Карлсон. Захар Прилепин

В ту вес­ну я уво­лил­ся из сво­его ка­бака, где ра­ботал вы­шиба­лой. Неж­ность к ми­ру пе­репол­ня­ла ме­ня нас­толь­ко, что я ре­шил ус­тро­ить­ся в инос­тран­ный ле­ги­он, на­ем­ни­ком. Нуж­но бы­ло как-то се­бя унять, лю­бым спо­собом.

Мне ис­полни­лось двад­цать три: стран­ный воз­раст, ког­да так лег­ко уме­реть. Я был не же­нат, фи­зичес­ки кре­пок, бодр и ве­сел. Я хо­рошо стре­лял и до­пус­кал воз­можность стрель­бы ку­да угод­но, тем бо­лее в дру­гой стра­не, где во­дят­ся дру­гие бо­ги, ко­торым все рав­но до ме­ня.

В боль­шом го­роде, ку­да я пе­реб­рался из даль­не­го при­горо­да, рас­по­лага­лось что-то на­подо­бие пред­ста­витель­ства ле­ги­она. Они при­няли мои до­кумен­ты и по­гово­рили со мной на кон­крет­ные те­мы.

Я от­жался, сколь­ко им бы­ло нуж­но, под­тя­нул­ся, сколь­ко они хо­тели, ве­село про­бежал пять ки­ломет­ров и еще что-то сде­лал, то ли под­прыг­нул, то ли при­сел, сто, на­вер­ное, раз или сто пять­де­сят.

Пос­ле пси­холо­гичес­ко­го тес­та на де­сяти лис­тах пси­холог вски­нул на ме­ня рав­но­душ­ные бро­ви и ус­та­ло про­из­нес: «Вот уж ко­му по­зави­ду­ешь… Вы дей­стви­тель­но та­кой или уже про­ходи­ли этот тест?»

До­жида­ясь вы­зова в пред­ста­витель­ство, я бро­дил по го­роду и вды­хал его пах­ну­щее кус­та­ми и бен­зи­ном теп­ло мо­лоды­ми лег­ки­ми, наб­рав в ко­торые воз­ду­ха, мож­но бы­ло, при же­лании, нем­но­го взле­теть.

Ско­ро, че­рез две не­дели, у ме­ня кон­чи­лись день­ги, мне не­чем бы­ло пла­тить за сня­тую мной пус­тую, с прек­расной жес­ткой кро­ватью и дву­мя ган­те­лями под ней, ком­натку и поч­ти не на что пи­тать се­бя. Но, как вся­кого счас­тли­вого че­лове­ка, вы­ход из си­ту­ации на­шел ме­ня сам, ок­ликнув во вре­мя ежед­невной, в пол­дня дли­ной, пе­шей про­гул­ки.

Ус­лы­шав свое имя, я с лег­ким сер­дцем обер­нулся, всег­да го­товый ко все­му, но при этом ни­чего от жиз­ни не жду­щий, кро­ме хо­роше­го.

Его зва­ли Алек­сей.

Нас ког­да-то поз­на­коми­ла моя стран­ная под­ру­га, вы­шивав­шая кар­ти­ны, не пом­ню, как пра­виль­но они на­зыва­ют­ся, эти тво­ренья. Нес­коль­ко кар­тин она по­дари­ла мне, и я сра­зу спря­тал их в ко­роб­ку из-под обу­ви, ис­крен­не по­думав, что по­гоны при­шивать го­раз­до слож­нее.

Ко­роб­ку я во­зил с со­бой. На­ряду с ган­те­лями она бы­ла глав­ным мо­им иму­щес­твом. В ко­роб­ке ле­жали два или три ма­лог­ра­мот­ных пись­ма от мо­их то­вари­щей по ка­зар­менно­му прош­ло­му и связ­ка неж­ных и ще­мящих пи­сем от бра­та, ко­торый си­дел в тюрь­ме за де­сять, то ли две­над­цать, гра­бежей.

Ря­дом с ко­роб­кой ле­жал том с тре­мя ро­мана­ми ве­лико­леп­но­го рус­ско­го эмиг­ранта, сол­да­та Доб­ро­воль­чес­кой ар­мии, фран­цуз­ско­го так­систа. Чи­тая эти ро­маны, я чувс­тво­вал свет­лую и теп­лую, поч­ти не­пос­ти­жимую для ме­ня, рас­плы­ва­юще­гося в улыб­ке да­же пе­ред тем, как уда­рить че­лове­ка, го­речь в сер­дце.

Еще там бы­ла тет­радка в кле­точ­ку, в ко­торую я иног­да, не ча­ще ра­за в не­делю, но обыч­но го­раз­до ре­же, за­писы­вал, сам се­бе удив­ля­ясь, риф­мо­ван­ные стро­ки. Они сла­гались лег­ко, но внут­ренне я осоз­на­вал, что поч­ти ни­чего из опи­сан­но­го не чувс­твую и не чувс­тво­вал ни ра­зу. По­рой я пе­речи­тывал на­писан­ное и сно­ва удив­лялся: от­ку­да это взя­лось?

А вы­шив­ки сво­ей под­ру­ги я ни­ког­да не раз­гля­дывал.

По­том у нее про­ходи­ли выс­тавки, ока­залось, что это ни фи­га не по­гоны, и она поп­ро­сила вер­нуть кар­ти­ны, но я их по­терял, ко­неч­но, — приш­лось что-то сов­рать.

Но на выс­тавку я при­шел, и там она ме­ня за­чем-то поз­на­коми­ла с Алек­се­ем, хо­тя ни­како­го же­лания с ним и во­об­ще с кем угод­но зна­комить­ся я не вы­казы­вал.

С пер­во­го взгля­да он про­из­во­дил стран­ное впе­чат­ле­ние. Бо­лез­ненно тол­стый че­ловек, не­зажив­шие сле­ды юно­шес­ких уг­рей. Чер­ты ли­ца рас­пол­зши­еся, слов­но на­рисо­ван­ные на сы­рой бу­маге.

Од­на­ко Алек­сей ока­зал­ся при­вет­ли­вым ти­пом, сра­зу пред­ло­жил мне вы­пить за его счет где-ни­будь не­пода­леку, от­то­го выс­тавку я как сле­ду­ет не пос­мотрел.

По­чему-то имен­но его вы­тол­кну­ли на ве­сен­нюю ули­цу, что­бы ме­ня ок­ликнуть, ког­да у ме­ня кон­чи­лись день­ги, и он, да, гром­ко про­из­нес мое имя.

Мы поз­до­рова­лись, и он не­мед­ленно при­сел, что­бы за­вязать рас­шну­рован­ный бо­тинок Я за­дум­чи­во смот­рел на его ма­куш­ку с ред­ки­ми, пот­ны­ми, тон­ки­ми во­лоса­ми — как бы­ва­ют у де­тей, поч­ти груд­ничков.

У не­го бы­ла боль­шая и круг­лая го­лова.

По­том он встал, я и не ду­мал на­чинать раз­го­вор, но он лег­ко за­гово­рил пер­вым, прос­то вых­ва­тил на ле­ту ка­кое-то сло­во, то, что бы­ло бли­же всех, воз­можно, это сло­во бы­ло «ас­фальт», воз­можно, «шну­рок», и от­пра­вил­ся за ним вслед, и го­ворил, го­ворил. Ему всег­да бы­ло все рав­но, с ка­кого шнур­ка на­чать.

Без раз­ду­мий я сог­ла­сил­ся еще раз вы­пить на его день­ги.

Опус­то­шив по­лови­ну бу­тыл­ки вод­ки, выс­лу­шав все, что он ска­зал в те­чение, на­вер­ное, по­луча­са, я, на­конец, про­из­нес од­ну фра­зу. Она бы­ла прос­та: «Я? Хо­рошо жи­ву; толь­ко у ме­ня нет ра­боты».

Он сра­зу пред­ло­жил мне ра­боту. В том же мес­те, где ра­ботал он.

Мы быс­тро сдру­жились, не знаю, к че­му я был ему ну­жен. А он ме­ня не тя­готил, не раз­дра­жал и да­же ра­довал по­рой. Он лю­бил го­ворить, я был не прочь слу­шать. С ним пос­то­ян­но про­ис­хо­дили ка­кие-то чу­деса — он веч­но за­сыпал в подъ­ез­дах, ноч­ных элек­трич­ках и скве­рах пь­яный и про­сыпал­ся ог­раблен­ный, или из­би­тый, или в сте­нах выт­резви­теля, то­же, кста­ти, ог­раблен­ный.

Он об­ла­дал мяг­ким и впол­не так­тичным чувс­твом юмо­ра. Иног­да его раз­думья о жиз­ни вы­лива­лись в кра­соч­ные афо­риз­мы. Трез­вый, он пе­ред­ви­гал­ся быс­тро, но на не­дале­кие рас­сто­яния — ска­жем, до ку­рил­ки, мно­го ку­рил, лю­бил прос­торные ру­баш­ки, баш­ма­ки но­сил ис­клю­читель­но пыль­ные и всег­да со шнур­ка­ми.

Я об­ра­щал­ся к не­му неж­но: Але­ша. Ему бы­ло чуть за трид­цать, он за­кон­чил Ли­тера­тур­ный ин­сти­тут и слу­жил в ар­мии, где его не­мыс­ли­мым для ме­ня об­ра­зом не уби­ли.

На­ша ра­бота бы­ла нет­рудна. Мы ста­ли по­пол­не­ни­ем в од­ной из тех ник­чемных кон­тор, ко­торых ста­ло так мно­го в на­ши стран­ные вре­мена. Они рож­да­лись и вы­мира­ли поч­ти без­бо­лез­ненно, иног­да, впро­чем, ос­тавляя без зар­плат за­зевав­шихся ра­бот­ни­ков, не по­чувс­тво­вав­ших приб­ли­жа­юще­гося кра­ха.

Ве­чера­ми, под ко­нец ра­боче­го дня, он ти­хо под­хо­дил ко мне и, нак­ло­нив­шись, го­ворил ше­потом:

— Что-то грус­тно на ду­ше, За­хар. Не вы­пить ли нам вод­ки?

Мы выб­ре­дали с ра­боты, уже чувс­твуя лас­ко­вый ман­драж ско­рого ал­ко­голь­но­го опь­яне­ния, и от­то­го на­чина­ли раз­го­вари­вать гром­че, ра­ду­ясь пус­тя­кам.

Поч­ти всег­да го­ворил он, я толь­ко встав­лял реп­ли­ки, не боль­ше де­сят­ка слов под­ряд; и ес­ли ска­зан­ное мной сме­шило его — от­че­го-то ра­довал­ся. Я не про­сил мно­гого от на­шего при­ятель­ства, я при­вык до­воль­ство­вать­ся тем, что есть.

Приб­ли­жа­ясь к ларь­ку, Але­ша на­чинал раз­го­вари­вать ти­ше: слов­но бо­ял­ся, что его зас­та­нут за по­куп­кой вод­ки. Ес­ли я, по при­меру Але­ши, не уни­мал­ся у ларь­ка, про­дол­жая ду­рить, он пши­кал на ме­ня. Я за­мол­кал, ве­селясь внут­ренне. У ме­ня есть стран­ная при­выч­ка иног­да слу­шать­ся хо­роших, доб­рых, сла­бых лю­дей.

Мы ски­дыва­лись на по­куп­ку, ча­ще все­го по­ров­ну — од­на­ко Але­ша ни ра­зу не до­верил мне что-то ку­пить, от­би­рал ку­пюру и от­теснял от окош­ка ларь­ка с та­ким ви­дом, что, ес­ли он не сде­ла­ет все сам, я неп­ре­мен­но спу­та­юсь и при­об­ре­ту ко­роб­ку ле­ден­цов.

Он брал бу­тыл­ку спир­тно­го, гус­то-жел­тый пу­зырь ли­мона­да и два плас­ти­ковых ста­кан­чи­ка. Ни­какой за­кус­ки Але­ша не приз­на­вал. Впос­ледс­твии — так ду­мал он — ос­тавши­еся день­ги на­вер­ня­ка при­годят­ся, ког­да все бу­дет вы­пито и это­го, ко­неч­но же, по­кажет­ся ма­ло.

Мы ухо­дили в ти­хий, за­пущен­ный дво­рик. В угол­ке дво­рика сто­яла ла­воч­ка — по пра­вую ру­ку от нее кри­вил­ся ба­рач­ный, ста­рый, жел­тый дом, по ле­вую — ряд веч­но сы­рых, прог­нивших са­ра­ев, ку­да мы, вко­нец упив­шись, хо­дили сли­вать мо­чу.

Под­хо­дя к ла­воч­ке, он го­ворил с об­легче­ни­ем: «Ну вот…» В том смыс­ле — что все по­лучи­лось, нес­мотря на мое не­лепое шум­ное по­веде­ние и на­до­ед­ли­вые со­веты ку­пить хоть че­го-ни­будь по­жевать.

Вод­ку он всег­да уби­рал в свою сум­ку, раз­ли­вая, ког­да счи­тал нуж­ным.

Мы сбра­сыва­ли с ла­воч­ки сор, сте­лили се­бе га­зет­ки, что-то нег­ромко ос­три­ли. Шут­ки уже зву­чали в ином ре­гис­тре: при­тих­шая гор­тань слов­но при­бере­гала се­бя для ско­рого ожо­га и не бур­ли­ла шум­но и ве­село.

За­кури­вали, не­кото­рое вре­мя си­дели мол­ча, раз­гля­дывая дым.

По­том Але­ша раз­ли­вал вод­ку, я си­дел, скло­нив го­лову, наб­лю­дая за мяг­ким те­чени­ем свет­лой жид­кости.

Пос­ле пер­вой рюм­ки он на­чинал каш­лять, и каш­лял дол­го, с ви­дом не­обык­но­вен­но­го от­вра­щения. Я же­вал че­ренок опав­ше­го лис­тка, нез­лобно ру­гая се­бя за то, что не отоб­рал у Але­ши нем­но­го де­нег ку­пить мне еды.

Иног­да из жел­то­го, ок­ри­вев­ше­го на каж­дое ок­но зда­ния вы­ходи­ли мо­лодые лю­ди, су­тулые, с глу­пыми ли­цами, в три­ко, от­тя­нутых на ко­ленях, в шле­пан­цах; гром­ко раз­го­вари­вали, не­ус­танно ма­терясь и хар­кая на зем­лю.

Я кри­вил­ся и смот­рел на них не­от­рывно.

— Толь­ко без эк­сцес­сов, За­хар, я про­шу те­бя. Не на­до ни­каких эк­сцес­сов, — сра­зу го­ворил Але­ша, ко­сясь в сто­рону, слов­но и взгля­дом не же­лал за­цепить от­врат­ное юно­шес­тво.

— Не бу­ду, не бу­ду, — сме­ял­ся я.

В пь­яном ви­де я имею обык­но­вение за­дирать­ся, гру­бить и ус­тра­ивать вся­кие глу­пос­ти. Но в ка­ком бы я ни был не­пот­ребном сос­то­янии, я бы ни­ког­да не стал вме­шивать в свои чу­дачес­тва это­го груз­но­го, не­пово­рот­ли­вого, с на­вер­ня­ка боль­ной пе­ченью че­лове­ка. Ни под­рать­ся, ни убе­жать — что ж ему, уми­рать на мес­те за мою ду­рость?

— Не бу­ду, — пов­то­рял я чес­тно.

Мо­лодые лю­ди кри­чали что-то сво­им де­вуш­кам, ко­торые по­яв­ля­лись то в од­ном, то в дру­гом ок­не на вто­ром или треть­ем эта­же. Де­вуш­ки при­жима­лись ли­цами к стек­лу; на их ли­цах бы­ла стран­ная смесь ин­те­реса и през­ре­ния. Пок­ри­вив­шись, от­ве­тив что-то не­раз­борчи­во, де­вуш­ки ухо­дили вглубь сво­их тош­ных квар­тир с оби­ли­ем же­лез­ной по­суды на кух­нях. Иног­да, вслед за де­вуш­ка­ми, в ок­не на мгно­венье по­яв­ля­лись раз­дра­жен­ные ли­ца их ма­терей.

На­конец мо­лодые лю­ди раз­бре­дались, уно­ся пу­зыри на ко­ленях и мер­зкое эхо по­гано­го, не­ум­но­го ма­та.

Пос­ле вто­рой рюм­ки Алё­ша ве­селел и пил все лег­че, по-преж­не­му неп­ри­яз­ненно жму­рясь, но уже не каш­ляя.

По­нем­но­гу ра­зог­ревшись, по­розо­вев сво­им ужас­ным ли­цом, он на­чинал го­ворить. Мир, ка­залось, от­кры­вал­ся ему за­ново, дет­ский и уди­витель­ный. В лю­бом мо­ноло­ге Але­ши не­из­менно при­сутс­тво­вал ли­ричес­кий ге­рой — он сам, спо­кой­ный, нез­лобный, доб­рый, не­завис­тли­вый че­ловек, ко­торо­го сто­ит неж­но лю­бить. «Че­го бы ни лю­бить Але­шу, ес­ли он та­кой тро­гатель­ный, мяг­кий и ве­селый?» — так ду­малось мне.

Иног­да я по за­быв­чи­вос­ти пы­тал­ся рас­ска­зать ка­кую-то ис­то­рию из сво­ей жиз­ни, о сво­ей ра­боте в ка­баке, о том, что там про­ис­хо­дили ди­кие слу­чаи и при этом я ни ра­зу не был ни из­бит, ни уни­жен, но Але­ша сра­зу на­чинал не­тер­пе­ливо ер­зать и, в кон­це кон­цов, пе­реби­вал ме­ня, не дос­лу­шав.

По­курив еще раз, оба до­нель­зя до­воль­ные и раз­не­жен­ные, мы вновь нап­равля­лись к ларь­ку, с сом­не­ни­ем ог­ля­дыва­ясь на ла­воч­ку: нам не хо­телось, что­бы ее кто-ни­будь за­нял.

У нас бы­ла тра­диция: мы не­из­менно по­сеща­ли книж­ный ма­газин пос­ле пер­вой, но ни­ког­да ни­чего не по­купа­ли. Але­ша при­об­ре­тал кни­ги толь­ко в трез­вом ви­де, пос­ле зар­пла­ты, а я брал их в биб­ли­оте­ке.

Мы прос­то гу­ляли по ма­гази­ну, как по му­зею. Тро­гали ко­реш­ки, от­кры­вали пер­вые стра­ницы, раз­гля­дыва­ли ли­ца ав­то­ров.

— Те­бе нра­вит­ся Хэ­ми? — спра­шивал я, пог­ла­живая кра­сивые си­ние то­мики.

— Быс­тро ус­та­ешь от его ге­роя, на­вяз­чи­во силь­но­го пар­ня. Пив­ная стой­ка, бок­сер­ская стой­ка. Тиг­ры, бы­ки. Тиг­ри­ные по­вад­ки, бычьи яй­ца…

Я иро­нич­но ог­ля­дывал Але­шину фи­гуру и ни­чего не го­ворил. Он не за­мечал мо­ей иро­нии. Мне так ка­залось, что не за­мечал.

Сам Але­ша вот уже пя­тый год пи­сал ро­ман под хо­рошим, но от­че­го-то ус­та­рев­шим наз­ва­ни­ем «Морж и плот­ник». Ни­ког­да не смо­гу объ­яс­нить, от­ку­да я это знал, что ус­та­рев­шим.

Од­нажды я поп­ро­сил у Але­ши по­читать пер­вые на­писан­ные гла­вы, и он не от­ка­зал мне. В ро­мане дей­ство­вал сам Але­ша, пе­ре­име­нован­ный в Се­режу. В те­чение нес­коль­ких стра­ниц Се­режа стра­дал от глу­пос­ти ми­ра: чис­тя кар­тошку на кух­не (мне пон­ра­вились «нак­рахма­лен­ные но­жи») и да­же си­дя на уни­тазе — ря­дом, на сте­не, как флюс, ви­сел на гвоз­де таз; флюс мне то­же пон­ра­вил­ся, но мень­ше.

Я ска­зал Але­ше про но­жи и таз. Он скри­вил­ся. Но вы­дер­жав ма­лую па­узу в нес­коль­ко ча­сов, Але­ша не­ожи­дан­но по­ин­те­ресо­вал­ся не­доволь­ным го­лосом:

— Ты ведь пи­шешь что-то. И те­бя да­же пуб­ли­ку­ют? За­чем те­бе это на­до, не­понят­но… Мо­жет, дашь мне по­читать свои тек­сты?

На дру­гой день ут­ром он вер­нул мне лис­тки и про­бур­чал, гля­дя в сто­рону:

— Зна­ешь, мне не пон­ра­вилось. Но ты не огор­чай­ся, я еще бу­ду чи­тать.

Я зас­ме­ял­ся от всей ду­ши. Мы усе­лись в мар­шрут­ку, и я ста­рал­ся как-то раз­ве­селить Але­шу, слов­но был пе­ред ним ви­новат.

Сто­яло дур­ное и пот­ное ле­то, из­не­мога­ющее са­мо от се­бя. В са­лоне пах­ло бен­зи­ном, и все рас­кры­тые ок­на и лю­ки не спа­сали от ду­хоты. Мы про­ез­жа­ли мост, еле дви­га­ясь в ог­ромной, из­дерган­ной проб­ке. Вни­зу про­тека­ла ре­ка, вид у нее был та­кой, слов­но ее за­лили мас­лом и бен­зи­ном.

Мар­шрут­ка тряс­лась, за­битая сверх пре­дела; лю­ди со стра­да­ющи­ми ли­цами ви­сели на по­руч­нях. Мо­ему тя­жело­му и нас­квозь сы­рому Але­ше, сдав­ленно­му со всех сто­рон, бы­ло осо­бен­но дур­но.

У во­дите­ля гром­ко иг­ра­ло и сип­ло пе­ло в маг­ни­тофо­не. Он яв­но же­лал при­об­щить весь са­лон к уг­рю­мо лю­бимой им па­фос­ной бла­тоте.

Оду­ревая от жа­ры, от ду­хоты, от чу­жих тел, но бо­лее все­го от мер­зости, до­нося­щей­ся из ди­нами­ков во­дите­ля, я, прик­рыв гла­за, пред­став­лял, как бью ис­полни­теля хо­рошей, тя­желой нож­кой от сту­ла по го­лове.

Проб­ка пос­то­ян­но сто­пори­лась. Ма­шины сиг­на­лили зло и над­рывно.

Але­ша ту­по смот­рел ку­да-то по­верх мо­ей го­ловы. По ли­цу его неп­ре­рыв­но стру­ил­ся пот. Бы­ло вид­но, что он то­же слы­шит ис­полня­емое и его тош­нит. Але­ша по­жевал гу­бами и раз­дель­но, поч­ти по сло­гам, ска­зал:

— Те­перь я знаю, как выг­ля­дит ад для Мо­цар­та.

Не вы­неся пу­ти, мы выш­ли за­дол­го до на­шей ра­боты и ре­шили вы­пить пи­ва. Друг мой от­ду­вал­ся и за­каты­вал гла­за, пос­те­пен­но ожи­вая. Пи­во бы­ло ле­дяное.

— Але­ша, ка­кой ты хо­роший! — ска­зал я, лю­бу­ясь им.

Он не по­дал ви­ду, что очень до­волен мо­ими сло­вами.

— А да­вай, ми­лое мое дру­жище, не пой­дем на ра­боту? — пред­ло­жил Але­ша. — Да­вай сов­рем что-ни­будь?

Мы, поз­во­нив в офис, сов­ра­ли, и не пош­ли тру­дить­ся, и си­дели в те­ни, за­лива­ясь пи­вом.

По­том про­гули­вались, ед­ва ли не под руч­ку, точ­но зная, но не го­воря об этом вслух, что к ве­черу упь­ем­ся до бе­зоб­ра­зия.

— А вот и наш книж­ный! — ска­зал Але­ша ли­рич­но. — Пой­дем, по­мянем те кни­ги, ко­торые мы мог­ли бы ку­пить и про­честь.

Мы сно­ва бро­дили меж книж­ных ря­дов, за­девая кра­сивые об­ложки и ка­са­ясь ко­реш­ков книг, из­да­ющих, я пом­ню это всег­да, тер­пкий за­пах.

— Гай­то, ве­лико­леп­ный Гай­то… Взгля­ни, Але­ша! Ты чи­тал Гай­то?

— Да, — скри­вил­ся Але­ша. — Я чи­тал.

— И что? — вски­нул я бро­ви, пред­чувс­твуя что-то.

— Неп­ло­хой ав­тор. Но эти его не­ин­те­рес­ные, не­понят­но к че­му упо­мина­емые за­бавы на тур­ни­ке… этот его оза­бочен­ный ис­клю­читель­но сво­им му­жес­твом ге­рой, при том, что он, ка­залось бы, ре­ша­ет ме­тафи­зичес­кие проб­ле­мы… один и тот же тип из ро­мана в ро­ман, не­замет­но иг­ра­ющий три­цеп­са­ми и всег­да зна­ющий, как сло­мать па­лец че­лове­ку… Тай­ная эс­те­тика на­силия. Пом­нишь, как он за­чаро­ван­но смот­рит на из­би­ение су­тене­ра?

— Але­ша, прек­ра­ти, ты с ума со­шел, — обор­вал я его и вы­шел из ма­гази­на, не­понят­но на что ра­зоз­ливший­ся.

То­варищ мой вы­шел сле­дом, не гля­дя на ме­ня. Он был нас­тро­ен пить вод­ку и зор­ко ог­ля­дывал ла­рек с та­ким ви­дом, слов­но ла­рек мог уй­ти.

— А рус­ский аме­рика­нец, ло­вив­ший ба­бочек? Его кни­ги? — спро­сил я спус­тя час.

— Стран­но, что ты зна­ешь ли­тера­туру, — ска­зал Але­ша вмес­то от­ве­та. — Те­бе боль­ше прис­та­ло бы… ме­тать но­жи… или копья. И по­том брить ими свою го­лову. Ту­пыми ос­три­ями.

— Осо­бен­но неп­ри­ятен у не­го рус­ский пе­ри­од, — от­ве­тил ми­нуту спус­тя Але­ша, до­ливая ос­татки вод­ки. — Впро­чем, аме­рикан­ский пе­ри­од, кро­ме ро­мана о ма­лень­кой де­воч­ке, я не чи­тал… А мно­гие рус­ские ро­маны от­врат­ны имен­но из-за по­вес­тво­вате­ля. Спор­тивный сноб, пре­зира­ющий всех… — тут Але­ша по­ис­кал сло­во и, не най­дя, до­бавил: —…всех ос­таль­ных…

— Та­кой же, как ты, — вдруг до­бавил Але­ша со­вер­шенно трез­вым го­лосом и сра­зу за­гово­рил о дру­гом.

Он си­дел на ла­воч­ке ог­ромный и груз­ный. Бо­ка его бе­лого, раз­жи­рев­ше­го те­ла рас­пи­рали ру­баху. Я мно­го ку­рил и смот­рел на Але­шу вни­матель­но, иног­да за­бывая слу­шать.

От­че­го-то я вспом­нил дав­нюю Але­шину ис­то­рию про его от­ца. Он был ин­ва­лидом, не вы­ходил из квар­ти­ры, ле­жал в кро­вати уже мно­го лет. Але­ша ни­ког­да не на­вещал ро­дите­ля, хо­тя жил не­пода­леку. За ин­ва­лидом — сво­им быв­шим му­жем, с ко­торым дав­но раз­ве­лась, уха­жива­ла Але­шина мать.

— Пос­ледний раз я его ви­дел в две­над­цать, ка­жет­ся, лет, — ска­зал Але­ша. — Или в один­надцать.

Бы­ло сов­сем не­понят­но: сты­дит­ся он это­го или нет. Я нем­но­го по­думал тог­да про Але­шу, его сло­ва и его от­ца и ни­чего не ре­шил. Я во­об­ще не люб­лю раз­мышлять на по­доб­ные те­мы.

Вско­ре Але­шу выг­на­ли с ра­боты, по­тому что он вов­се от­вык при­ходить ту­да и де­лать хоть что-то в срок; впро­чем, спус­тя ка­кое-то вре­мя та же участь пос­тигла и ме­ня.

Мы дол­го не ви­делись с Але­шей. Ка­залось, он за что-то всерь­ез оби­жен, но мне не бы­ло ни­како­го де­ла до его обид.

Из пред­ста­витель­ства ле­ги­она мне так и не зво­нили.

Я не вклю­чал в ком­на­те свет и, ка­тая го­лой, с ле­дяны­ми паль­ца­ми, но­гой чер­ную ган­тель, смот­рел в ок­но, меч­тая по­курить. Де­нег на си­гаре­ты не бы­ло.

По­яви­лось стран­ное, ма­ло чем объ­яс­ни­мое ощу­щение, что мир, ко­торый так твер­до ле­жал по­до мной, на­чина­ет стран­но плыть, как бы­ва­ет при го­ловок­ру­жении и тош­но­те.

Про­тив обык­но­вения, я не сдер­жался и од­нажды сам заг­ля­нул к со­сед­ке, чей но­мер те­лефо­на я ос­та­вил в пред­ста­витель­стве при со­бесе­дова­нии. Спро­сил: «Не ис­ка­ли ме­ня?»

В тот раз ме­ня не ис­ка­ли, но че­рез па­ру дней со­сед­ка пос­ту­чала в мою дверь: «Те­бя… Зво­нят!»

Бо­сиком я пе­ребе­жал че­рез лес­тнич­ную пло­щад­ку, схва­тил труб­ку.

— Ну что, все ра­бота­ешь? Та­кие при­дур­ки, как ты, ниг­де не то­нут, — ус­лы­шал я го­лос Але­ши. Он был бе­зус­ловно пь­ян. — Не бе­рут те­бя в твой… как его? Пан­си­он… Ле­ги­он… Сос­ку­чил­ся по муж­ской ра­боте? Баш­ку хо­чет­ся ко­му-то отс­тре­лить, да? — Але­ша ста­ратель­но за­хохо­тал в труб­ку. — Ли­рик-лю­до­ед… Ты, ты, о те­бе го­ворю… Лю­до­ед и ли­рик. Ду­ма­ешь, так и бу­дет всег­да?..

— От­ку­да у те­бя этот те­лефон? — спро­сил я, от­вернув­шись к сте­не и сра­зу уви­дев свое раз­до­садо­ван­ное от­ра­жение в зер­ка­ле, ко­торое ви­село за дверью, ря­дом с те­лефо­ном.

— Раз­ве этот воп­рос дол­жен быть пер­вым? — отоз­вался Але­ша. — Мо­жет быть, ты по­ин­те­ресу­ешь­ся, как я се­бя чувс­твую? Как я кор­млю свою семью, свою дочь…

— Мне нет де­ла до тво­ей до­чери, — от­ве­тил я.

— Ко­неч­но, те­бе есть де­ло толь­ко до сво­его от­ра­жения в зер­ка­ле.

Я по­ложил труб­ку, из­ви­нил­ся пе­ред со­сед­кой, вер­нулся в свою ком­на­ту. По­дошел к кро­вати и на­угад пнул ко­роб­ку с пись­ма­ми — по­пал. Бу­маги с шу­мом рас­сы­пались, нес­коль­ко лис­тов вы­лете­ло из-под кро­вати и с мяг­ким ше­лес­том осе­ло на пол. Ков­ра на по­лу не бы­ло: прос­то кра­шеные дос­ки, меж ко­торых у ме­ня иног­да за­каты­вались мо­неты, ког­да я сни­мал брю­ки и скла­дывал их. Вче­ра ве­чером я бес­смыс­ленно ше­велил в ще­ли же­лез­ной ли­ней­кой, ос­тавшей­ся от пре­дыду­щих жиль­цов, и ед­ва удер­жался от соб­лазна взло­мать од­ну дос­ку. Там, ка­жет­ся, бы­ла мо­нет­ка с циф­рой 5. Пач­ка ко­рей­ских ма­карон. Да­же две пач­ки, ес­ли брать те, что де­шев­ле.

Впер­вые за пос­ледние го­ды я был взбе­шен.

На­кинув лег­кую кур­тку, в кар­ма­не ко­торой вче­ра поз­вя­кива­ло нес­коль­ко мо­нет, ес­ли точ­но — то две, я по­шел ку­пить хле­ба. На две­ри ма­лень­ко­го, ти­хого ма­газин­чи­ка ви­села над­пись: «Сроч­но тре­бу­ет­ся груз­чик».

В сле­ду­ющий ве­чер я вы­шел на ра­боту.

Гру­зить хлеб бы­ло при­ят­но. Триж­ды за ночь в же­лез­ные створ­ки ок­на раз­да­вал­ся стук. «Кто?» — дол­жен был спра­шивать я, но ни­ког­да не спра­шивал, сра­зу от­кры­вал — прос­то по­тому, что за ми­нуту до это­го слы­шал звук подъ­ехав­шей хле­бовоз­ки. С той сто­роны ок­на уже сто­ял уг­рю­мый во­дила. По­давал мне ве­домость, я рас­пи­сывал­ся, ав­то­руч­ка всег­да ле­жала в кар­ма­не мо­ей се­рой спе­цов­ки.

По­том он рас­кры­вал две­ри сво­его гру­зови­ка, по­дог­нанно­го к ок­ну ма­гази­на зад­ним хо­дом. Нут­ро гру­зови­ка бы­ло пол­но лот­ков с хле­бом. Он по­давал их мне, а я бе­гом раз­но­сил лот­ки по ма­гази­ну, за­гоняя в спе­ци­аль­ные стой­ки — бе­лый хлеб к бе­лому, ржа­ной к ржа­ному.

Хлеб был еще теп­лым. Я скло­нял к не­му ли­цо и каж­дый раз ед­ва удер­жи­вал­ся от то­го, что­бы не от­ку­сить аро­мат­ный ло­моть пря­мо на бе­гу.

Од­нажды, под ут­ро, во­дила пос­та­вил оче­ред­ной ло­ток с хле­бом на ок­но еще до то­го, как я вер­нулся на­зад. Не дож­давшись ме­ня, во­дила су­нул­ся в ма­шину за сле­ду­ющим лот­ком, и тот, что уже сто­ял на ок­не, по­валил­ся. Хлеб рас­сы­пал­ся по по­лу, и нес­коль­ко бу­лок из­ма­зались в гря­зи, на­топ­танной мо­ими баш­ма­ками.

— Ну, ху­ли ты? — пос­пе­шил на­ехать на ме­ня во­дитель, се­туя на мою не­рас­то­роп­ность, хо­тя сам был ви­новат.

Я ни­чего не от­ве­тил: что­бы дать ему по глу­пому ли­цу, нуж­но бы­ло ид­ти че­рез ма­газин к вы­ходу, от­кры­вать же­лез­ную дверь с дву­мя зам­ка­ми, в ко­торые не сра­зу уго­дишь длин­ным клю­чом…

Гру­зовик вско­ре у­ехал, я вклю­чил в по­меще­нии вер­хний свет и соб­рал бул­ки с по­ла. Уте­рев их ру­кавом, сно­ва сло­жил на ло­ток. Две ро­зовые бул­ки не от­ти­рались — грязь по ним толь­ко раз­ма­зыва­лась, и я нес­коль­ко раз плю­нул на ро­зовые их бо­ка: так от­терлось ку­да лег­че и луч­ше.

Але­ша по­явил­ся воз­ле ма­гази­на со­вер­шенно слу­чай­но, и я до сих пор ума не при­ложу, за­чем мне его под­су­нули в этот раз.

Я как раз шел на сме­ну, до­кури­вал, де­лая пос­ледние за­тяж­ки, ме­тя окур­ком в ур­ну, и тут Але­ша вы­шел мне навс­тре­чу из рас­кры­тых две­рей мо­его ма­гази­на.

Не ви­дя ни­каких при­чин, что­бы до сих пор злить­ся на не­го, я поп­ри­ветс­тво­вал Але­шу и да­же при­об­нял нем­но­го.

— Ты что, здесь ра­бота­ешь? — спро­сил он.

— Гру­жу, — от­ве­тил я, улы­ба­ясь.

— К те­бе мож­но зай­ти? Сог­реть­ся? Не­надол­го? — то­роп­ли­во спра­шивал Але­ша, яв­но не же­лая ус­лы­шать от­каз. — Я все рав­но ско­ро до­мой, по­дар­ков ку­пил до­чери, — в ка­чес­тве до­каза­тель­ства он при­под­нял сум­ку.

— Нет, сей­час нель­зя, — от­ве­тил я. — Толь­ко ког­да про­дав­цы уй­дут и за­веду­ющая. Че­рез час.

Че­рез час в дверь на­чали дол­бить. Але­ша был уже пь­ян, к то­му же с дру­гом.

Друг, прав­да, по­казал­ся мне хо­рошим пар­нем, с дет­ским взгля­дом, здо­ровый, вы­ше ме­ня, очень ми­лый — ма­лень­кие уши на боль­шой го­лове, теп­лая ла­донь. Он поч­ти все вре­мя мол­чал, да­же не пы­та­ясь учас­тво­вать в раз­го­воре, но так тро­гатель­но улы­бал­ся, что ему все вре­мя хо­телось по­жать ру­ку.

Я по­казы­вал им свои хле­ба, свои лот­ки. Про­вел в ту ка­мор­ку, где пос­леднее вре­мя ску­чал но­чами, слов­но в ожи­дании ка­кого-то об­ло­ма, тол­ком не зная, как имен­но он выг­ля­дит: с тех пор, как в чет­вертом клас­се стар­шеклас­сни­ки пос­ледний раз отоб­ра­ли у ме­ня день­ги, ни­каких об­ло­мов я не ис­пы­тывал.

Вод­ку ре­бята при­нес­ли с со­бой.

— Ско­ро бу­дет теп­лый хле­бушек, — по­сулил­ся я.

К то­му вре­мени, ког­да хле­бушек при­вез­ли, мы все уже бы­ли пь­яны и мно­го сме­ялись.

Але­ша как раз по­казы­вал мне по­дар­ки для сво­ей до­чуры. Сна­чала стран­но­го ане­мич­но­го плю­шево­го зве­ря, ко­торо­го я, к ис­крен­ней оби­де Але­ши, щел­кнул по но­су. По­том кни­гу «Кар­лсон» с цвет­ны­ми ил­люс­тра­ци­ями.

— Лю­бимая моя сказ­ка, — ска­зал Але­ша не­ожи­дан­но серь­ез­но. — Чи­тал ее с че­тырех лет и до че­тыр­надца­ти. По нес­коль­ку раз в год.

Он со­об­щил это та­ким то­ном, слов­но приз­нался в чем-то уди­витель­но важ­ном.

«С детс­тва не тер­пел эту книж­ку…» — по­думал я, но не про­из­нес вслух.

То­пая по ка­мен­но­му по­лу, что­бы от­крыть окош­ко, в ко­торое мне по­дава­ли хлеб, я вспом­нил, как толь­ко что, неж­но хло­пая сво­его но­вого дру­га по пле­чу, Але­ша ска­зал:

— Пей, ма­лыш! — и, по­вер­нувшись ко мне, до­бавил: — А ты не ма­лыш боль­ше. — И все зас­ме­ялись, тол­ком не по­няв, от­че­го имен­но.

Спус­тя ми­нуту, хо­хоча, мы раз­гру­жали хлеб втро­ем. Во­дила — ка­жет­ся, тот са­мый — с ин­те­ресом пог­ля­дывал на нас. При­нимая пос­ледний ло­ток с хле­бом, я ему по пус­то­му по­воду наг­ру­бил. Он от­ве­тил, — впро­чем, не очень злоб­но и да­же, не­мед­ленно по­няв мой нас­трой, по­пытал­ся ис­пра­вить си­ту­ацию, ска­зав что-то при­мири­тель­ное. Но я уже пе­редал ло­ток но­вому дру­гу Але­ши и по­шел от­кры­вать дверь.

— Стой, сей­час я вый­ду, — ки­нул я во­диле че­рез пле­чо.

По до­роге вспом­нил, что иду к две­рям без клю­чей, клю­чи вро­де бы вы­ложил на сто­ле в ка­мор­ке. Вер­нулся ту­да, ни­как не мог най­ти, дви­гал за­чем-то по­чатые бу­тыл­ки и об­ку­сан­ный хлеб. Клю­чи на­шел во внут­реннем кар­ма­не спе­цов­ки — чувс­тво­вал ведь, что они боль­но упи­ра­ют­ся, ес­ли ло­ток к гру­ди при­жима­ешь.

Ког­да я вы­шел на ули­цу, гру­зовик уже у­ехал. Из по­меще­ния на ули­цу шел хлеб­ный дух.

Выб­рел за мной и Але­ша с си­гаре­той в зу­бах. Сле­дом, мяг­ко улы­ба­ясь, по­явил­ся в рас­кры­тых две­рях его спут­ник.

Мы ки­дали снеж­ки, пы­та­ясь по­пасть в фо­нарь, но не по­пада­ли — за­то по­пали в ок­но, от­ку­да, в по­пыт­ке спас­ти от нас улич­ное ос­ве­щение, не­ведо­мая жен­щи­на гро­зила нам, сту­ча по стек­лу.

Ду­рачась, мы стол­кну­лись пле­чами с Але­шиным дру­гом, и я пред­ло­жил ему под­рать­ся, не всерь­ез, прос­то для за­бавы — на­нося уда­ры ла­доня­ми, а не ку­лака­ми. Он сог­ла­сил­ся.

Мы вста­ли в стой­ки, я — бод­ро поп­ры­гивая, он — не дви­га­ясь и гля­дя на ме­ня поч­ти неж­но.

Я сде­лал шаг впе­ред, и ме­ня не­мед­ленно вы­руби­ли пря­мым уда­ром в лоб. Ку­лак, уда­рив­ший ме­ня, был сжат.

Оч­нувшись спус­тя ми­нуту, я дол­го тер сне­гом вис­ки и лоб. Снег был жес­ткий и без за­паха.

— Упал? — ска­зал Але­ша, не вло­жив в свой воп­рос ни еди­ной эмо­ции.

Я пот­ряс го­ловой и ско­сил на не­го гла­за: го­лову по­вора­чивать бы­ло боль­но. Он ку­рил, очень спо­кой­ный, в пря­мом и яр­ком от сне­га све­те фо­наря.

На сле­ду­ющий день мне поз­во­нили из пред­ста­витель­ства ле­ги­она. Я ска­зал им, что ни­куда не по­еду.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print