­ва за­пер­той, лег­ко объ­яс­нить. Слу­чай со ще­кол­дой — не их изоб­ре­тение, это де­ла­ют все, ког­да на­до уй­ти и зам­кнуть дверь, ес­ли до­ма кто-ни­будь ос­та­ет­ся, а его не хо­тят бу­дить.

— Мы всег­да это де­ла­ем. Ког­да Оля ухо­дит, а я еще сплю, она ста­вит ще­кол­ду стой­ком, и…

Он по­вел ме­ня в се­ни и по­казал:

— Смот­ри­те… под­ня­тая ще­кол­да дер­жится до­воль­но ту­го… став­лю ее чуть нак­лонно, вы­хожу, зах­ло­пываю силь­но дверь… — и ще­кол­да па­да­ет в про­бой! — ска­зал он уже за дверью. — Ка­кое же объ­яс­не­ние ина­че?!.

Я на это ни­чего не ска­зал, но по­думал, что тут яв­ная на­тяж­ка: «гость», вы­ходит, уж слиш­ком пре­дуп­ре­дите­лен: — не хо­чет бес­по­ко­ить спя­щих, обе­рега­ет их от во­ров и… до­гады­ва­ет­ся пов­то­рить как раз их улов­ку со ще­кол­дой, ко­торая ту­гова­то дер­жится!..

Оля упор­но пов­то­ряла:

— Это бы­ло яв­ле­ние!.. Он ушел, для не­го нет прег­рад.

Из даль­ней­ше­го рас­ска­за о том ут­ре…

Сред­нев от­крыл па­рад­ное. В ночь на­вали­ло сне­гу, но ни­каких сле­дов не бы­ло. И это бы­ло объ­яс­ни­мо: сле­ды за­вали­ло сне­гом. Оля по­каза­ла на крыль­цо:

— За­вали­ло сне­гом?.. Но раз от­во­рялась дверь, она бы заг­ребла снег, а снег ле­жит со­вер­шенно ров­но, нет­ро­нуто!..

Сред­нев и тут объ­яс­нял ло­гич­но: зна­чит, ушел до сне­га. Пол­ной ве­ро­ят­ности, ко­неч­но, не бы­ло, но, ко­неч­но, мог уй­ти и до сне­га… мог прой­ти ми­мо них нес­лышно… мож­но бы­ло и зас­та­вить упасть ще­кол­ду. Кол под­пи­рал ка­лит­ку, как бы­ло с ве­чера, но и тут… мож­но бы­ло про­лезть в ма­лин­ник — за­бор раз­ва­лен.

До­воды Сред­не­ва бы­ли сколь­зки, но нель­зя бы­ло воз­ра­зить не­оп­ро­вер­жи­мо, что это не­воз­можно: тут не стра­дала ло­гика. Для Сред­не­ва — чу­до бы­ло го­раз­до не­воз­можней. Оля смот­ре­ла на от­ца с грус­тной, жа­ле­ющей улыб­кой, поч­ти бо­лез­ненной, но мог­ла за­щищать свое, единс­твен­но, толь­ко ве­рой. Сред­нев ве­ры ее не раз­би­вал, приз­на­вал, что со­об­щенное мной о встре­че на Ку­лико­вом По­ле, «еще боль­ше уси­лива­ет впе­чат­ле­ние от стар­ца: это, не­сом­ненно, дос­той­ней­ший че­ловек… мо­жет быть, бо­ле­ющий стра­дани­ями на­рода, инок вы­сокой жиз­ни…» Про­бовал объ­яс­нить и мо­тив «яв­ле­ния»:

— Не­сом­ненно, это че­ловек тон­чай­шей ду­шев­ной ор­га­низа­ции, боль­шой пси­холог. Эта на­ход­ка Ва­си!.. Толь­ко во­об­ра­зите: крест, с Ку­лико­ва По­ля!.. Ка­кой же сим­вол!.. Этим крес­том мож­но ук­ре­пить па­да­ющих ду­хом, влить на­деж­ду, что… «ад от­верзет­ся»!.. Эф­фект, пси­холо­гичес­ки, со­вер­шенно ис­клю­читель­ный. За­меть­те то­жес­твен­ность его слов Ва­се и нам: «Гос­подь по­сыла­ет бла­говес­тие»! Пять ве­ков на­зад, с бла­гос­ло­вения Пре­подоб­но­го Сер­гия, рус­ский ве­ликий князь раз­гро­мил Ма­мая, пот­ряс та­тар­щи­ну, ть­му… и вот, го­лос от Ку­лико­ва По­ля: упо­вай­те! — И чу­до пов­то­рит­ся, па­дет иго на­ис­траш­ней­шее, Крест по­бедит его!.. И он при­нима­ет на се­бя мис­сию, идет к нам, в вот­чи­ну Пре­подоб­но­го, от­ку­да вто­рич­но и вос­си­яет свет!..

— Не вы­думал же он Ку­лико­во По­ле!.. — вос­клик­ну­ла Олеч­ка — Это же бы­ло… и Ва­ся ду­мал о нас, о Тро­ице!.. Как все на­дума­но у те­бя!..

Сред­нев чуть сму­тил­ся, но про­дол­жал свою мысль:

— Сог­ла­сен, не­яс­ности есть… но!.. — он раз­вел руч­ка­ми, ища ре­шения. — Я ис­крен­но рас­тро­ган, я прек­ло­ня­юсь… за идею!.. Го­тов ру­ку по­цело­вать у это­го свет­ло­го при­шель­ца… И этот уход та­инс­твен­ный!.. Ка­кое тон­чай­шее воз­дей­ствие!.. Об­ве­ять тай­ной… это же поч­ти гра­ничит с чу­дом! Ес­ли та­кое… «яв­ле­ние…» бро­сить в мас­сы!.. Но кто по­верит нам, ин­телли­ген­там?.. Вы зна­ете, как на­род к нам… Оля по­веда­ла лишь очень нем­но­гим, са­мым вер­ным… на­шего же по­ля, но это­го не­дос­та­точ­но. На­до на пло­щадях кри­чать, на­до объ­явить Крест!.. И она хо­тела при­нять этот Крест, бесс­траш­но!.. Я умо­лил ее не де­лать это­го: это по­вело бы лишь к ве­ликим бедс­тви­ям…»

Эти пос­ледние сло­ва, о «при­нятии Крес­та», Сред­нев мне выс­ка­зал на­еди­не: «следс­твие» мое про­дол­жа­лось не один день.

На до­воды от­ца об «идее при­шель­ца» Оля вос­клик­ну­ла:

— Но это ты сам вы­думал «идею» и при­писы­ва­ешь ее… ко­му?!. И при­нима­ешь это за до­каза­тель­ство! Где же твоя из­люблен­ная «ло­гика»?!. Эта «идея» — обыч­ный ре­волю­ци­он­ный при­ем!.. Как это ме-лко… в свя­зи со всем!.. Ты пу­та­ешь­ся в про­тиво­речи­ях, бед­ный па­па!..

Нет, чу­да Сред­нев при­нять не мог. Я… поч­ти ве­рил. Я пом­ню сму­ту во мне… и не­объ­яс­ни­мую мне са­мому уве­рен­ность, что я — близ чу­да. Но я хо­тел — ощу­пать. Опы­том сле­дова­теля я чувс­тво­вал — по то­ну го­лоса, по гла­зам чис­той де­вуш­ки, по рас­те­рян­ности и шат­ким до­водам Сред­не­ва, по все­му ма­тери­алу «де­ла», — что тут не­объ­яс­ни­мое.

— И вы не ве­рите… — с жа­ле­ющей улыб­кой, бо­лез­ненной, го­вори­ла Оля.

Я ска­зал, что ис­крен­но хо­чу ве­рить, что «не мо­гу не ве­рить, смот­ря на вас», что ни­ког­да за всю мою служ­бу сле­дова­телем я не ис­пы­тывал та­кого яв­но­го учас­тия в жиз­ни «бла­гой си­лы», что все сло­ва и дей­ствия «стар­ца» так по­ража­ют не­зем­ной кра­сотой и… прос­то­той, та­ким бла­гого­вени­ем, что я ис­пы­тываю чувс­тво свя­щен­но­го — ис­пы­тываю впер­вые в мо­ей жиз­ни. Го­воря так, не уте­шить хо­тел я эту чис­тую де­вуш­ку, а ис­крен­но слы­шал в се­бе го­лос: «Да, тут — чу­до». Но не выс­ка­зывал это­го ка­тего­рич­но: мне — это я то­же чувс­тво­вал — че­го-то не хва­тало. Те­перь я вспо­минаю яс­но, что мо­ей поч­ти-ве­ре по­мог­ла эта де­вуш­ка: сво­им по­рывом ве­ры, све­том в ее гла­зах, свя­той чис­то­тою в них она зас­тавля­ла ве­рить. Пом­ню, ду­мал тог­да, лю­бу­ясь ею: «Ка­кая она не­сов­ре­мен­ная: из­вечное что-то в ней, за-зем­ное… та­кие бы­ли хрис­ти­ан­ские му­чени­цы-де­вы».

На­ши об­ме­ны мне­ний про­дол­жа­лись дня три-че­тыре, на­ми ов­ла­дева­ло, пом­ню, и раз­дра­жение, и том­ле­ние не­раз­ре­шимос­ти. Сред­нев за­мет­но вол­но­вал­ся. Я был во влас­ти как бы на­вяз­чи­вой идеи, в та­ком нер­вном подъ­еме-воз­бужде­нии, что по­терял сон. С ут­ра тя­нуло ме­ня в го­лубой до­мик, ка­зав­ший­ся мне те­перь та­инс­твен­ным. Не раз я мо­лит­венно взы­вал о… чу­де. Да, я страс­тно хо­тел чу­да, я ждал его. В мо­ем под­созна­нии уже са­мо тво­рилось оно, чу­до! Тог­да я не соз­на­вал это­го: тво­рилось оно не­ощу­тимо.

— Ну, хо­рошо… до­пус­тим: бы­ло яв­ле­ние, от­ту­да. До­пус­тим, ги­поте­тичес­ки… — буд­то сда­вал­ся Сред­нев. — Но!.. Не мо­гу я по­нять, по­чему — у нас?!. Я, ко­неч­но, не го­лый ате­ист, не ни­гилист… этот путь ны­не уже прой­ден ин­телли­ген­ци­ей, осо­бен­но пос­ле кни­ги Джем­са «Мно­го­об­ра­зие ре­лиги­оз­но­го опы­та», ме­ня чуть ли не ог­лу­шив­шей. Я ува­жаю лю­дей ве­ры… я лишь скеп­тик, я… ну, я не знаю, кто я!.. Но, по­чему я — я! — удос­то­ен та­кого… «вы­соко­го вни­мания»?!.

— Но по­чему неп­ре­мен­но вы упи­ра­ете, что это вы, вы удос­то­ены… «вы­соко­го вни­мания»?!. — не­воль­но выр­ва­лось у ме­ня, и я пос­мотрел на Олю. — По­чему не до­пус­тить, что вы тут… толь­ко пос­редник?.. Для че­го-то… бо­лее важ­но­го?..

Сред­нев за­метил мой взгляд и сов­сем сму­тил­ся.

— Вы пра­вы… — ска­зал он упав­шим го­лосом, — я не­удач­но вы­разил­ся. Я не оболь­ща­юсь, что я… нет, го­ворю со­вер­шенно от­кро­вен­но, сми­рен­но: я не­дос­то­ин, я… — он не мог най­ти сло­ва и раз­вел ру­ками.

— Па-па, не ук­ры­вай­ся же за сло­ва!.. — болью и неж­ностью выр­ва­лось у Оли. — Ищет твоя ду­ша, Бо-гa ищет!.. Но ты бо­ишь­ся, что вдруг все твое и рух­нет, чем ты жил!.. Ну, а все, чем ты жил… раз­ве уже не рух­ну­ло?!. Что у те­бя ос­та­лось?.. Все твои «иде­алы» рух­ну­ли!.. Чем же жить-то те­перь те­бе?!. Не мо­жет ру­шить­ся толь­ко веч­ное! А ты не бой­ся, ты не… — она не мог­ла боль­ше, зап­ла­кала.

Этот бес­по­мощ­ный ее плач пе­реп­леснул мне сер­дце. Оно уже не мог­ло та­ить, не мог­ло удер­жать то­го, что в нем ко­пилось, — и это вып­лесну­лось: что-то блес­ну­ло мне, как вдох­но­венье, от­кро­венье. По мне про­бежа­ло дрожью… и страх, и ра­дость. Я уже знал. Знал, что та­ив­ше­еся во мне, не­яс­ное… сей­час вот ста­нет яс­ным, рас­кро­ет­ся. В мыс­лях… — или в ду­ше?.. — све­тилось и про­силось оп­ре­делить­ся и стать ре­аль­ностью, бы­ло в ка­ком-то взве­шива­нии, в не­ко­ей не­ус­той­чи­вос­ти — «Да?.. Нет?..» Све­тилось од­но сло­во, как жи­вое, — точ­нее не мо­гу вы­разить. Это сло­во бы­ло — суб­бо­та. Взве­шива­лось оно, ка­чалось во мне: «Да?.. Нет?..» И я уже знал, что — «да».

Как бы по вдох­но­вению, слу­ша­ясь го­лоса ин­стинкта, не рас­суждая… а так­же и по при­выч­ке к про­токо­лу, я пос­та­вил воп­рос о «сро­ке»: «ког­да это про­изош­ло?» Ста­ра­ясь по­давить вол­ненье, я тут же вос­ста­новил, для них: встре­ча Ва­си Су­хова со стар­цем на Ку­лико­вом По­ле про­изош­ла око­ло 3 ч. по­полуд­ни, в ка­нун па­мяти ве­лико­муче­ника Ди­мит­рия Со­лун­ско­го, в суб­бо­ту, 25 ок­тября, — в ро­дитель­скую суб­бо­ту, Ди­мит­ри­ев­скую. Это бес­спор­но-точ­но: Су­хов воз­вра­щал­ся от до­чери, со ст. Птань, где его угос­ти­ли пи­рогом с ка­шей, и он вез ку­сок пи­рога вну­кам, по­тому что в тех мес­тах этот день до­селе очень чтут и пе­кут по­мино­вен­ные пи­роги… пек­ли и в это вре­мя все­об­ще­го ос­ку­дения. Я вос­ста­новил для них с точ­ностью, ког­да про­изош­ло яв­ле­ние — там. И знал, с не­мень­шей же точ­ностью, ког­да про­изош­ло яв­ле­ние — здесь.

Оля, смер­тель­но блед­ная, вскрик­ну­ла:

— Да?!. Вы точ­но пом­ни­те?.. В ро­дитель­скую?!. Я… я в цер­кви по­мина­ла… Па­па… слу­шай… па-па!.. — за­дыха­ясь, ед­ва вы­гово­рила она, дер­жась за сер­дце, и по­каза­ла к пись­мен­но­му сто­лу, — там… в про­дук­то­вой… за­писа­но… и в днев­ни­ке у ме­ня… и в тво­ей!..

И вы­бежа­ла из ком­на­ты.

Сред­нев гля­дел на ме­ня рас­те­рян­но, поч­ти в ис­пу­ге, и, вдруг, что-то по­няв, су­дорож­но рва­нул ящик сто­ла… но это был стол про­фес­со­ра. Бро­сил­ся к сво­ему сто­лу, вых­ва­тил саль­ную тет­радку, быс­тро пе­релис­тал, ткнул паль­цем… Тут вбе­жала Оля с кле­ен­ча­той тет­радью. Сред­нев — ру­ки его тряс­лись — про­чел пре­рывис­то, за­дыха­ясь: «…200 грам­мов под­солнеч­но­го мас­ла… 300 грам­мов пше­на…», штем­пель… 7 но­яб­ря…»

— Но это… 7 но­яб­ря!.. — крик­нул он в раз­дра­жении не то в до­саде и рас­те­рян­но пос­мотрел вок­руг.

— Да!.. 25 ок­тября, по-цер­ковно­му!.. В ро­дитель­скую суб­бо­ту!.. В цер­кви бы­ли тог­да, 7 но­яб­ря… по­мина­ла… ты хо­дил по По­саду!.. — вык­ри­кива­ла, за­дыха­ясь, Оля. — В ту же суб­бо­ту, как там, на Ку­лико­вом По­ле!.. В тот же ве­чер… боль­ше че­тырех­сот верст от­сю­да!.. В тот же ве­чер!.. Па-па!..

Она упа­ла бы, ес­ли бы я не под­держал ее, поч­ти по­теряв­шую соз­на­ние. Сред­нев смот­рел, блед­ный, ог­лу­шен­ный, гу­бы его сво­дило, ли­цо пе­реко­силось, буд­то он вот зап­ла­чет. Он ед­ва вы­гово­рил:

— В тот же… ве­чер…

Он опус­тился на под­став­ленный мною стул и зак­рыл ру­ками ли­цо.

Оля сто­яла над ним, схва­тив­шись за грудь, и смот­ре­ла мол­ча, по­нимая, что с ним сей­час со­вер­ша­ет­ся важ­ней­шее в его жиз­ни. Сред­не­ва сот­ря­сало спаз­ма­ми. По­доб­ное «раз­ря­жение» я не раз ви­дал в мо­ей прак­ти­ке сле­дова­теля, ког­да ду­ша прес­тупни­ка не в си­лах уже дер­жать да­вив­шее ее бре­мя и — раз­ря­жалась, ло­мая страх. Но тут бы­ло слож­ней не­из­ме­римо: тут ру­шилось все при­выч­ное, рва­лась ос­но­ва и за­меща­лась — чем?.. На это от­ве­тить не­воз­можно: это вне на­ших из­ме­рений.

Оля смот­ре­ла нап­ря­жен­но и вы­жида­тель­но, и это бы­ло та­кое неж­ное, поч­ти ма­терин­ское ду­шев­ное дви­жение — взгляд сер­дца. Я… не был пот­ря­сен: я был свет­ло-спо­ко­ен, свет­ло-до­волен… — див­ное чувс­тво пол­но­ты. Ви­димо, был уже под­го­тов­лен, нес в «под­созна­тель­ном» бес­спор­ность чу­да. Мель­кав­шие в мыс­лях две суб­бо­ты — сли­лись те­перь в од­ну, так по­рази­тель­но сов­па­ли, та­кие раз­ные! Два праз­дно­вания: там — и здесь, Не­ба — и зем­ли. Све­та — и ть­мы. И как наг­лядно по­каза­но.

В ту ми­нуту я не выс­ка­зывал­ся: я свет­ло дер­жал в сер­дце. Уве­ровал ли я?.. Кто ска­жет о сок­ро­вен­ней­шем? Кто дер­знет ска­зать о се­бе, как и ког­да уве­ровал?! Это дер­жит по­тай­но сер­дце.

Я тог­да ис­пы­тал впер­вые, что та­кое, ког­да ли­ку­ет сер­дце. Нес­ка­зан­ное чувс­тво пе­репол­не­ния, не­быва­лой и вдох­но­вен­ной ра­дос­тнос­ти, до сла­дос­тной бо­ли в сер­дце, поч­ти фи­зичес­кой. Знаю оп­ре­делен­но од­но толь­ко: чувс­тво ос­во­бож­де­ния. Все то­мив­шее вдруг про­пало, во мне за­си­яла ра­дос­тность, я чувс­тво­вал ра­дос­тную си­лу и свет­лую-свет­лую сво­боду — имен­но, ли­кованье, упо­ванье: ну, ни­чего не страш­но, все яс­но, все чу­дес­но, всеп­ре­дус­мотре­но, все — ве­дет­ся… и все — так на­до. И со всем этим — страс­тная, ра­дос­тная во­ля к жиз­ни — пол­ное об­новле­ние.

Бы­ло и еще чувс­тво, но не столь вы­соко­го по­ряд­ка: чувс­тво про­фес­си­ональ­но­го тор­жес­тва: рас­крыл! Буд­то и не­ожи­дан­но? Нет, я внут­ренне уже ждал «са­мого важ­но­го». И оно рас­кры­лось: из Сер­ги­ева По­сада я у­ехал сов­сем дру­гим, с воз­никшей во мне ос­но­вой, на ко­торой я дол­жен стро­ить «са­мое важ­ное». Это — бес­спор­ный факт.

Чувс­тво про­фес­си­ональ­но­го тор­жес­тва… Но я знал, что это не я одер­жал по­беду, а Бог по­мог мне в мо­ей по­беде: я одер­жал ее над со­бой, над пус­то­той в се­бе. Эту по­беду оп­ре­делить нель­зя: это не­объ­яс­ни­мо в че­лове­ке, как не­дос­тупны соз­на­нию ве­личай­шие ми­ги жиз­ни — рож­де­ние и смерть. Тут бы­ло — воз­рожде­ние. Это — не­види­мая по­беда-тай­на.

А ви­димая по­беда бы­ла до то­го наг­лядна, что ос­по­рить ее те­перь бы­ло не­воз­можно: ни­каки­ми увер­тка­ми «ло­гики», ни­каки­ми до­вода­ми рас­судка нель­зя бы­ло опо­рочить «юри­дичес­ко­го ак­та». Мое пред­ва­ритель­ное за­яв­ле­ние о дне и ча­се яв­ле­ния на Ку­лико­вом По­ле и поч­ти од­но­час­но здесь, в По­саде, бы­ло под­твержде­но до­кумен­таль­но: за­пися­ми в днев­ни­ке Оли и в гряз­ной тет­радке Сред­не­ва о… под­солнеч­ном мас­ле и пше­не! Ка­кими же се­рень­ки­ми ме­лоча­ми — вот, что ра­зитель­но! Сколь­ко же мне от­кры­лось в этом!.. Гос­по­ди, Кра­сота ка­кая во-всем Тво­ем!..

Со Сред­не­вым свер­ша­лось слож­ней­шее и, ко­неч­но, не­пос­ти­жимое для не­го по­ка. Он от­нял от ли­ца ру­ки, оки­нул все стыд­ли­во, сму­щен­но, ра­дос­тно, но­вым ка­ким-то взгля­дом… сма­зал, сов­сем по-дет­ски, сле­зы, на­пол­нившие гла­за его, и про­шеп­тал об­легчен­ным вздо­хом, как ис­томлен­ный пут­ник, же­лан­ный по­кой об­ретший:

— Го-спо­ди!..

Оля, в сле­зах, смот­ре­ла на не­го мо­ляще-неж­но.

В По­саде я про­был тог­да не­дели две, не мог, не хо­тел у­ехать. Мно­го на­ми тог­да пе­рего­вори­лось и пе­реду­малось…

Осо­бен­но по­ража­ло нас в на­ми вос­создан­ном: «суб­бо­та 7 но­яб­ря», сом­кнув­ша­яся со «свя­той суб­бо­той», ею зак­ры­тая. Оля ви­дела в этом «ве­ликое зна­мение обе­това­ния», и мы при­нима­ли это, как и она. Как же не от­кро­вение?!. не бла­говес­тие?!. То, дав­нее, бла­говес­тие — Пре­подоб­но­го Сер­гия Ве­лико­му Кня­зю Мос­ков­ско­му Ди­мит­рию Ива­нови­чу — и че­рез не­го всей Ру­си Пра­вос­лавной — «ты одо-ле­ешь!» — вер­ну­лось и — под­твержда­ет­ся. И те­перь — ни­чего не страш­но.

Мы пе­реме­нялись яв­но, мы это­го те­перь хо­тели. Мы яс­но соз­на­вали, что это для нас на­чало толь­ко, но ка­кое прек­расное на­чало! Мы по­нима­ли, что впе­реди — ог­ромное бо­гатс­тво, ко­торо­го ед­ва кос­ну­лись. Но это лич­ное, ма­лень­кое на­ше: тог­да, в бе­седах, нам от­кры­валось все на­ше, род­ное, — об­щее — внев­ре­мен­ное и вре­мен­ное, не­бес­ное и зем­ное… — ка­кие упо­ванья!.. Не для нас же, ма­лове­ров, яв­ле­но бы­ло чу­до… И рань­ше, до се­го, иде­алис­ты, де­ти род­ной куль­ту­ры, мы те­перь об­ре­ли вер­ную ос­но­ву, та­инс­твен­но нам да­рован­ную ве­ру. И по­няли, оба по­няли, что иде­алы на­ши пи­тались ее све­том. Во имя че­го? Ра­ди че­го? Для ко­го?

Ка­кие бы­ли див­ные ве­чера тог­да, ка­кие звез­дные бы­ли но­чи!.. Ка­кую свя­зан­ность на­шу чувс­тво­вали мы со всем!.. Это был во­ис­ти­ну твор­ческий подъ­ем.

И ста­ло так по­нят­но, по­чему в тем­ную го­дину, ког­да раз­вер­злась без­дна, пыт­ли­вые ис­пу­ган­ные ду­ши при­тека­ли в эту ти­хую вот­чи­ну, под эти ро­зовые сте­ны Лав­ры… че­го ис­ка­ли.

В свет­лой гре­зе я по­кидал По­сад. Лав­ра све­тила мне ти­хим све­том, зва­ла вер­нуть­ся. И я вер­нулся. И до зи­мы при­ез­жал не раз.

При­ехал, как обе­щал, пе­ред Рож­дес­твом. Все кру­гом бы­ло чис­то, бе­ло — и ро­зовая над сне­гом Лав­ра, «све­ча пас­халь­ная». Ша­гая по суг­ро­бам, доб­рел я до глу­хой уз­дечки, пос­ту­чал­ся в за­несен­ный сне­гом ми­лый го­лубой до­мик… — ник­то не вы­шел. Со­седи та­инс­твен­но по­шеп­та­ли мне, что гос­по­да спеш­но у­еха­ли ку­да-то…

Оче­вид­но, так на­до бы­ло.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print