История твоей жизни. Тед Чан

Твой отец вот-вот задаст мне вопрос. Это самый важный момент в нашей жизни, и я хочу слушать внимательно, чтобы не упустить ни одной детали. Мы с твоим отцом только что вернулись с ужина и представления, уже за полночь. Вышли во внутренний двор, чтобы посмотреть на полную луну. Потом я сказала твоему отцу, что хочу танцевать, а он согласился, и вот мы медленно танцуем, мужчина и женщина тридцати с небольшим лет, покачиваемся взад-вперед в лунном свете, словно подростки. Я совсем не ощущаю ночной прохлады. А потом твой отец говорит:

– Хочешь завести ребенка?

Мы с твоим отцом женаты около двух лет, живем на Эллис-авеню; когда мы переедем, ты будешь еще слишком мала, чтобы запомнить дом, но мы будем показывать тебе фотографии, будем рассказывать истории о нем. Я бы хотела рассказать тебе историю этого вечера, ночи твоего зачатия, но ее следует рассказать, когда ты сама будешь готова завести детей, а такой возможности нам не представится.

Рассказывать ее раньше нет смысла: на протяжении большей части своей жизни ты бы не согласилась выслушать такую романтическую – сопливую, как ты бы выразилась – историю. Я помню сценарий твоего появления на свет, который ты предложишь в двенадцатилетнем возрасте.

– Ты завела меня только для того, чтобы получить бесплатную служанку, – горько скажешь ты, вытаскивая из чулана пылесос.

– Совершенно верно, – отвечу я. – Тринадцать лет назад я знала, что ковры придется пылесосить, и завести ребенка казалось самым дешевым и простым способом решить эту проблему. А теперь, пожалуйста, принимайся за дело.

– Если бы ты не была моей матерью, это было бы незаконно, – с яростью скажешь ты, разматывая электрический шнур и втыкая его в розетку.

Это будет в доме на Белмонт-стрит. Я проживу достаточно долго, чтобы увидеть, как незнакомцы занимают оба дома: тот, в котором ты зачата, и тот в котором ты вырастешь. Первый мы с твоим отцом продадим через пару лет после твоего рождения. Второй я продам вскоре после твоей смерти. К тому времени мы с Нельсоном переедем на ферму, а твой отец будет жить с как-ее-там.

Я знаю, как закончится эта история; я много об этом думаю. Я также много думаю о том, как она началась, всего несколько лет назад, когда на орбите появились корабли, а на лугах – артефакты. Правительство молчало, таблоиды мололи языком.

А потом мне позвонили и предложили встретиться.

Я увидела их в коридоре перед моим кабинетом. Странная пара. Один коротко стриженный, в военной форме, с алюминиевым чемоданчиком. Казалось, он критически изучал обстановку. Другой – явно ученый: густая борода и усы, вельветовые брюки. Он просматривал мешанину листков на доске объявлений.

– Полковник Вебер, я полагаю? – Мы с военным обменялись рукопожатием. – Луиза Бэнкс.

– Спасибо, что уделили нам время, доктор Бэнкс, – сказал он.

– Не за что. Любой предлог, лишь бы избежать педсовета.

Полковник Вебер кивнул на своего спутника.

– Это доктор Гэри Доннелли, физик, о котором я упоминал по телефону.

– Зовите меня Гэри. – Мы пожали друг другу руки. – Мне не терпится услышать ваше мнение.

Мы зашли в мой кабинет. Я убрала стопки книг со второго стула для гостей, и все уселись.

– Вы сказали, что хотите дать мне прослушать запись. Полагаю, это имеет отношение к инопланетянам?

– Я располагаю только записью, – ответил полковник Вебер.

– Ладно, давайте послушаем.

Полковник Вебер достал из чемоданчика магнитофон и нажал кнопку воспроизведения. Запись немного напоминала звук, с которым отряхивается мокрый пес.

– Что скажете? – спросил полковник.

Я не стала упоминать мокрого пса.

– При каких условиях была сделана эта запись?

– Не имею права вам сообщить.

– Это помогло бы мне интерпретировать звуки. Вы видели инопланетянина, который говорил? Он делал что-нибудь?

– Я располагаю только записью.

– Вы не раскроете тайну, если скажете, что видели инопланетян. Все полагают, что вы их видели.

Полковник Вебер был непреклонен.

– Вы можете что-то сказать о лингвистических особенностях? – спросил он.

– Что ж, очевидно, их голосовой тракт значительно отличается от человеческого. Надо полагать, эти инопланетяне не похожи на людей?

Полковник собирался ответить что-то неопределенное, но вмешался Гэри Доннелли:

– Вы можете сделать какое-нибудь предположение на основании записи?

– Скорее нет. Не похоже, чтобы они издавали эти звуки при помощи гортани, но это ничего не говорит мне об их облике.

– Что-нибудь… вы можете сказать нам что-нибудь еще? – спросил полковник Вебер.

Я видела, что он не привык консультироваться с гражданскими.

– Только то, что наладить общение будет очень непросто из-за анатомических различий. Они почти наверняка пользуются звуками, которые человеческий голосовой тракт не способен воспроизвести. Возможно, человеческое ухо также не различит эти звуки.

– Вы имеете в виду инфра– или ультразвуковые частоты? – уточнил Гэри Доннелли.

– Необязательно. Я имею в виду, что человеческий слуховой аппарат не является совершенным акустическим инструментом. Он приспособлен распознавать звуки, издаваемые человеческой гортанью. С инопланетной голосовой системой ситуация неясна. – Я пожала плечами. – Может, нам удастся различить инопланетные фонемы при наличии практики, а может, наши уши просто будут не в состоянии распознать нюансы, которые инопланетяне считают значимыми. В таком случае, чтобы понять инопланетянина, нам потребуется спектроанализатор.

– Предположим, я дам вам часовую запись, – сказал полковник Вебер. – Как быстро вы сможете определить, нужен нам этот анализатор или нет?

– Я не смогу определить это по одной записи, какой бы долгой она ни была. Для этого мне потребуется поговорить с инопланетянами напрямую.

Полковник покачал головой:

– Невозможно.

Я попыталась мягко объяснить ему:

– Само собой, вам решать. Но единственный способ выучить незнакомый язык – это взаимодействовать с его носителем, то есть задавать вопросы, вести беседу и тому подобное. Иначе просто не получится. Поэтому, если вы хотите выучить язык инопланетян, какому-то специалисту по полевой лингвистике – мне или кому-то другому – придется поговорить с инопланетянином. Одних записей недостаточно.

Полковник Вебер нахмурился.

– Хотите сказать, что инопланетяне не могли выучить человеческие языки, отслеживая наше вещание?

– Я в этом сомневаюсь. Им потребовался бы учебный материал, специально разработанный для обучения нечеловека человеческим языкам. Либо так, либо общение с человеком. При наличии одного или другого они могли многое почерпнуть из телепередач, однако в противном случае у них не было бы отправной точки.

Полковника это явно заинтересовало. Очевидно, его философия гласила: чем меньше знают инопланетяне, тем лучше. Гэри Доннелли тоже заметил выражение лица полковника и закатил глаза. Я подавила улыбку.

Затем полковник Вебер спросил:

– Предположим, вы изучаете новый язык, беседуя с его носителями. Сможете ли вы сделать это, не научив их английскому?

– Это будет зависеть от отзывчивости носителей языка. Они почти неизбежно почерпнут обрывки фраз, пока я буду учить их язык, но не слишком много, если сами захотят учить меня. С другой стороны, если они предпочтут выучить английский, а не преподавать нам свой язык, это заметно осложнит ситуацию.

Полковник кивнул.

– Я свяжусь с вами позже.

Предложение этой встречи было, вероятно, вторым по важности телефонным звонком в моей жизни. Первым, разумеется, станет звонок от горных спасателей. К тому моменту мы с твоим отцом будем разговаривать не чаще раза в год. Однако после этого звонка я первым делом позвоню твоему отцу.

Мы с ним вместе отправимся в долгую, молчаливую автомобильную поездку на опознание. Я помню морг – сплошной кафель и нержавеющая сталь, – гул холодильников и запах антисептика. Санитар откинет простыню и откроет твое лицо. Оно покажется каким-то неправильным, но я тебя узнаю.

– Да, это она, – скажу я. – Она моя.

Тебе будет двадцать пять лет.

Военный полицейский проверил мой бейдж, сделал отметку на планшете и открыл ворота; я въехала на внедорожнике в лагерь, небольшую палаточную деревеньку, воздвигнутую военными на выжженном солнцем пастбище. В середине лагеря стояло одно из инопланетных устройств, прозванных «зеркалами».

Если верить совещаниям, на которых я побывала, таких устройств имелось девять в Соединенных Штатах и сто двенадцать во всем мире. Зеркало работало как аппарат двухсторонней связи, предположительно с кораблями на орбите. Никто не знал, почему инопланетяне не хотели общаться с нами лично; может, боялись подцепить заразу. К каждому зеркалу была приставлена команда ученых, включавшая физика и лингвиста; к этому зеркалу были приписаны мы с Гэри Доннелли.

Гэри ждал меня на парковке. Преодолев лабиринт бетонных заграждений, мы добрались до большой палатки, скрывавшей зеркало. Перед палаткой стояла тележка с приспособлениями из школьной фонологической лаборатории, которую я прислала заранее для осмотра военными.

Перед палаткой также стояли на штативах три видеокамеры, объективы которых сквозь окна в тканевой стене смотрели в основное помещение. Каждый наш с Гэри поступок будет изучен бесчисленным множеством людей, в том числе военной разведкой. Кроме того, каждый из нас будет отправлять ежедневные отчеты; мои должны были включать оценку того, как хорошо, на мой взгляд, инопланетяне понимают английский.

Гэри поднял полог и жестом предложил мне войти.

– Входите! – провозгласил он голосом ярмарочного зазывалы. – Дивитесь на созданий, каких никогда не видывала земля Божья!

– Всего за десять центов, – пробормотала я, входя в палатку. В настоящий момент устройство было неактивно и действительно напоминало полукруглое зеркало более десяти футов высотой и двадцати шириной. На жухлой траве перед ним белая дуга, проведенная аэрозольной краской, отмечала активационную зону. Сейчас в этой зоне находились стол, два складных стула и разветвитель питания, шнур от которого шел к стоявшему снаружи генератору. Гудение флуоресцентных ламп, свисавших с шестов по периметру помещения, сливалось с жужжанием мух в удушливой жаре.

Переглянувшись, мы с Гэри принялись толкать тележку с оборудованием к столу. Когда мы пересекли нарисованную линию, зеркало словно стало прозрачным, как будто кто-то постепенно наращивал освещение за тонированным стеклом. Иллюзия глубины была поразительной; казалось, я могу войти прямо в него. Полностью освещенное зеркало напоминало диораму полукруглой комнаты в натуральную величину. В комнате находилось несколько крупных предметов, возможно, мебель, но инопланетяне отсутствовали. В задней искривленной стене была дверь.

Мы начали подключать оборудование: микрофон, спектроанализатор, портативный компьютер и аудиоколонку. За работой я постоянно косилась на зеркало, ожидая появления инопланетян, но все равно подпрыгнула, когда вошел один из них.

Он напоминал бочку, подвешенную в точке пересечения семи конечностей. Инопланетянин обладал радиальной симметрией, и любая из конечностей могла служить рукой или ногой. Тот, которого я увидела, перемещался на четырех «ногах», свернув три несмежные «руки» по бокам. Гэри прозвал инопланетян гептаподами.

Мне показывали видеозаписи, но у меня все равно отвисла челюсть. Конечности инопланетянина не имели видимых суставов; анатомы предположили, что их могут поддерживать позвоночные столбы. Каким бы ни было их внутреннее строение, текучая плавность движений конечностей гептапода сбивала с толку. «Туловище» перемещалось на колышущихся конечностях гладко, как на воздушной подушке.

Семь лишенных век глаз окаймляли макушку тела гептапода. Он приблизился к двери, через которую вошел, издал короткий бормочущий звук и прошествовал в середину комнаты, сопровождаемый другим гептаподом, ни разу не развернувшись. Странно, но логично: когда глаза со всех сторон, «вперед» можно двигаться в любом направлении.

Гэри наблюдал за моей реакцией.

– Готовы? – спросил он.

Я сделала глубокий вдох.

– Вполне.

Прежде я много занималась полевой лингвистикой в Амазонке, но это всегда был двуязычный процесс: либо мои собеседники немного владели португальским, который я знала, либо я получала представление о языке от местных миссионеров. Это будет моя первая попытка провести истинно одноязычное исследование. Однако в теории все было просто.

Я подошла к зеркалу, и гептапод с другой стороны сделал то же самое. Изображение было таким реальным, что я покрылась мурашками. Я видела текстуру серой кожи, напоминавшую рубчики вельвета, собранные в завитки и узоры. Зеркало ничем не пахло, отчего ситуация казалась еще более странной.

Я показала на себя и медленно произнесла:

– Человек. – Затем показала на Гэри. – Человек. – Затем показала на каждого гептапода и спросила: – Кто вы?

Никакой реакции. Я попыталась снова и снова.

Один из гептаподов показал на себя конечностью, сжав вместе четыре «пальца». Повезло. В некоторых культурах показывали подбородком; если бы гептапод не воспользовался конечностью, я бы не догадалась, какой жест высматривать. Я услышала краткий колеблющийся звук и увидела, как вибрирует сморщенное отверстие на вершине туловища; инопланетянин говорил. Затем он показал на своего спутника и снова залопотал.

Я вернулась к компьютеру. На экране были две почти одинаковые спектрограммы, соответствовавшие колеблющимся звукам. Я выбрала одну для воспроизведения. Показала на себя и вновь произнесла: «Человек». Сделала то же самое с Гэри. Потом показала на гептапода и воспроизвела запись через колонку.

Гептапод снова завибрировал. На этот раз вторая половина спектрограммы выглядела как повторение: если назвать первую «фразу» [вибрацией-1], это была [вибрация-2 вибрация-1].

Я показала на предмет, который мог служить гептаподам стулом.

– Что это?

Гептапод помедлил, затем показал на «стул» и произнес что-то еще. Эта спектрограмма заметно отличалась от прежних звуков: [вибрация-3]. Я снова показала на «стул» и воспроизвела [вибрацию-3].

Гептапод ответил; судя по спектрограмме, это напоминало [вибрация-3 вибрация-2]. Оптимистическая интерпретация: гептапод подтверждал мои «слова», что свидетельствовало о возможности языкового общения человека и гептапода. Пессимистичная интерпретация: гептапод страдал от кашля.

Я выделила на компьютере определенные области спектрограмм и сделала предварительные пометки: «гептапод» – [вибрация-1], «да» – [вибрация-2], «стул» – [вибрация-3]. Потом добавила над всем этим заголовок: «Язык: гептапод А».

Гэри следил, как я печатаю.

– Зачем нужно «А»?

– Чтобы отличить этот язык от других, которыми могут пользоваться гептаподы, – ответила я.

Он кивнул.

– Теперь попробуем кое-что ради смеха.

Я показала на каждого гептапода и попыталась воспроизвести голосом [вибрацию-1], слово «гептапод». После долгой паузы первый гептапод сказал что-то, а второй сказал что-то другое, и эти спектрограммы не походили на то, что говорилось прежде. Я не знаю, обращались они друг к другу или ко мне, ведь у них не было лиц. Я вновь попробовала воспроизвести [вибрацию-1], но реакции не последовало.

– Ничего похожего, – проворчала я.

– Я впечатлен, что вы вообще можете издавать подобные звуки, – заметил Гэри.

– Вы еще не слышали, как я зову лосей. Сбегаются со всех ног.

Я сделала еще несколько попыток, но ни один из гептаподов не ответил ничем таким, что я могла бы интерпретировать. Лишь вновь проиграв запись [вибрации-1], я получила подтверждение: гептапод ответил [вибрацией-2], «да».

– Значит, придется пользоваться записями?

– По крайней мере пока, – кивнула я.

– А что теперь?

– Теперь мы убедимся, что он на самом деле не говорил нечто вроде «какие они милые» или «смотри, что вытворяют». Потом посмотрим, удастся ли нам идентифицировать какое-нибудь из этих слов, если их произнесет другой гептапод. – Я махнула ему садиться. – Устраивайтесь поудобней, это займет время.

В 1770 году корабль капитана Кука «Индевор» сел на мель у берегов Квинсленда, Австралия. Пока часть команды занималась ремонтом, Кук возглавил экспедицию и повстречался с аборигенами. Один из матросов показал на животных, что прыгали вокруг с детенышами в сумках, и спросил аборигена, как они называются. «Кенгуру», – ответил абориген. С этого момента Кук и его команда называли животных этим словом. Лишь позже они узнали, что оно означает: «Что ты сказал?»

Каждый год на вводном курсе я рассказываю эту историю. Позже я объясняю, что она почти наверняка не соответствует действительности, но это классический анекдот. Разумеется, мои студенты предпочли бы анекдоты про гептаподов; до конца моей преподавательской карьеры многие записывались на мои курсы по этой причине. Поэтому я показываю им старые видеозаписи моих переговоров у зеркала и переговоров других лингвистов; эти записи поучительны и пригодятся, если когда-нибудь нас снова посетят инопланетяне, но хороших анекдотов в них не найдешь.

Что касается анекдотов об изучении языка, мой любимый источник – дети. Помню день, когда ты, пятилетняя, вернешься домой из детского сада. Ты будешь рисовать цветными мелками, а я – проверять письменные работы.

– Мама, – скажешь ты нарочито небрежным тоном, который используешь для просьб, – можно кое-что спросить?

– Конечно, милая. Спрашивай.

– Можно, чтобы на меня, м-м, упала честь?

Я подниму взгляд от работы, которую буду проверять.

– Что ты имеешь в виду?

– В садике Шарон сказала, что на нее упала честь.

– Правда? А каким образом, сказала?

– Ее старшая сестра выходила замуж. Шарон сказала, что была подружкой невесты, а только на одного человека может упасть такая честь.

– Теперь поняла. Ты имеешь в виду, Шарон выпала честь быть подружкой невесты?

– Да, точно. Можно, на меня тоже упадет честь?

Мы с Гэри вошли в модульное здание, где располагался оперативный центр лагеря при зеркале. Изнутри казалось, будто военные планируют вторжение или эвакуацию: стриженые солдаты трудились над огромной картой местности или сидели перед большим электронным устройством, переговариваясь с помощью гарнитур. Нас провели в кабинет полковника Вебера, помещение в задней части здания, где благодаря кондиционеру царила прохлада.

Мы доложили полковнику результаты нашего первого дня.

– Не похоже, чтобы вы далеко продвинулись, – сказал он.

– У меня есть идея, как ускорить прогресс, – ответила я. – Но вам придется одобрить использование дополнительного оборудования.

– Что еще вам требуется?

– Цифровая камера и большой видеоэкран. – Я показала ему набросок установки, которую придумала. – Хочу попробовать провести исследование с письмом. Я буду показывать слова на экране, а при помощи камеры записывать их слова. Надеюсь, гептаподы поступят точно так же.

Вебер с сомнением посмотрел на рисунок:

– И что это даст?

– До сих пор я действовала по протоколу для носителей языка, лишенного письменности. Затем мне пришло в голову, что у гептаподов вполне может существовать письменность.

– И?

– Если у них есть механический способ письма, их письменность должна быть очень регулярной и последовательной. Нам будет проще идентифицировать графемы, а не фонемы. Все равно что выделять буквы в написанном предложении, вместо того чтобы пытаться расслышать их, когда это предложение произносят.

– Разумно, – признал он. – И как вы станете отвечать? Будете показывать им слова, которые они показали вам?

– В общих чертах. А если они используют пробелы между словами, любое написанное предложение будет намного понятней произнесенного.

Полковник Вебер откинулся на спинку кресла.

– Вы же знаете, что мы хотим как можно меньше демонстрировать наши технологии.

– Понимаю, но мы уже используем машины в качестве посредников. Я уверена, что, если удастся применить письмо, дело пойдет намного быстрее, чем со спектроанализатором.

Полковник повернулся к Гэри:

– Ваше мнение?

– Мне кажется, идея хорошая. Интересно, не возникнут ли у гептаподов трудности с нашими мониторами? Их зеркала основаны на совершенно иной технологии, чем наши видеоэкраны. Насколько мы понимаем, они не используют пиксели и строки развертки и не обновляют изображение покадровым способом.

– Полагаете, строки развертки на наших видеоэкранах сделают их нечитаемыми для гептаподов?

– Не исключено, – сказал Гэри. – Пока не попробуем, не поймем.

Вебер задумался. У меня никаких сомнений не было, однако для него вопрос оказался сложным; но как солдат он быстро с ним справился.

– Просьба удовлетворена. Сообщите сержанту снаружи, что вам нужно. Подготовьте все до завтра.

Помню летний день, когда тебе будет шестнадцать. Для разнообразия на свидание собираюсь я. Разумеется, ты будешь ждать вместе со мной, тебе любопытно, как он выглядит. С тобой будет подруга, девочка-блондинка со странным именем Рокси, и вы будете вместе хихикать.

– У вас может возникнуть желание отпустить комментарий по его поводу, – скажу я, оглядывая себя в зеркале в коридоре. – Попрошу сдерживаться, пока мы не уйдем.

– Не волнуйся, мама, – скажешь ты. – Мы сделаем это так, что он не догадается. Рокси, ты спросишь у меня, какая, по моему мнению, сегодня вечером будет погода, а я отвечу, что думаю о мамином ухажере.

– Точно, – согласится Рокси.

– Нет, вы этого не сделаете, – скажу я.

– Расслабься, мама. Он ни за что не догадается. Мы постоянно так делаем.

– Какое утешение.

Чуть позже за мной придет Нельсон. Я представлю всех друг другу, и мы немного поболтаем на крыльце. Нельсон обладает грубой красотой, к твоему явному одобрению. Когда мы соберемся уходить, Рокси небрежно спросит тебя:

– Как думаешь, какая сегодня вечером будет погода?

– Думаю, очень жаркая, – ответишь ты.

Рокси согласно кивнет. Нельсон скажет:

– Правда? Я слышал, будет прохладно.

– У меня шестое чувство по этой части, – скажешь ты. С каменным лицом. – Полагаю, вечерок предстоит жаркий. Хорошо, что ты одета по погоде, мама.

Я смерю тебя суровым взглядом и пожелаю спокойной ночи. По пути к машине Нельсон изумленно спросит:

– Я что-то упустил?

– Семейная шутка, – пробормочу я. – Не проси объяснять.

На следующей встрече у зеркала мы повторили прежнюю процедуру, на этот раз показывая напечатанное слово на экране компьютера и одновременно произнося его: показывая «ЧЕЛОВЕК» – и произнося «человек», и так далее. В конце концов гептаподы поняли, чего мы добиваемся, и водрузили на маленькую подставку плоский круглый экран. Один из гептаподов что-то сказал, потом просунул конечность в большое углубление в подставке. На экране возникли каракули, немного напоминавшие рукописный шрифт.

Вскоре у нас сложился режим, и я вела две параллельные коллекции: произнесенные слова и письменные примеры. На первый взгляд инопланетная письменность выглядела логографической, что стало разочарованием: я надеялась на буквы, которые помогут нам выучить устную речь. Логограммы могли нести фонетическую информацию, но обнаружить ее будет намного сложнее, чем в буквенной письменности.

Подойдя ближе к зеркалу, я смогла показать на различные части тела гептапода – конечности, «пальцы», глаза – и назвать каждую. Оказалось, у них есть отверстие на нижней стороне тела, окруженное членистыми костяными гребнями; вероятно, его использовали для еды, а верхнее отверстие – для дыхания и речи. Других заметных отверстий не было; возможно, рот одновременно служил анусом. С подобными вопросами придется подождать.

Я также попыталась выяснить у наших информаторов термины для личного обращения – имена, если они у них были. Само собой, их ответы оказались непроизносимыми, поэтому для нашего с Гэри удобства я окрестила гептаподов Трескуном и Фыркуном и понадеялась, что смогу различить их.

На следующий день, прежде чем войти в палатку с зеркалом, я поговорила с Гэри.

– На этот раз мне понадобится ваша помощь, – сказала я ему.

– Конечно. Что от меня требуется?

– Нам нужно узнать какие-нибудь глаголы, а это проще всего делать с третьим лицом. Не могли бы вы изображать глаголы, пока я буду набирать их на компьютере? Если повезет, гептаподы догадаются, что мы делаем, и поступят так же. Я захватила для вас реквизит.

– Нет проблем, – ответил Гэри, хрустя костяшками. – Скажите, когда начинать.

Мы начали с простых непереходных глаголов: ходит, прыгает, садится, стоит. Гэри изображал каждый с милой непосредственностью; присутствие видеокамер нисколько его не тревожило. После первых демонстраций я спрашивала гептаподов: «Как вы это называете?» Вскоре они поняли, чем мы занимаемся. Фыркун принялся подражать Гэри, точнее, совершать аналогичные гептаподовы действия, в то время как Трескун работал за компьютером, показывая написанное определение и озвучивая его.

В спектрограммах их высказываний я различила слово, которое истолковала как «гептапод». Прочее, вероятно, представляло собой глагол; похоже, у них были аналоги существительных и глаголов, слава богам.

Однако на письме все оказалось не так просто. Для каждого действия они показывали одну логограмму вместо двух отдельных. Поначалу я думала, что они пишут что-то вроде «ходит», опуская подлежащее. Но почему Трескун говорит: «Гептапод ходит» – и пишет только «ходит», а не всю фразу? Потом я заметила, что некоторые логограммы напоминают логограмму «гептапод» с дополнительными черточками с той или иной стороны. Возможно, их глаголы можно использовать в качестве аффиксов к существительным. Но если так, почему Трескун в некоторых случаях записал существительное, а в некоторых – нет?

Я решила попробовать переходный глагол; дополнения могли прояснить ситуацию. Среди моего реквизита имелись яблоко и кусочек хлеба.

– Ладно, – сказала я Гэри, – покажите им пищу, а потом съешьте немного. Сначала яблоко, затем хлеб.

Гэри показал на яблоко, затем откусил кусочек, а я продемонстрировала написанную фразу. Потом мы повторили процесс с куском хлеба.

Фыркун вышел из комнаты и вернулся с чем-то вроде гигантского ореха или тыквы и студенистым эллипсоидом. Фыркун показал на тыкву, а Трескун произнес слово и продемонстрировал логограмму. Потом Фыркун поместил тыкву между ногами, раздался хруст, и тыква лишилась кусочка; под скорлупой виднелись зернышки, напоминавшие кукурузные. Трескун сказал что-то и продемонстрировал на экране большую логограмму. Звуковая спектрограмма «тыквы» изменилась, когда была использована в предложении; возможно, это указывало на падеж. Логограмма выглядела странной: присмотревшись, я различила графические элементы, напоминавшие отдельные логограммы для «гептапода» и «тыквы». Их словно слили в одну, добавив несколько дополнительных черточек, которые предположительно означали «есть». Была ли это многословная лигатура?

Затем мы получили устное и письменное название студенистого яйца и описание акта его поедания. Звуковая спектрограмма фразы «гептапод ест студенистое яйцо» поддавалась анализу; как я и предполагала, «студенистое яйцо» несло указатель падежа, хотя порядок слов отличался от предыдущего случая. А вот письменная форма, еще одна крупная логограмма, оказалась иным делом. На этот раз мне потребовалось намного больше времени, чтобы узнать в ней хоть что-то: отдельные логограммы не просто слились, они выглядели так, словно «гептапод» лежал на спине, а «студенистое яйцо» стояло на нем вверх тормашками.

– О-о.

Я снова посмотрела на простые примеры «существительное – глагол», которые прежде казались непонятными. Теперь я поняла, что все они содержали логограмму «гептапод», в некоторых случаях повернутую и искаженную из-за соединения с различными глаголами. Поэтому я сразу ее не узнала.

– Да вы, ребята, шутите, – пробормотала я.

– Что такое? – спросил Гэри.

– Их письменность не разделена на слова. Предложения составляют путем объединения логограмм для соответствующих слов. Они соединяют логограммы, поворачивая и модифицируя их. Взгляните.

Я показала ему повернутые логограммы.

– Значит, они с одинаковой легкостью могут прочесть слово вне зависимости от того, как оно повернуто, – заметил Гэри и с уважением посмотрел на гептаподов. – Интересно, является ли это следствием радиальной симметрии их тел. У их тел нет «переда», и у письма тоже. Чрезвычайно изящно.

Я не могла поверить своим ушам. Я работала с человеком, который использовал слово «изящно» в сочетании с «чрезвычайно».

– Это определенно представляет интерес, – сказала я, – но также означает, что не существует простого способа записать наши предложения на их языке. Мы не можем просто разрезать их предложения на отдельные слова и заново соединить их. Нам придется выучить правила их письма, прежде чем мы сможем написать что-то осмысленное. Это та же проблема связности, с которой мы столкнулись бы, собирая фрагменты речи, только применительно к письму.

Я посмотрела в зеркало на Трескуна и Фыркуна, которые ждали продолжения, и вздохнула.

– Вы нам задачу не облегчите, верно?

По правде сказать, гептаподы были полностью открыты к сотрудничеству. В последующие дни они учили нас своему языку, не требуя взамен учить их английскому. Полковник Вебер и его соратники размышляли над причинами такого поведения, в то время как мы с лингвистами при других зеркалах проводили видеоконференции, чтобы поделиться тем, что узнали о языке гептаподов. Видеоконференции не способствовали рабочей обстановке: наши экраны были примитивными по сравнению с зеркалами гептаподов, и мои коллеги словно находились дальше от меня, чем инопланетяне. Привычное было далеким, а странное – близким.

Мы не скоро сможем спросить у гептаподов, почему они прилетели, или обсудить с ними физику и узнать их технологии. Пока мы занимались основами: фонология/графемика, лексика, синтаксис. Гептаподы у каждого зеркала использовали один язык, поэтому мы могли накапливать данные и координировать усилия.

Главным источником смятения была «письменность» гептаподов. Она вовсе не походила на письменность, скорее напоминала замысловатые графические узоры. Логограммы не выстраивались в ряды, спирали или любым линейным способом. Вместо этого Трескун или Фыркун составляли предложение, объединяя все требующиеся логограммы в огромное скопление.

Эта форма письменности была сродни примитивной системе знаков, читателю которой требовалось знать контекст, чтобы понять послание. Подобные системы считались слишком ограниченными для систематической записи информации. Тем не менее вряд ли гептаподы достигли своего уровня технологий только с устной традицией. Это означало, что возможны три объяснения. Первое: у гептаподов существует настоящая система письменности, но они не хотят пользоваться ею перед нами; полковник Вебер придерживался этой теории. Второе: технологии, которые используют гептаподы, принадлежат не им, они позаимствовали их у кого-то. Третье – и самое интересное для меня: гептаподы используют нелинейную систему правописания, которая приравнивается к истинной письменности.

Помню разговор, который состоится, когда ты будешь учиться в одиннадцатом классе. Будет воскресное утро, и я буду готовить омлет, а ты – накрывать стол для позднего завтрака. Ты будешь со смехом рассказывать о вечеринке, на которой побывала прошлым вечером.

– Надо же, – скажешь ты, – вес действительно имеет значение. Я выпила не больше парней, но напилась намного сильнее.

Я попытаюсь сохранить нейтральное, приятное выражение лица. Действительно попытаюсь. Потом ты скажешь:

– Мам, ну ладно тебе.

– Что?

– Ты ведь в моем возрасте делала то же самое.

Я ничего такого не делала, но знаю: если скажу тебе об этом, ты потеряешь ко мне всякое уважение.

– Ты ведь помнишь, что нельзя садиться за руль или в машину, если…

– Господи, разумеется, помню. Думаешь, я полная идиотка?

– Нет, конечно, нет.

Я буду думать, что ты совершенно, безумно не похожа на меня. И это напомнит мне снова, что ты – не мой клон; ты можешь быть чудесной и восхитительной – но не можешь быть человеком, которого создала я.

Военные установили в лагере с зеркалом трейлер для наших кабинетов. Я увидела Гэри, идущего к трейлеру, и помчалась на перехват.

– Это семасиографическая система письменности, – сообщила я, догнав его.

– Прошу прощения?

– Давай покажу.

Я затащила Гэри в свой кабинет, подошла к доске и нарисовала круг, пересеченный диагональной линией.

– Что это значит?

– Запрещается?

– Верно. – Я написала на доске слово «ЗАПРЕЩАЕТСЯ». – Равно как и это. Но лишь одно представляет речь.

– Ладно, – кивнул Гэри.

– Лингвисты называют такую письменность, – я показала на слово, – глоттографической, поскольку она представляет речь. Все человеческие письменные языки относятся к этой категории. Но этот символ, – я показала на перечеркнутый круг, – представляет собой семасиографическое письмо, поскольку передает значение, не прибегая к речи. Между его компонентами и конкретными звуками нет связи.

– И ты считаешь, что именно так пишут гептаподы?

– Судя по тому, что я видела, да. Это не пиктографическое письмо, а нечто намного более сложное. У него есть собственная система правил для построения предложений, вроде визуального синтаксиса, который не связан с синтаксисом устной речи.

– Визуальный синтаксис? Можешь показать пример?

– Минуточку.

Я села за стол и открыла на компьютере запись вчерашней беседы с Фыркуном. Повернула монитор, чтобы Гэри мог видеть.

– В их устной речи существительное несет указатель падежа, определяющий, является ли оно подлежащим или дополнением. Однако в их письменной речи роль существительного определяет ориентация его логограммы относительно логограммы глагола. Вот, взгляни. – Я показала на одну из фигур. – Например, когда «гептапод» и «слышит» объединены таким образом, с параллельными черточками, это означает, что гептапод слышит. – Я показала другую фигуру. – Когда они объединены так, с перпендикулярными черточками, это означает, что гептапода слышно. Такая морфология применима к нескольким глаголам.

– Другой пример – система изгиба. – Я открыла очередную запись. – В письменной речи приблизительный смысл этой логограммы – «слышать хорошо» или «слышать отчетливо». Видишь элементы, общие с логограммой «слышать»? Ты можешь объединить ее с «гептаподом» прежним способом, чтобы показать, что гептапод может что-то отчетливо слышать или гептапода отчетливо слышно. Но что действительно интересно, так это то, что превращение «слышать» в «слышать отчетливо» не является особым случаем. Видишь, какую трансформацию они применили?

Гэри кивнул и показал.

– Похоже, они выразили понятие «отчетливо», изменив изгиб этих черточек в середине.

– Точно. Эта модуляция применима к множеству глаголов. Логограмму «видеть» можно таким способом превратить в «видеть отчетливо», так же как и логограмму «читать» и другие. Причем изменение кривизны этих штрихов не имеет устного аналога. В устной речи они добавляют к глаголу приставку, чтобы выразить легкость действия, и для «видеть» и «слышать» эти приставки различаются. Есть и другие примеры, но главное ты понял. По сути, это грамматика в двух измерениях.

Гэри начал задумчиво расхаживать по кабинету.

– Встречается ли нечто подобное в человеческих системах письменности?

– Математические уравнения, знаки для записи музыки и танцев. Но все они крайне специализированы. С их помощью нельзя записать наш разговор. Однако, подозреваю, обладай мы достаточными знаниями, нам удалось бы записать его при помощи системы гептаподов. Я думаю, это полноценный, универсальный графический язык.

Гэри нахмурился:

– Так, значит, их письменный язык существует отдельно от устного, верно?

– Верно. На самом деле точнее было бы назвать письменную систему «гептаподом B», а «гептапод A» использовать только для устной речи.

– Секундочку. К чему два языка, когда хватило бы и одного? Это выглядит избыточно сложным для изучения.

– Как английская орфография? – ответила я. – Простота изучения не является главной движущей силой языковой эволюции. Для гептаподов письменная и устная речь могут играть настолько разные культурные или когнитивные роли, что использование различных языков более осмысленно, чем использование различных форм одного языка.

Он обдумал мои слова.

– Понимаю, что ты имеешь в виду. Возможно, наша форма письма кажется им избыточной, словно мы впустую тратим второй канал коммуникации.

– Очень может быть. Выяснив, почему они используют для письма второй язык, мы многое о них узнаем.

– Так, значит, мы не сможем применить их письменный язык для обучения устному.

Я вздохнула:

– Да, таков непосредственный вывод. Но не думаю, что следует игнорировать гептапод A или гептапод B. Нам нужен двухсторонний подход. – Я показала на экран. – Готова спорить, изучение двухмерной грамматики пригодится, когда придет время учить математические обозначения.

– Тут ты права. То есть мы готовы начать интересоваться их математикой?

– Еще нет. Для начала нужно лучше познакомиться с системой письменности, – ответила я и улыбнулась, когда он изобразил разочарование. – Терпение, добрый сэр. Терпение есть добродетель.

Тебе будет шесть, когда твой отец отправится на конференцию на Гавайи, а мы поедем вместе с ним. Ты будешь настолько возбуждена, что начнешь сборы за недели до отъезда. Ты будешь расспрашивать меня про кокосы, вулканы и сёрфинг и будешь учиться танцевать хулу перед зеркалом. Ты сложишь в чемодан одежду и игрушки, которые захочешь взять с собой, и будешь таскать его по дому, чтобы проверить, как долго сможешь его носить. Ты спросишь, могу ли я положить к себе твой «Волшебный экран», поскольку он не влезает в твой чемодан, а ты обязательно должна взять его с собой.

– Тебе все это не понадобится, – скажу я. – Там будет столько интересных занятий, что не останется времени на игрушки.

Ты задумаешься; когда ты крепко задумываешься, над твоими бровями появляются ямочки. В конце концов ты согласишься взять меньше игрушек, но твои ожидания только вырастут.

– Я хочу быть на Гавайях сейчас, – будешь ныть ты.

– Иногда стоит подождать, – скажу я. – Так тебе будет еще веселее, когда ты наконец окажешься там.

В ответ ты просто надуешься.

В следующем отчете я предположила, что термин «логограмма» был ошибочным, поскольку подразумевал, что каждый граф соответствует устному слову, когда в действительности графы не имеют никакого отношения к устным словам в нашем понимании. Я также не хотела использовать термин «идеограмма» из-за его прежних значений. И предложила «семаграмму».

Судя по всему, семаграмма приблизительно соответствовала письменному слову в человеческих языках; она имела собственное значение, а в сочетании с другими семаграммами могла создавать бесконечное число утверждений. Мы не могли дать ей точное определение, но ведь и у «слова» в человеческих языках тоже его нет. Однако когда дело дошло до предложений на гептаподе B, ситуация сильно усложнилась. В этом языке не было письменной пунктуации: его синтаксис определялся способом сочетания семаграмм, а необходимость показывать речевые модуляции отсутствовала. Не было возможности аккуратно выделить связки «подлежащее – сказуемое», чтобы составлять предложения. «Предложением» являлось то число семаграмм, которое хотел соединить гептапод; единственным различием между предложением и параграфом или страницей был размер.

Длинное предложение на гептаподе B оказывало ощутимое визуальное воздействие. Если я не пыталась расшифровать надпись, она напоминала фантастических богомолов в немного различавшихся позах; эти нарисованные в стиле рукописного шрифта насекомые цеплялись друг за друга и образовывали решетку в духе Эшера. А самые длинные предложения были подобны психоделическим плакатам: иногда от них слезились глаза, иногда клонило в сон.

Я помню твою фотографию на выпускном в колледже. Ты позируешь перед камерой: академическая шапочка игриво сбита набекрень, одна рука касается солнцезащитных очков, другая лежит на бедре, распахивая мантию, чтобы продемонстрировать топик и шорты.

Я помню твой выпускной. Небольшие проблемы возникнут из-за того, что Нельсон, твой отец и как-ее-там окажутся в одном месте в одно время, но это будет не важно. В те выходные, когда ты будешь знакомить меня с однокурсниками и непрерывно со всеми обниматься, я почти лишусь дара речи от изумления. Не смогу поверить, что ты, взрослая женщина выше меня, такая красивая, что щемит сердце, – та самая девочка, которую я брала на руки, чтобы ты дотянулась до питьевого фонтанчика, та самая девочка, что часто появлялась из моей спальни, облаченная в платье, шляпку и четыре шарфика из моего гардероба.

А после окончания колледжа ты будешь работать финансовым аналитиком. Я даже не буду понимать, что ты делаешь, не буду понимать твоего увлечения деньгами, значения, которое ты придавала зарплате, когда рассматривала предложения работы. Я бы предпочла, чтобы ты занималась чем-то безотносительно финансового вознаграждения, но я не буду жаловаться. Моя собственная мать не понимала, почему я не могу быть просто учителем английского в старших классах. Ты будешь заниматься тем, что сделает тебя счастливой, а больше мне и не нужно.

Со временем команды при зеркалах всерьез взялись за терминологию гептаподов в области элементарной математики и физики. Мы вместе работали над презентациями: лингвисты занимались процедурой, а физики – содержанием. Физики показали нам ранее разработанные системы коммуникации с инопланетянами, основанные на математике, но их предполагалось использовать через радиотелескоп. Мы переделали эти системы для личного общения.

Наши команды добились успеха с базовой арифметикой, но зашли в тупик с геометрией и алгеброй. Мы пытались использовать сферическую систему координат вместо прямоугольной, думая, что она более естественна для гептаподов, учитывая их анатомию, однако это ни к чему не привело. Судя по всему, гептаподы не понимали, о чем мы говорим.

С физикой дела тоже шли неважно. Мы преуспели только с самыми конкретными терминами вроде названий элементов; после нескольких попыток продемонстрировать периодическую таблицу гептаподы поняли идею. Что касалось хотя бы немного абстрактных понятий, мы могли с тем же успехом болтать полную чепуху. Мы пробовали изобразить основные физические понятия вроде массы и ускорения, чтобы узнать для них термины гептаподов, но те в ответ лишь просили уточнения. Чтобы избежать проблем с восприятием, которые могли быть вызваны каким-то конкретным веществом, мы испробовали наглядные демонстрации, а также чертежи, фотографии и анимацию. Ничего не помогло. Дни топтания на месте перешли в недели, и физики начали разочаровываться.

Лингвисты, напротив, продвигались намного успешней. Мы постепенно расшифровывали грамматику устной речи, гептапода A. Как и ожидалось, ее правила отличались от человеческих языков, но до сих пор нам удавалось ее понимать: свободный порядок слов до такой степени, что не существовало предпочтительного порядка клауз в составе условного утверждения, вопреки «универсалии» человеческих языков. К тому же, судя по всему, гептаподы ничего не имели против многоуровневого вложения клауз, от которого у людей голова быстро шла кругом. Необычно, но не непостижимо.

Намного больший интерес представляли обнаруженные нами уникальные двухмерные морфологические и грамматические процессы в гептаподе B. В зависимости от наклона семаграммы можно было вносить модуляции, меняя кривизну конкретного штриха, или его толщину, или вид волнистости; также можно было менять относительные размеры двух корней, или относительное расстояние от них до другого корня, или их ориентацию, или множество других вещей. Эти графемы были несегментарными, их нельзя было выделить из семаграммы. И в отличие от того, как подобные штрихи воспринимаются в человеческом письме, эти не имели ничего общего с каллиграфическим стилем. Их значения подчинялись последовательной, недвусмысленной грамматике.

Мы регулярно спрашивали гептаподов, зачем они прилетели. Всякий раз они отвечали: «смотреть» или «наблюдать». Действительно, иногда они предпочитали молчаливо следить за нами, не отвечая на наши вопросы. Возможно, они были учеными, возможно, туристами. Госдепартамент проинструктировал нас как можно меньше рассказывать про человечество, на случай если эту информацию можно будет использовать как преимущество на будущих переговорах. Мы подчинились, хотя это не потребовало особых усилий: гептаподы ни о чем не спрашивали. Ученые или туристы, они оказались крайне нелюбопытным народом.

Помню, однажды мы поедем в торговый центр, чтобы купить тебе новую одежду. Тебе будет тринадцать. Вот ты сидишь, с детской непосредственностью раскинувшись на сиденье, а вот с отрепетированной небрежностью встряхиваешь волосами, как будущая фотомодель.

Пока я буду парковаться, ты будешь меня инструктировать:

– Ладно, мам, дай мне одну кредитную карточку, и встретимся у входа через два часа.

Я рассмеюсь.

– Еще чего. Все кредитные карточки останутся при мне.

– Шутишь.

Ты превратишься в олицетворение недовольства. Мы вылезем из машины, и я направлюсь к входу. Увидев мою непреклонность, ты быстро перестроишь планы.

– Ладно, мам, как скажешь. Можешь пойти со мной, только держись немного сзади, как будто мы не вместе. Если я встречу друзей, я остановлюсь и поговорю с ними, но ты продолжай идти, хорошо? Я тебя найду.

Я замру на месте.

– Прошу прощения? Я не прислуга и не родственник-мутант, которого следует стыдиться.

– Но, мама, нельзя, чтобы меня видели вместе с тобой.

– О чем ты говоришь? Я уже знакома с твоими друзьями, они были у нас дома.

– Это другое, – скажешь ты, не веря, что приходится объяснять. – Это шопинг.

– Не повезло.

Потом взрыв:

– Ты не делаешь ничего, чтобы я была счастливой! Тебе на меня плевать!

Совсем недавно ты с удовольствием ходила вместе со мной по магазинам; это будет для меня вечным потрясением. Вечным потрясением будет то, как быстро ты вырастаешь из одной фазы и переходишь в другую. Жить с тобой – все равно что стрелять по движущейся мишени: ты всегда оказываешься дальше, чем я ожидаю.

Я посмотрела на предложение на гептаподе B, которое только что написала, используя обычную ручку и бумагу. Как и все другие мои предложения, это выглядело уродливым, словно его разбили молотком, а потом неумело склеили. Множество листов с подобными неизящными семаграммами покрывали мой стол, шелестя от случайного дуновения вентилятора.

Было странно пытаться выучить язык, у которого нет устной формы. Вместо того чтобы оттачивать произношение, я привыкла зажмуриваться и рисовать семаграммы на внутренней стороне век.

В дверь постучали, и, прежде чем я успела ответить, вошел сияющий Гэри.

– Иллинойс добился ответа по физике.

– Правда? Замечательно. Когда?

– Несколько часов назад. У нас только что была видеоконференция. Давай покажу, о чем речь.

Он начал стирать надписи с моей доски.

– Не беспокойся, они мне больше не понадобятся.

– Хорошо. – Гэри взял кусочек мела и нарисовал схему. – Смотри, это путь, который преодолевает луч света, переходя из воздушной среды в водную. Свет распространяется по прямой, пока не встретит воду. У воды другой коэффициент преломления, поэтому направление луча меняется. Ты об этом слышала, верно?

– Конечно, – кивнула я.

– У пути светового луча есть интересная особенность. Этот путь – самый быстрый из возможных между этими двумя точками.

– Повтори?

– Представь шутки ради, что световой луч движется по этому пути. – Он добавил к схеме пунктирную линию. – Этот гипотетический путь короче, чем тот, по которому в действительности распространяется свет. Но в воде свет распространяется медленнее, чем в воздухе, а большая часть этого пути проходит под водой. Соответственно этот путь займет у луча больше времени, чем настоящий.

– Ладно, поняла.

– Теперь представь, что луч пойдет по другому пути. – Он нарисовал вторую пунктирную линию. – У этого пути подводная часть короче, но в целом он длиннее. Он также займет у света больше времени, чем реальный.

Гэри положил мел и показал на схему белыми кончиками пальцев.

– На любой гипотетический путь потребуется больше времени, чем на настоящий. Другими словами, световой луч всегда распространяется по самому быстрому из возможных путей. Это принцип наименьшего времени Ферма.

– Э-э, интересно. И на это отреагировали гептаподы?

– Именно. Мурхед провел анимированную демонстрацию принципа Ферма перед зеркалом в Иллинойсе, и гептаподы повторили ее. Теперь он пытается добиться символьного описания. – Гэри ухмыльнулся. – Чрезвычайно изящно, да?

– Действительно изящно, но почему я никогда прежде не слышала о принципе Ферма? – Я помахала перед Гэри брошюрой. Это был учебник по физике для начинающих, который предполагалось использовать в общении с гептаподами. – Здесь одни планковские массы да спиновые переходы атомарного водорода, но ни слова о преломлении света.

– Мы ошиблись насчет того, что окажется для вас наиболее полезным, – без всякого смущения сказал Гэри. – На самом деле любопытно, что именно принцип Ферма стал первым прорывом. Хотя его легко объяснить, для математического описания требуется исчисление. И не простое, а вариационное. Мы думали, прорывом будет какая-то простая теорема из алгебры или геометрии.

– Действительно любопытно. Полагаешь, представления гептаподов о простоте не соответствуют нашим?

– Именно. Вот почему мне не терпится увидеть, на что похоже их математическое описание принципа Ферма. – Он расхаживал по кабинету. – Если их версия вариационного исчисления кажется им более простой, чем их эквивалент алгебры, это может объяснить, почему у нас такие проблемы с разговорами о физике. Возможно, вся их математическая система перевернута с ног на голову по отношению к нашей. – Он показал на учебник по физике. – Не сомневайся, мы это исправим.

– Так вы сможете перейти от принципа Ферма к другим областям физики?

– Возможно. Множество физических принципов похоже на Ферма.

– Например, принцип наименьшего гардеробного пространства Луизы? С каких пор физики стали минималистами?

– Ну, слово «наименьший» вводит в заблуждение. Понимаешь, принцип наименьшего времени Ферма неполон. В некоторых ситуациях свет распространяется по пути, который занимает больше времени, чем все прочие. Более точно будет сказать, что свет всегда идет по экстремальному пути, который либо минимизирует, либо максимизирует время. Минимум и максимум обладают определенными общими математическими свойствами, поэтому обе ситуации можно описать одним уравнением. Так что принцип Ферма – не минимальный принцип. Это «вариационный» принцип.

– И есть другие вариационные принципы?

Он кивнул.

– Во всех областях физики. Почти любой физический закон можно переформулировать как вариационный принцип. Они различаются только характеристикой, которая минимизируется или максимизируется. – Гэри взмахнул рукой, словно различные области физики лежали перед ним на столе. – В оптике, где используется принцип Ферма, экстремальное значение принимает время. В механике – другая характеристика. В электромагнетизме – что-то свое. Но математически все эти принципы схожи.

– Значит, получив математическое описание принципа Ферма гептаподов, вы сможете расшифровать и другие.

– Боже, очень на это надеюсь. Думаю, это и есть клин, который мы искали, тот самый, что вскроет их формулировку физики. Это нужно отметить. – Он замер и повернулся ко мне: – Луиза, хочешь поужинать? Я угощаю.

Я немного удивилась.

– Конечно.

Когда ты научишься ходить, я стану свидетелем ежедневных проявлений асимметрии наших отношений. Ты будешь вечно куда-то убегать, и всякий раз, когда ты врежешься в дверную раму или поцарапаешь коленку, я буду ощущать твою боль как свою. Словно я отрастила блуждающую конечность, продолжение меня, чувствительные нервы которого передают боль, а двигательные нервы не подчиняются моим командам. Это так несправедливо: я рожу ожившую куклу вуду для самой себя. Этого не было в контракте, который я подписала. Неужели это часть сделки?

А потом я увижу тебя смеющейся. Например, когда ты будешь играть с соседским щенком: ты будешь просовывать руки сквозь сетчатый забор, разделяющий наши задние дворы, и смеяться до икоты. Щенок убежит в соседский дом, твой смех понемногу стихнет, и ты сможешь перевести дух. Потом щенок вернется к забору, чтобы вновь лизать твои пальцы, а ты вскрикнешь и снова будешь смеяться. Это будет самый прекрасный звук, что я могу представить, он заставит меня ощутить себя фонтаном или источником.

Если бы только я смогла вспомнить этот звук в следующий раз, когда твое веселое презрение к самосохранению вызовет у меня сердечный приступ.

После прорыва с принципом Ферма обсуждения научных концепций стали более плодотворными. Не то чтобы мы внезапно поняли физику гептаподов, но теперь хотя бы уверенно продвигались вперед. Согласно Гэри, физические формулировки гептаподов действительно были перевернуты с ног на голову по сравнению с нашими. Физические характеристики, которые люди определяли с помощью интегрального исчисления, считались у гептаподов фундаментальными. В качестве примера Гэри описал характеристику, которая на физическом жаргоне носила обманчиво простое название «действие» и представляла собой «разницу между кинетической и потенциальной энергией, интегрированную по времени», что бы это ни значило. Исчисление для нас – элементарное понятие для них.

Напротив, чтобы определить характеристики, которые люди считали фундаментальными, например скорость, гептаподы применяли «чрезвычайно странную», по словам Гэри, математику. Физики в конце концов смогли доказать равнозначность математики гептаподов и людей; хотя в них использовались почти противоположные подходы, обе системы описывали одну физическую вселенную.

Я попыталась понять некоторые уравнения, предложенные физиками, но тщетно. Я не могла уловить смысл физических характеристик вроде «действия» и в принципе не могла постичь значимость отношения к этой характеристике как к фундаментальной. Однако я попробовала понять вопросы, сформулированные в более привычных для меня терминах: каков взгляд гептаподов на мир, если они считают принцип Ферма простейшим объяснением преломления света? Что за восприятие делает минимумы и максимумы очевидными для них?

Твои глаза будут голубыми, как у отца, не грязно-коричневыми, как у меня. Мальчишки будут смотреть в эти глаза, как я смотрела – и смотрю – в глаза твоего отца, изумленная и завороженная их сочетанием с черными волосами. У тебя будет много поклонников.

Помню, когда тебе будет пятнадцать, ты вернешься домой после выходных, проведенных у отца, раздраженная допросом, который он учинил тебе по поводу твоего бойфренда. Ты раскинешься на диване, рассказывая об очередной отцовской глупости:

– Знаешь, что он заявил? Он заявил: «Я знаю, каковы мальчишки-подростки». – Ты закатишь глаза. – Как будто я не знаю.

– Не сердись на него, – скажу я. – Он отец и ничего не может с этим поделать.

Я видела, как ты общаешься с друзьями, и не буду слишком тревожиться, что мальчик использует тебя в своих целях. Скорее я буду тревожиться об обратном.

– Он хочет, чтобы я по-прежнему была ребенком. Не знает, как обращаться со мной с тех пор, как у меня выросла грудь.

– Что ж, для него это был шок. Дай ему время.

– Прошли годы, мама. Сколько еще ему нужно?

– Я скажу тебе, когда мой смирится с моей грудью.

Во время одной из видеоконференций лингвистов Сиснерос из команды массачусетского зеркала поднял интересный вопрос: записываются ли семаграммы в гептаподе B в каком-то порядке? Очевидно, порядок слов почти ничего не значил в устном гептаподе A; когда гептапода просили повторить только что сказанное, он практически всегда использовал другой порядок слов, если только мы особо не оговаривали этот момент. Был ли порядок слов столь же малозначим в письменном гептаподе B?

Прежде мы сосредоточивались лишь на том, как выглядит готовое предложение на гептаподе B. Насколько мы понимали, читать семаграммы в предложении можно было в любом порядке: ты начинал почти с произвольного места, а затем следовал за ветвлением клауз, пока не прочитывал все целиком. Но это было чтение; а как насчет письма?

Во время последней встречи с Трескуном и Фыркуном я спросила у них, могут ли они показывать нам семаграммы не после их завершения, а в процессе написания. Они согласились. Я вставила запись в магнитофон и на компьютере открыла стенограмму.

Я выбрала одно из длинных высказываний. Трескун говорил, что у планеты гептаподов два спутника, один из которых заметно крупнее другого; основными составляющими атмосферы планеты были азот, аргон и кислород; пятнадцать двадцать восьмых поверхности планеты покрывала вода. Первые устные слова буквально переводились как «неравность-размеров каменистый-спутник каменистые-спутники относится-как-первый-ко-второму».

Потом я перемотала запись до времени, указанного на стенограмме. Я начала проигрывать запись, глядя, как чернильная шелковая нить сплетается в паутину семаграмм. Я перемотала и проиграла ее несколько раз. В конце концов я остановила запись сразу после завершения первого штриха и до начала второго: на экране была одна извилистая линия.

Сравнив этот первый штрих с готовым предложением, я поняла, что он входит в несколько различных клауз. Штрих начинался в семаграмме «кислород», как детерминанта, отличающая его от некоторых других элементов, затем опускался, превращаясь в морфему сравнения в описании размеров двух спутников, и наконец становился арочной основой семаграммы «океан». Тем не менее этот штрих был одной непрерывной линией, и именно его Трескун нарисовал первым. Это означало, что гептапод должен был заранее знать, как построит все предложение, прежде чем сделать первый штрих.

Другие штрихи также пересекали несколько клауз, соединяя их столь плотно, что ни одну нельзя было убрать, не разрушив предложение целиком. Гептаподы писали предложения не по одной семаграмме за раз – они строили их из штрихов безотносительно отдельных семаграмм. Прежде я видела схожий уровень интеграции в каллиграфических композициях, особенно с арабским алфавитом. Однако те композиции требовали тщательной разработки специалистами-каллиграфами. Никто не мог создать такой сложный узор со скоростью, необходимой для поддержания беседы. По крайней мере, никто из людей.

Однажды я услышала шутку комедийной актрисы. Она звучит так: «Не уверена, что готова завести детей. Я спросила у подруги, у которой есть дети: “Что, если я заведу детей, а они вырастут и будут винить меня во всех своих неудачах?” Та рассмеялась и ответила: “Что значит – если?”».

Это моя любимая шутка.

Мы с Гэри отправились в небольшой китайский ресторанчик, одно из местных заведений, куда повадились ходить, чтобы сбежать из лагеря. Мы ели закуску: цзяоцзы, благоухающие свининой и кунжутным маслом. Мои любимые.

Я обмакнула один в соевый соус и уксус и спросила:

– Как продвигаются твои занятия гептаподом B?

Гэри уставился в потолок. Я попыталась встретиться с ним взглядом, но безуспешно.

– Ты сдался, да? Уже даже и не пытаешься.

Он замечательно изобразил стыд.

– Просто у меня плохо с языками, – признался он. – Я думал, учить гептапод B будет все равно что учить математику, а не другой язык, но это не так. Он для меня слишком непонятный.

– Это поможет тебе обсуждать с ними физику.

– Наверное, но после прорыва я могу обойтись несколькими фразами.

Я вздохнула.

– Полагаю, это справедливо. Вынуждена признать, я оставила попытки выучить математику.

– Значит, мы квиты?

– Квиты. – Я сделала глоток чая. – Но я хотела обсудить с тобой принцип Ферма. Что-то в нем кажется мне странным, однако я не могу понять что. Он просто не похож на физический закон.

В глазах Гэри сверкнул огонек.

– Кажется, я знаю, о чем ты. – Палочками он разломал цзяоцзы пополам. – Ты привыкла думать о преломлении в терминах причины и следствия: достижение поверхности воды – причина, а изменение направления – следствие. Однако принцип Ферма звучит странно, потому что описывает поведение света в целевых терминах. Он похож на заповедь лучу света: «Тебе надлежит минимизировать либо максимизировать время, затраченное на достижение тобой цели».

Я обдумала его слова.

– Продолжай.

– Это старинный вопрос философии физики. Люди обсуждают его с тех самых пор, как Ферма впервые сформулировал свой принцип в семнадцатом веке. Планк много об этом писал. Суть в том, что, хотя общепринятая формулировка физических законов причинна, вариационные принципы вроде Ферма преднамеренны, почти телеологичны.

– М-м, интересная точка зрения. Дай-ка подумать.

Я достала фломастер и на бумажной салфетке изобразила схему, которую Гэри рисовал на моей доске.

– Ладно, – принялась я размышлять вслух, – предположим, цель луча света – пройти по быстрейшему пути. И каким образом свет ее достигает?

– Ну, если мыслить антропоморфно, свет должен изучить возможные пути и рассчитать, сколько займет каждый из них. – Гэри взял с блюда последний цзяоцзы.

– А чтобы сделать это, – продолжила я, – луч света должен знать свое назначение. Если назначение изменится, изменится и путь.

Гэри снова кивнул.

– Верно. Понятие «быстрейшего пути» не имеет смысла, если не известно назначение. А чтобы рассчитать, сколько времени займет тот или иной путь, нужно знать, что именно лежит на этом пути, например, где находится поверхность воды.

Я смотрела на салфетку со схемой.

– И луч света должен знать все это заранее, прежде чем начнет двигаться, верно?

– В общем, да, – ответил Гэри. – Свет не может просто пуститься в путь, а потом скорректировать курс, поскольку в таком случае путь не будет самым быстрым. Свет должен с самого начала сделать все расчеты.

Луч света должен знать, где в конце концов окажется, прежде чем выбрать направление движения, подумала я. Я знала, что это мне напоминает.

Я посмотрела на Гэри.

– Именно это меня и тревожило.

Помню, когда тебе будет четырнадцать, ты выйдешь из спальни с изрисованным граффити ноутбуком в руке, готовя школьный доклад.

– Мам, когда обе стороны могут выиграть, как это называется?

Я подниму взгляд от своего компьютера и статьи, которую буду писать.

– Ты имеешь в виду беспроигрышную ситуацию?

– Есть какое-то специальное название, какое-то математическое слово. Помнишь, когда приезжал папа, он рассказывал о фондовой бирже? Он использовал это слово.

– М-м, звучит знакомо, но не могу вспомнить, что он сказал.

– Мне нужно знать. Хочу использовать эту фразу в докладе по общественным наукам. Я не смогу найти никакой информации, если не буду знать названия.

– Прости, но я тоже не знаю. Почему бы тебе не позвонить отцу?

Судя по выражению твоего лица, на такие жертвы ты не готова. В настоящий момент ваши с отцом отношения будут натянутыми.

– А ты можешь позвонить папе и спросить? Но не говори ему, что это для меня.

– Полагаю, ты сама можешь ему позвонить.

– Господи, мама! – взорвешься ты. – С тех пор как вы с папой расстались, от вас никакой помощи с домашним заданием!

Удивительно, в сколь различных ситуациях ты будешь вспоминать развод.

– Я помогала тебе с домашним заданием.

– Миллион лет назад, мама!

Я не стану обращать на это внимания.

– Я бы помогла тебе, если б могла, но я не помню, как это называется.

Ты в гневе уйдешь в свою комнату.

Я практиковала гептапод B при каждой возможности, с другими лингвистами и сама по себе. Новизна чтения семасиографического языка бросала вызов, которого не было в гептаподе A, и мои успехи будоражили меня. Со временем предложения, которые я писала, стали более стройными, более связными. Я достигла точки, когда результат был лучше, если я не сосредоточивалась на процессе. Вместо того чтобы тщательно составлять предложение, прежде чем написать его, я могла сразу начать рисовать штрихи; мои первые штрихи почти всегда сочетались с элегантным изложением того, что я пыталась сказать. У меня появлялись навыки, как у гептаподов.

Более интересным был тот факт, что гептапод B оказывал влияние на ход моих мыслей. Обычно для меня думать означало говорить внутренним голосом, то есть, по-научному, мои мысли были закодированы фонологически. Чаще всего мой внутренний голос говорил на английском, но это было необязательно. Летом после окончания школы я посещала интенсивные курсы по изучению русского языка. К концу лета я думала и даже видела сны на русском. Но это всегда был устный русский. С другими языками – то же самое: голос, безмолвно говорящий вслух.

Идея мыслить лингвистическим, но не фонологическим образом всегда привлекала меня. Родители одного моего друга были глухими; он вырос, пользуясь американским языком жестов, и говорил, что часто думает на амслене[27] вместо английского. Я гадала, каково это – иметь мысли, закодированные жестами, размышлять при помощи внутренних рук, а не внутреннего голоса. С гептаподом B я испытывала нечто столь же непривычное: мои мысли превращались в графически закодированные. Случались похожие на транс моменты, когда их выражал не внутренний голос; вместо этого перед моим мысленным взором возникали семаграммы, разраставшиеся, словно изморозь на стекле.

Мой язык становился более беглым, и структуры семаграмм теперь возникали полностью сформировавшимися, выражая сложные идеи. Однако мои мыслительные процессы от этого не ускорились. Вместо того чтобы рвануться вперед, мое сознание балансировало на грани симметрии, лежавшей в основе семаграмм. Семаграммы казались чем-то большим, нежели простой язык; это была почти мандала. Я заметила, что впадаю в транс, созерцая взаимозаменяемость исходных посылок и выводов. Не существовало обязательного способа соединения высказываний, «хода мысли»; все части рассуждения были одинаково сильны, все имели одинаковый приоритет.

Представитель Госдепартамента по имени Хосснер инструктировал американских ученых о планах работы с гептаподами. Мы сидели в комнате для видеоконференций и слушали его лекцию. Наш микрофон был выключен, чтобы мы с Гэри могли обмениваться комментариями, не перебивая Хосснера. Я опасалась, что Гэри испортит себе глаза, так часто он их закатывал.

– У них должна быть какая-то цель, раз они проделали такой путь, – звучал из колонок тоненький голос дипломата. – Слава богу, не похоже, чтобы их целью было завоевание. Но если не это, то что? Они разведчики? Антропологи? Миссионеры? Каковы бы ни были их мотивы, им что-то от нас нужно. Возможно, это полезные ископаемые нашей Солнечной системы. Возможно, информация о нас самих. Возможно, право читать людям проповеди. Но что-то точно есть.

– Мое мнение таково: возможно, торговля и не является их мотивом, но это не значит, что мы не можем торговать. Нам просто нужно узнать, почему они здесь и что им от нас требуется. Получив эту информацию, мы сможем начать торговые переговоры.

– Должен подчеркнуть, что нашим отношениям с гептаподами необязательно быть враждебными. Это не та ситуация, когда каждая их победа оборачивается нашим поражением, или наоборот. Если будем вести себя правильно, обе стороны могут оказаться в выигрыше.

– Хочешь сказать, это кооперативная игра? – с насмешливым недоверием спросил Гэри. – Боже ты мой.

– Кооперативная игра.

– Что? – Ты изменишь курс, вернувшись из спальни.

– Когда обе стороны могут выиграть. Я только что вспомнила, это называется кооперативная игра.

– Точно! – скажешь ты, записывая название на ноутбуке. – Спасибо, мама!

– Похоже, я все-таки знала, – замечу я. – Все эти годы с твоим отцом не прошли даром.

– Я знала, что ты знаешь, – скажешь ты. Внезапно порывисто обнимешь меня, и твои волосы будут пахнуть яблоками. – Ты лучшая.

– Луиза?

– М-м? Прости, я отвлеклась. Что ты сказал?

– Я спросил, что ты думаешь о нашем мистере Хосснере?

– Предпочитаю о нем не думать.

– Я тоже пробовал игнорировать правительство, вдруг оно куда-нибудь денется? Не делось.

В подтверждение слов Гэри Хосснер продолжил болтать:

– Ваша непосредственная задача – обдумать то, что вы узнали. Искать любую зацепку, которая может нам пригодиться. Есть ли хоть какие-то указания на то, чего хотят гептаподы? Что они ценят?

– Надо же, а нам это и в голову не пришло, – сказала я. – Немедленно приступим, сэр.

– Самое печальное то, что именно этим нам и придется заняться, – ответил Гэри.

– Вопросы есть? – спросил Хосснер.

Заговорил Бургарт, лингвист зеркала в Форт-Уорте:

– Мы много раз проходили это с гептаподами. Они утверждают, что явились сюда наблюдать и что информация не продается.

– Они хотят, чтобы мы так думали, – ответил Хосснер. – Но посудите сами, как это может быть правдой? Я знаю, что время от времени гептаподы ненадолго перестают общаться с нами. Возможно, это тактический маневр. Если завтра мы перестанем общаться с ними…

– Разбуди меня, если он скажет что-то интересное, – сказал Гэри.

– Я как раз хотела попросить тебя о том же.

В тот день, когда Гэри впервые объяснил мне принцип Ферма, он упомянул, что почти любой физический закон можно переформулировать как вариационный принцип. Но когда люди думают о физических законах, они предпочитают причинные формулировки. Я это понимала: все физические характеристики, которые люди считали интуитивными, вроде кинетической энергии или ускорения, являлись свойствами объекта в конкретный момент времени. И это соответствовало хронологической, причинной интерпретации событий: один момент проистекал из другого, причины и следствия порождали цепную реакцию, которая тянулась из прошлого в будущее.

Напротив, физические характеристики, которые считали интуитивными гептаподы, вроде «действия» и других вещей, определяемых интегралами, имели смысл только в сочетании с периодом времени. И это соответствовало телеологической интерпретации событий: наблюдая за событиями на протяжении периода времени, ты понимал, что существует условие, которое должно быть выполнено, цель, состоящая в минимизировании или максимизировании. И чтобы добиться этой цели, требовалось знать начальное и конечное настояние, требовалось знать следствия, прежде чем запустить причины.

Это я тоже начинала понимать.

– Почему? – снова спросишь ты. Тебе будет три.

– Потому что пора спать, – снова скажу я. Нам удастся вымыть тебя и нарядить в пижаму, но на этом дело застрянет.

– Но я не хочу спать, – заскулишь ты. Ты будешь стоять у полки, вытаскивая видеокассету, – твоя последняя тактика спасения из спальни.

– Не важно, тебе все равно пора в постель.

– Но почему?

– Потому что я твоя мама и так сказала.

Я действительно это скажу? Господи, кто-нибудь, пожалуйста, пристрелите меня.

Я подниму тебя и под мышкой отнесу в постель, ты будешь жалобно хныкать, но меня будут тревожить только собственные переживания. Все детские обещания, что я буду давать здравые ответы, когда стану матерью, что буду относиться к своему ребенку как к разумной, мыслящей личности, окажутся пустышкой: я превращусь в свою мать. Я могу сопротивляться, но ничто не остановит мое скольжение по этому длинному кошмарному склону.

Можно ли действительно знать будущее? Не предполагать, а знать, что произойдет, с абсолютной уверенностью и конкретными деталями? Однажды Гэри сказал мне, что фундаментальные законы физики симметричны относительно времени, что нет физической разницы между прошлым и будущим. С учетом этого кто-то может сказать: «Да, теоретически». Но если выражаться более конкретно, большинство ответит «нет» из-за свободы воли.

Мне нравилось воображать аргументы против в духе фантазии Борхеса: представьте женщину, стоящую перед Книгой времен, хроникой, в которой записано каждое событие, прошлое и будущее. Хотя текст фотографически уменьшен по сравнению с полноразмерным изданием, том все равно огромен. С увеличительным стеклом в руке женщина листает тонкие как паутина страницы, пока не находит историю своей жизни. Находит место, описывающее, как она листает Книгу времен, и следующую колонку, где перечислено, что она будет делать дальше: на основании информации из Книги поставит сотню долларов на скаковую лошадь по имени Бесшабашный и выиграет в двадцать раз больше.

Мысль поступить именно так приходит ей в голову, но, будучи спорщицей по натуре, она решает вообще ни на кого не ставить.

Вот в чем проблема. Книга времен не может ошибаться; этот сценарий основан на предпосылке, что человек получает знание о настоящем будущем, а не одном из возможных. Если бы это был греческий миф, обстоятельства заставили бы женщину подчиниться судьбе, как бы она ни сопротивлялась, однако мифические предсказания славятся своей туманностью. Книга времен же весьма конкретна, а заставить женщину сделать ставку описанным в ней способом невозможно. В результате рождается противоречие: Книга времен по определению права, но что бы в ней ни говорилось, женщина может выбрать другой поступок. Как примирить эти два факта?

Общепринятый ответ – никак. Книга времен не может существовать логически именно по той причине, что ее существование приведет к вышеупомянутому противоречию. Ну хорошо, Книга времен может существовать – при условии, что читатели ее не увидят; она хранится в особой коллекции, и к ней никого не допускают.

Наличие свободы воли означает, что мы не можем знать будущее. А нам известно, что свобода воли существует, потому что мы с ней сталкивались. Воля – неотъемлемая часть сознания.

Или нет? Что, если знание будущего меняет человека? Пробуждает в нем ощущение безотлагательности, обязует поступить именно так, как он и поступит?

В тот день перед уходом я заглянула в кабинет Гэри.

– На сегодня хватит. Ты хотел перекусить?

– Да, только подожди немного, – ответил он. Выключил компьютер, сложил бумаги стопкой. Затем поднял глаза. – Хочешь сегодня поужинать у меня? Я готовлю.

Я с сомнением посмотрела на него.

– Ты умеешь готовить?

– Только одно блюдо, – признался он. – Но хорошее.

– Давай, – согласилась я.

– Отлично. Только придется сначала купить ингредиенты.

– Не стоит беспокоиться…

– По пути есть магазин. Минутное дело.

Мы поехали на разных машинах, я следовала за ним. Чуть не упустила его, когда он внезапно свернул на парковку. Это был магазин деликатесов, небольшой, но изысканный, высокие стеклянные банки с импортными продуктами соседствовали на стальных полках со специальной утварью.

Я сопровождала Гэри, пока тот искал свежий базилик, томаты, чеснок, лингуине.

– По соседству есть рыбный магазин, там можно купить свежих мидий, – сказал он.

– Звучит заманчиво.

Мы миновали секцию кухонных принадлежностей. Мой взгляд блуждал по полкам – перцемолки, чеснокодавилки, щипцы для салата – и остановился на деревянной салатнице.

Когда тебе будет три, ты потянешь полотенце с кухонной стойки и уронишь на себя эту салатницу. Я попытаюсь поймать ее, но промахнусь. Край салатницы оставит порез в верхней части твоего лба, и придется наложить шов. Мы с отцом будем держать тебя на руках, всхлипывающую, перепачканную заправкой для салата цезарь, все долгие часы, что проведем в приемном отделении.

Я протянула руку и взяла салатницу с полки. Движение не было вынужденным. Напротив, оно было таким же необходимым, как попытка поймать салатницу, когда та будет падать на тебя: единственно верный инстинкт.

– Мне бы пригодилась такая салатница.

Гэри посмотрел на нее и с одобрением кивнул:

– Вот видишь, не зря мы сюда зашли.

– Да, не зря.

Мы встали в очередь, чтобы оплатить покупки.

Задумайтесь над фразой: «Кролик готов к еде». Интерпретируйте «кролика» как объект, который едят, и предложение станет объявлением, что скоро будет подан обед. Интерпретируйте «кролика» как объект, который ест, и это будет намек вроде того, что может произнести маленькая девочка, прося мать открыть пакетик кроличьей еды. Два очень разных высказывания, вероятно, взаимоисключающих в пределах одного конкретного дома. Тем не менее каждая интерпретация является верной, и определить смысл предложения может только контекст.

Представьте, как свет касается воды под одним углом и проходит сквозь нее под другим. Объясните это тем, что разница в показателях преломления заставила свет изменить направление, – и увидите мир так, как видят люди. Объясните это тем, что свет минимизировал время, необходимое чтобы достичь цели, – и увидите мир так, как видят гептаподы. Две очень разные интерпретации.

Физическая вселенная была языком с полностью двусмысленной грамматикой. Каждое физическое явление представляло собой реплику, которую можно понять двумя совершенно разными способами, причинным и телеологическим; оба были верны, и ни один нельзя было отбросить, сколько ни обращайся к контексту.

Когда предки людей и гептаподов впервые обрели искру сознания, они видели одинаковый физический мир, но по-разному интерпретировали свои ощущения; сложившиеся мировоззрения стали результатом этого различия. У людей развилось последовательное восприятие, у гептаподов – одновременное. Мы переживали события по очереди и понимали их взаимосвязь как причины и следствия. Они переживали все события одновременно и понимали лежащую в их основе цель. Цель минимизирования или максимизирования.

Мне вновь и вновь снится сон о твоей смерти. В нем я карабкаюсь на скалы – я, можешь себе представить? – а ты, трехлетняя, сидишь в подобии рюкзака за моей спиной. Мы всего в нескольких футах под уступом, на котором сможем отдохнуть, но ты не хочешь ждать, пока я заберусь на него. Ты начинаешь выбираться из рюкзака. Я приказываю тебе прекратить, но, конечно, ты меня не слушаешь. Я чувствую, как твой вес смещается с одной стороны рюкзака на другую, когда ты вылезаешь; затем чувствую твою левую ногу на плече, затем правую. Я кричу на тебя, но не могу высвободить руку, чтобы тебя схватить. Я вижу волнистый рисунок на подошвах твоих кроссовок, когда ты карабкаешься вверх, а потом вижу, как под ними смещается камень. Ты скользишь прямо мимо меня, а я не могу пошевелиться. Опускаю глаза и вижу, как ты исчезаешь далеко внизу.

Потом внезапно я оказываюсь в морге. Санитар откидывает простыню с твоего лица, и я вижу, что тебе двадцать пять.

– Ты в порядке?

Я сидела в постели; Гэри проснулся от моих движений.

– Да. Просто испугалась. Секунду не могла понять, где нахожусь.

– В следующий раз можем остаться у тебя, – сонно предложил он.

Я поцеловала его.

– Не волнуйся, здесь хорошо.

Мы свернулись клубком, моя спина у его груди, и снова заснули.

Когда тебе будет три, и мы будем взбираться по крутой винтовой лестнице, я буду особенно крепко держать тебя за руку. Ты выдернешь руку.

– Я могу сама, – скажешь ты и отодвинешься от меня, чтобы это доказать, а я вспомню тот сон.

В твоем детстве эта сцена повторится бессчетное число раз. Я почти верю, что благодаря твоей противоречивой натуре именно мои попытки защитить тебя приведут к тому, что ты полюбишь скалолазание: сначала «джунгли» на детской площадке, потом деревья в зеленой полосе вокруг нашего района, скалодромы в альпинистском клубе и, наконец, скалы в национальных парках.

Я закончила последнюю основу в предложении, положила мел и села за стол. Откинулась назад и оглядела написанное мной огромное предложение на гептаподе B, которое покрывало всю доску в моем кабинете. Оно включало несколько сложных клауз, и мне неплохо удалось их объединить.

Глядя на такие предложения, я понимала, почему гептаподы разработали семасиографическую систему письменности вроде гептапода B; она лучше подходила биологическому виду с одновременным восприятием. Для них речь была узким местом, поскольку требовала последовательного выстраивания слов. На письме же все отметки на странице были видны одновременно. Зачем надевать на письменность глоттографическую смирительную рубашку, требуя, чтобы она была такой же последовательной, как речь? Гептаподам бы это и в голову не пришло. Семасиографическое письмо естественным образом использовало преимущество двухмерности страницы; вместо того чтобы скупо выдавать морфемы по одной, оно сразу предлагало целый лист, заполненный ими.

И теперь, когда гептапод B познакомил меня с одновременным восприятием, я поняла логическое обоснование грамматики гептапода A: то, что моему последовательному сознанию казалось избыточно сложным, теперь выглядело попыткой придать гибкость ограниченной последовательной речи. В результате мне стало проще пользоваться гептаподом A, хотя он все равно был слабой заменой гептаподу B.

В дверь постучали, и Гэри просунул голову в кабинет.

– Полковник Вебер будет здесь с минуты на минуту.

Я поморщилась.

– Точно.

Вебер собирался участвовать в беседе с Трескуном и Фыркуном; мне предстояло исполнить роль переводчика, работа, которой я не училась и которую не любила.

Гэри зашел в кабинет и закрыл дверь. Вытащил меня из кресла и поцеловал.

– Пытаешься взбодрить меня перед его приходом? – улыбнулась я.

– Нет, пытаюсь взбодриться сам.

– Признайся, ведь тебя совершенно не интересовали разговоры с гептаподами. Ты взялся за этот проект, чтобы затащить меня в постель.

– Да ты меня насквозь видишь.

Я посмотрела ему в глаза и ответила:

– Даже не сомневайся.

Помню, тебе будет месяц, и я с трудом вылезу из постели, чтобы накормить тебя в два часа утра. В твоей детской будет стоять «младенческий запах» крема от опрелостей и тальковой присыпки, со слабыми аммиачными нотками, исходящими от ведра для подгузников в углу. Я склонюсь над твоей колыбелькой, подниму твое вопящее тельце и сяду в кресло-качалку.

Английское слово «infant», младенец, происходит от латинского «неспособный говорить», но одну вещь ты будешь говорить прекрасно. «Мне плохо», – будешь говорить ты, без устали и без раздумий. Признаюсь, меня восхищает твоя самоотдача: когда ты плачешь, ты превращаешься в воплощение негодования, и каждая жилка в твоем теле участвует в выражении этой эмоции. Забавно: когда ты спокойна, ты словно светишься изнутри, и если бы кто-нибудь нарисовал твой портрет в этот момент, я бы попросила добавить нимб. Но когда ты несчастна, ты превращаешься в клаксон для распространения звука и твоим портретом могла бы стать пожарная сирена.

На этой стадии жизни у тебя не будет ни прошлого, ни будущего; пока я не дам тебе грудь, ты не вспомнишь удовлетворения в прошлом и не будешь предвкушать облегчения в будущем. Как только ты начнешь есть, мир опрокинется и станет правильным. СЕЙЧАС – единственный момент, который ты будешь воспринимать; ты будешь жить в настоящем. Это состояние во многом достойно зависти.

Гептаподов нельзя назвать ни свободными, ни связанными в нашем понимании; они не действуют в соответствии со своей волей, но и не являются беспомощными автоматами. Способ восприятия гептаподов отличает не то, что их поступки совпадают с историческими событиями, а то, что их мотивы также совпадают с историческим замыслом. Они действуют, чтобы создавать будущее, осуществлять хронологию.

Свобода – не иллюзия; она совершенно реальна в контексте последовательного восприятия. В контексте одновременного восприятия свобода лишена смысла, но лишено его и принуждение; это всего лишь другой контекст, не менее и не более правомерный, чем первый. Как в знаменитой оптической иллюзии, изображении элегантной молодой женщины, чье лицо повернуто от зрителя, или старой карги с бородавкой на носу и уткнувшимся в грудь подбородком. Не существует «правильной» интерпретации, обе одинаково достоверны. Но нельзя увидеть обеих одновременно.

Сходным образом знание будущего было несовместимо со свободой воли. То, что позволяло мне проявлять свободу воли, также не давало мне знать будущее. И наоборот, теперь, зная будущее, я никогда не поступлю вопреки этому будущему, в том числе не расскажу никому о том, что мне известно: знающие будущее не говорят о нем. Читавшие Книгу времен никогда в этом не признаются.

Я включила видеомагнитофон и вставила кассету с разговором у зеркала в Форт-Уорте. Дипломатическое лицо вело беседу с гептаподами, а Бургарт выступал в качестве переводчика.

Дипломат описывал моральные верования людей, пытаясь заложить основы для концепции альтруизма. Я знала, что гептаподам известен результат разговора, однако они все равно с энтузиазмом в нем участвовали.

Если бы я могла описать это женщине, которая еще ничего не знает, она могла бы спросить: раз гептаподам уже известно все, что они когда-либо скажут или услышат, к чему вообще пользоваться языком? Логичный вопрос. Но язык предназначался не только для общения – он также был разновидностью действия. Согласно теории речевого акта, утверждения вроде «Вы под арестом», «Нарекаю это судно» и «Обещаю» являлись перформативными: говоривший мог выполнить действие, лишь произнеся слова. Для таких действий знание того, что будет сказано, ничего не меняло. Каждый на свадьбе ждал слов: «Объявляю вас мужем и женой», – но пока священник не произносил их, церемония не считалась совершенной. В перформативном языке произнесение было равносильно действию.

Для гептаподов весь язык был перформативным. Вместо того чтобы использовать его для уведомления, они использовали его для осуществления. Разумеется, гептаподы заранее знали, что будет сказано в любом разговоре, но чтобы их знание стало истинным, этот разговор требовалось провести.

– Сначала Златовласка попробовала кашу папы-медведя, но в ней было полно брюссельской капусты, которую она терпеть не могла.

Ты засмеешься.

– Нет, не так!

Мы будем сидеть рядышком на диване, держа на коленях дорогущую тонкую книжку в твердой обложке. Я продолжу читать:

– Потом Златовласка попробовала кашу мамы-медведя, но в ней было полно шпината, который она тоже терпеть не могла.

Ты положишь ладошку на страницу книги, чтобы прервать меня.

– Читай правильно!

– Я читаю только то, что здесь написано, – невинно отвечу я.

– Нет, неправда. В сказке совсем не так.

– Если ты уже все знаешь, зачем я тебе читаю?

– Потому что я хочу послушать!

Кондиционер в кабинете Вебера почти компенсировал необходимость с ним общаться.

– Они желают провести обмен, – объяснила я, – но это не торговля. Мы просто дадим им кое-что, а они дадут нам кое-что в ответ. Ни одна из сторон не скажет другой заранее, что собирается дать.

На лбу полковника Вебера появились слабые морщины.

– Хотите сказать, они желают обменяться подарками?

Я знала, что нужно ответить.

– Мы не должны считать это «подарками». Мы не знаем, вызывает ли этот обмен такие же ассоциации у гептаподов, как подарки – у нас.

– Мы можем… – Он запнулся в поисках верной формулировки. – …Можем намекнуть, какой подарок хотим?

– Сами они этого делать не будут. Я спросила, можем ли мы высказать просьбу, и они ответили, что да, но это не заставит их сказать, что они нам дадут.

Внезапно я вспомнила, что однокоренным словом с «перформативным» было «перформанс», которым можно описать ощущение от разговора, когда заранее знаешь, что будет сказано: это было похоже на представление.

– Но это повысит вероятность того, что они дадут нам то, о чем мы попросили? – поинтересовался полковник Вебер. Он в глаза не видел сценарий, однако его ответы в точности совпадали с нужными репликами.

– Понятия не имею, – сказала я. – Сомневаюсь, с учетом того, что это не их традиция.

– Если мы вручим подарок первыми, повлияет ли ценность нашего подарка на их подарок?

Он импровизировал, в то время как я долго готовилась к этому неповторимому шоу.

– Нет, – сказала я. – Насколько мы понимаем, ценность предметов обмена не имеет значения.

– Если бы только мои родственники считали так же, – криво усмехнулся Гэри.

Я смотрела, как полковник Вебер поворачивается к нему.

– Вы обнаружили что-то новое в ходе обсуждения физики? – спросил он, точно угадав момент.

– Если вы имеете в виду новую для человечества информацию, то нет, – ответил Гэри. – Гептаподы придерживаются установившегося порядка. Если мы показываем им что-то, они показывают нам свою формулировку, но не предлагают что-то свое и не отвечают на наши вопросы о том, что им известно.

Высказывание, бывшее спонтанным и непринужденным в контексте человеческой беседы, превратилось в ритуальный ответ в свете гептапода B.

Вебер нахмурился.

– Ну хорошо, посмотрим, что на это скажет Госдепартамент. Возможно, нам удастся организовать некую церемонию обмена дарами.

Подобно физическим событиям с их причинной и телеологической интерпретациями, каждое лингвистическое событие тоже имеет две интерпретации: передача информации и выполнение плана.

– Думаю, это хорошая идея, полковник, – сказала я.

Двусмысленность, которой почти никто не заметил. Семейная шутка. Не просите объяснять.

Я делаю успехи в гептаподе B, но знаю, что в действительности воспринимаю реальность не как гептапод. Мое сознание предназначено для человеческих, последовательных языков, и никакое погружение в инопланетный язык не сможет полностью изменить его. Я вижу мир как гибрид человека и гептапода.

Прежде чем я научилась думать на гептаподе B, мои воспоминания копились подобно столбику сигаретного пепла, отходы бесконечно слабого огонька моего сознания, отмечавшего последовательное настоящее. Когда я выучила гептапод B, новые воспоминания начали укладываться, словно огромные блоки, каждый из которых по продолжительности соответствовал годам, и хотя эти блоки ложились не по порядку и не последовательно, вскоре они составили пять десятилетий. На протяжении этого периода я буду знать гептапод B достаточно хорошо, чтобы думать на нем, начиная с бесед с Трескуном и Фыркуном и заканчивая моей смертью.

Обычно гептапод B влияет только на мою память: мое сознание плетется так же, как и прежде, мерцающий огонек едва теплится, и различие лишь в том, что пепельный столбик воспоминаний тянется как назад, так и вперед: настоящего горения не происходит. Но иногда гептапод B захватывает меня целиком, и я одновременно переживаю прошлое и будущее; мое сознание становится полувековым углем, тлеющим вне времени. В моменты таких озарений я воспринимаю эти полвека как одновременность. Этот период охватывает остаток моей жизни – и всю твою.

Я написала семаграммы для «процесс создать-конечную-точку включая-нас», имея в виду: «давайте приступим». Фыркун ответил утвердительно, и демонстрация началась. На втором экране, который установили гептаподы, появилась серия изображений, состоявших из уравнений и семаграмм; один из наших видеоэкранов тоже начал показывать изображения.

Это был второй «обмен подарками», на котором я присутствовала, всего восьмой по счету, и я знала, что он станет последним. В палатке у зеркала было полно людей; здесь присутствовал Бургарт из Форт-Уорта, а также Гэри и физик-ядерщик, различные биологи, антропологи, старшие военные чины и дипломаты. К счастью, воздух в палатке охлаждал кондиционер. Позже мы изучим записи изображений гептаподов, чтобы узнать, каков был их «подарок». Наш представлял собой наскальные рисунки из пещеры Ласко.

Мы все столпились возле второго экрана гептаподов, пытаясь уловить суть мелькавших изображений.

– Предварительные заключения? – спросил полковник Вебер.

– Это не возврат, – ответил Бургарт.

В ходе прошлого обмена гептаподы дали нам информацию о нас самих, которой мы снабдили их прежде. Госдепартамент пришел в ярость, но у нас не было причин считать это оскорблением: возможно, это лишь означало, что ценность данных действительно не играла роли в обменах. Нельзя было исключать, что гептаподы еще снабдят нас космическим двигателем, или холодным ядерным синтезом, или каким-то иным желанным чудом.

– Похоже на неорганическую химию, – сказал физик-ядерщик, показывая уравнение, прежде чем его сменила другая картинка.

Гэри кивнул.

– Возможно, это материаловедение, – согласился он.

– Быть может, мы наконец к чему-то пришли, – сказал полковник Вебер.

– Хочу еще картинки со зверюшками, – прошептала я тихо, чтобы услышал только Гэри, и по-детски надулась. Он улыбнулся и ткнул меня. Я действительно хотела, чтобы гептаподы прочитали очередную лекцию по ксенобиологии, как на двух прошлых обменах; судя по этим лекциям, люди были ближе к гептаподам, чем все другие виды, с которыми те сталкивались. Или еще одну лекцию по истории гептаподов: она пестрела видимыми нелогичными заключениями, но все равно была интересной. Я не хотела, чтобы гептаподы делились с нами новой технологией, потому что не желала видеть, что с ней могут сотворить наши правительства.

Во время обмена информацией я следила за Фыркуном, высматривая признаки нехарактерного поведения. Как обычно, он почти не двигался; я не видела никаких указаний на то, что вскоре случится.

Минуту спустя экран гептаподов погас, а еще через минуту наш тоже отключился. Гэри и большинство других ученых столпились вокруг крошечного видеоэкрана, на котором воспроизводилась презентация гептаподов. Я слышала, как они обсуждают необходимость вызвать специалиста по физике твердого тела.

Полковник Вебер повернулся.

– Вы двое, – сказал он, показав сначала на меня, затем на Бургарта, – договоритесь о времени и месте следующего обмена.

Потом проследовал за остальными к экрану.

– Сейчас, – откликнулась я. Спросила Бургарта: – Кто возьмет на себя честь, ты или я?

Я знала, что Бургарт так же хорошо выучил гептапод B, как и я.

– Это твое зеркало, – ответил он. – Действуй.

Я снова уселась за переговорный компьютер.

– Готова спорить, в аспирантуре тебе и в голову не приходило, что ты будешь работать армейским переводчиком.

– Это точно, – сказал он. – До сих пор не могу в это поверить.

Каждая наша фраза казалась отрепетированным разговором шпионов, которые встретились в людном месте, но держат прикрытие.

Я написала семаграммы для «место обмен-передача разговор включая-нас» с вопросительной модуляцией.

Фыркун написал ответ. Теперь мне пришла пора нахмуриться, а Бургарту – спросить:

– Что он имеет в виду?

Бургарт ни на мгновение не вышел из роли.

Я написала запрос на уточнение; ответ Фыркуна был прежним. Потом он выплыл из комнаты.

Этот акт нашей пьесы подошел к концу.

Полковник Вебер приблизился к нам.

– Что происходит? Куда он делся?

– Он сказал, что гептаподы уходят, – ответила я. – Не только он – все они.

– Позовите его назад. Спросите, что это значит.

– Э-э, не думаю, чтобы у Фыркуна был пейджер, – сказала я.

Изображение комнаты в зеркале исчезло столь внезапно, что мои глаза лишь секунду спустя поняли, что видят другую сторону палатки. Зеркало стало совершенно прозрачным. Беседа у экрана с записями стихла.

– Что за чертовщина тут творится?

Гэри обошел зеркало, дотронулся рукой до задней поверхности: я видела бледные овалы в местах, где кончики его пальцев соприкасались с ней.

– Полагаю, – сказал он, – мы только что стали свидетелями трансмутации на расстоянии.

Я услышала тяжелые шаги по сухой траве. В палатку ворвался запыхавшийся солдат с огромной рацией в руке.

– Полковник, сообщение из…

Вебер выхватил у него рацию.

Помню, каково будет наблюдать за тобой, когда тебе будет всего один день. Твой отец ненадолго отлучится в больничный кафетерий, ты будешь лежать в своей колыбельке, а я склонюсь над тобой.

После родов пройдет совсем мало времени, и я все еще буду чувствовать себя выжатой как лимон. Ты будешь казаться слишком маленькой, учитывая, какой огромной я ощущала себя во время беременности; клянусь, во мне хватило бы места для кого-то намного крупнее и крепче тебя. Твои ручки и ножки будут длинными и тонкими, еще лишенными пухлости. Твое личико будет красным и сморщенным, отекшие веки будут крепко сжаты – фаза гнома, предшествующая фазе ангелочка.

Я проведу пальцем по твоему животу, дивясь невероятной мягкости твоей кожи, гадая, поцарапает ли ее шелк, словно мешковина. Потом ты начнешь извиваться, изгибая тельце и по очереди толкая ножками, и я узнаю движение, которое множество раз ощущала, пока ты находилась внутри меня. Так вот на что это похоже.

Я воспряну духом при виде этого свидетельства уникальной связи между матерью и ребенком, этого доказательства, что я носила именно тебя. Я никогда прежде тебя не видела, но смогла бы узнать в море младенцев. Не эта. Нет, не она. Погодите, вон та.

Да, это она. Она моя.

Тот «обмен дарами» был нашей последней встречей с гептаподами. Внезапно по всему миру их зеркала стали прозрачными, а их корабли покинули орбиту. Последующий анализ зеркал установил, что они представляют собой пластины из кварцевого стекла, совершенно инертные. Информация последнего обмена описывала новый класс сверхпроводящих материалов, но, как позже выяснилось, повторяла результаты исследования, недавно проведенного в Японии; ничего нового для человечества.

Мы так и не узнали, почему гептаподы ушли, так же как и не узнали, почему они явились или почему сделали то, что сделали. Мое новое понимание не давало доступа к этой информации; предположительно, поведение гептаподов было объяснимо с последовательной точки зрения, но мы не нашли этого объяснения.

Я бы хотела смотреть на мир, как гептаподы, хотела бы чувствовать, как они. Тогда, возможно, мне бы удалось полностью погрузиться в неизбежность событий, а не бродить до конца жизни по линии их прибоя. Но этому не бывать. Я продолжу заниматься языками гептаподов, как и другие лингвисты из зеркальных команд, но никто из нас не продвинется дальше, чем мы успели продвинуться, когда гептаподы были здесь.

Работа с гептаподами изменила мою жизнь. Я встретила твоего отца и выучила гептапод B, и эти события позволили мне знать тебя сейчас, в залитом лунным светом внутреннем дворе. В конце концов, много лет спустя я останусь без твоего отца и без тебя. От этого момента у меня сохранится только язык гептаподов. Поэтому я слушаю внимательно и не упускаю ни одной детали.

С самого начала я знала свою цель и выбирала путь соответственно. Но к чему я направляюсь – к экстремуму радости или боли? Чего достигну – минимума или максимума?

Эти вопросы крутятся в моей голове, когда твой отец спрашивает:

– Хочешь завести ребенка?

И я улыбаюсь, и отвечаю: «Да», – и высвобождаюсь из его объятий, и, держась за руки, мы входим в дом, чтобы заняться любовью, чтобы сделать тебя.

 

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Share on Google+
Google+
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print