Глаза голубой собаки. Габриэль Гарсия Маркес

Она прис­таль­но смот­ре­ла на ме­ня, а я все не мог по­нять, где преж­де я ви­дел эту де­вуш­ку. Ее влаж­ный тре­вож­ный взгляд заб­лестел в не­ров­ном све­те ке­роси­новой лам­пы, и я вспом­нил — мне каж­дую ночь снит­ся эта ком­на­та и лам­па, и каж­дую ночь я встре­чаю здесь де­вуш­ку с тре­вож­ны­ми гла­зами. Да-да, имен­но ее я ви­жу каж­дый раз, пе­рес­ту­пая зыб­кую грань сно­виде­ний, грань яви и сна. Я отыс­кал си­гаре­ты и за­курил, от­ки­нув­шись на спин­ку сту­ла и ба­лан­си­руя на его зад­них нож­ках, — тер­пкий кис­ло­ватый дым зас­тру­ил­ся коль­ца­ми. Мы мол­ча­ли. Я — по­качи­ва­ясь на сту­ле, она — грея тон­кие бе­лые паль­цы над стек­лянным кол­па­ком лам­пы. Те­ни дро­жали на ее ве­ках. Мне по­каза­лось, я дол­жен что-то ска­зать, и я про­из­нес на­угад: «Гла­за го­лубой со­баки», — и она отоз­ва­лась пе­чаль­но: «Да. Те­перь мы ни­ког­да это­го не за­будем». Она выш­ла из све­тяще­гося кру­га лам­пы и пов­то­рила: «Гла­за го­лубой со­баки. Я на­писа­ла это пов­сю­ду».

Она по­вер­ну­лась и отош­ла к ту­алет­но­му сто­лику. В круг­лой лу­не зер­ка­ла по­яви­лось ее ли­цо — от­ра­жение ли­ца, его оп­ти­чес­кий об­раз, двой­ник, го­товый рас­тво­рить­ся в тре­пет­ном све­те лам­пы. Грус­тные гла­за цве­та ос­тывшей зо­лы пе­чаль­но пос­мотре­ли на ме­ня и опус­ти­лись, она от­кры­ла пер­ла­мут­ро­вую пуд­ре­ницу и кос­ну­лась пу­хов­кой но­са и лба. «Я так бо­юсь, — ска­зала она, — что эта ком­на­та прис­нится ко­му-ни­будь еще, и он все здесь пе­репу­та­ет.» Она щел­кну­ла за­моч­ком пуд­ре­ницы, под­ня­лась и вер­ну­лась к лам­пе. «Те­бе не бы­ва­ет хо­лод­но?» — спро­сила она. «Иног­да бы­ва­ет…» — от­ве­тил я. Она рас­кры­ла озяб­шие ру­ки над лам­пой, и тень от паль­цев лег­ла на ее ли­цо. «Я, на­вер­но, прос­ту­жусь, — по­жало­валась она. — Ты жи­вешь в ле­дяном го­роде».

Ке­роси­новый ого­нек де­лал ее ко­жу мед­но-крас­ной и глян­це­вой. «У те­бя брон­зо­вая ко­жа, — ска­зал я. — Иног­да мне ка­жет­ся, что в нас­то­ящей жиз­ни ты дол­жна быть брон­зо­вой ста­ту­эт­кой в уг­лу ка­кого-ни­будь му­зея». «Нет, — ска­зала она. — Но по­рой мне и са­мой ка­жет­ся, что я ме­тал­ли­чес­кая — ког­да я сплю на ле­вом бо­ку и сер­дце гул­ко бь­ет­ся у ме­ня в гру­ди». — «Мне всег­да хо­телось ус­лы­шать, как бь­ет­ся твое сер­дце». — «Ес­ли мы встре­тим­ся на­яву, ты смо­жешь при­ложить ухо к мо­ей гру­ди и ус­лы­шишь». — «Ес­ли мы встре­тим­ся на­яву…» Она по­ложи­ла ру­ки на стек­лянный кол­пак и про­мол­ви­ла: «Гла­за го­лубой со­баки. Я всю­ду пов­то­ряю эти сло­ва».

Гла­за го­лубой со­баки. С по­мощью этой фра­зы она ис­ка­ла ме­ня в ре­аль­ной жиз­ни, сло­ва эти бы­ли па­ролем, по ко­торо­му мы дол­жны бы­ли уз­нать друг дру­га на­яву. Она хо­дила по ули­цам и пов­то­ряла как бы нев­зна­чай: «Гла­за го­лубой со­баки». И в рес­то­ранах, сде­лав за­каз, она шеп­та­ла мо­лодым офи­ци­ан­там: «Гла­за го­лубой со­баки». И на за­потев­ших стек­лах, на ок­нах оте­лей и вок­за­лов вы­води­ла она паль­цем: «Гла­за го­лубой со­баки». Лю­ди вок­руг лишь не­до­умен­но по­жима­ли пле­чами, а офи­ци­ан­ты кла­нялись с веж­ли­вым рав­но­души­ем. Как-то в ап­те­ке ей по­чудил­ся за­пах, зна­комый по снам, и она ска­зала ап­те­карю: «Есть юно­ша, ко­торо­го я ви­жу во сне. Он всег­да пов­то­ря­ет: „Гла­за го­лубой со­баки“. Мо­жет быть вы зна­ете его?» Ап­те­карь в от­вет рас­сме­ял­ся неп­ри­яз­ненно и ото­шел к дру­гому кон­цу при­лав­ка. А она смот­ре­ла на но­вый ка­фель­ный пол ап­те­ки, и зна­комый за­пах все му­чил и му­чил ее. Не вы­дер­жав, она опус­ти­лась на ко­лени и губ­ной по­мадой на­писа­ла на бе­лых плит­ках: «Гла­за го­лубой со­баки». Ап­те­карь бро­сил­ся к ней: «Сень­ори­та, вы ис­порти­ли мне пол. Возь­ми­те тряп­ку и сот­ри­те не­мед­ленно!» И весь ве­чер она пол­за­ла на ко­ленях, сти­рая бук­вы и пов­то­ряя сквозь сле­зы: «Гла­за го­лубой со­баки. Гла­за го­лубой со­баки». А в две­рях го­гота­ли зе­ваки, соб­равши­еся пос­мотреть на су­мас­шедшую.

Она умол­кла, а я все си­дел, по­качи­ва­ясь на сту­ле. «Каж­дое ут­ро, — ска­зал я, — я пы­та­юсь вспом­нить фра­зу, по ко­торой дол­жен най­ти те­бя. Во сне мне ка­жет­ся, что я хо­рошо за­учил ее, но прос­нувшись, я не мо­гу вспом­нить ни сло­ва». — «Но ты же сам при­думал их!» — «Да. Они приш­ли мне в го­лову по­тому, что у те­бя пе­пель­ные гла­за. Но днем я не мо­гу вспом­нить да­же тво­его ли­ца». Она стис­ну­ла в от­ча­янии паль­цы: «Ах, ес­ли бы нам знать по край­ней ме­ре наз­ва­ние мо­его го­рода!»

Горь­кие склад­ки лег­ли в угол­ках ее губ. «Я хо­чу до те­бя дот­ро­нуть­ся», — ска­зал я. Она вски­нула гла­за, я языч­ки пла­мени зап­ля­сали в ее зрач­ках. «Ты ни­ког­да не го­ворил это­го», — за­мети­ла она. «А те­перь го­ворю». Она опус­ти­ла гла­за и поп­ро­сила си­гаре­ту. «По­чему же, — пов­то­рила она, — мне ни­как не вспом­нить наз­ва­ние сво­его го­рода?» — «А мне — на­ши за­вет­ные сло­ва», — ска­зал я. Она грус­тно улыб­ну­лась: «Эта ком­на­та снит­ся мне так же, как и те­бе». Я под­нялся и нап­ра­вил­ся к лам­пе, а она в ис­пу­ге от­сту­пила на­зад, опа­са­ясь, что я слу­чай­но зас­туплю за не­види­мую чер­ту, про­лега­ющую меж­ду на­ми. Взяв про­тяну­тую си­гаре­ту, она скло­нилась к огонь­ку лам­пы. «А ведь в ка­ком-то го­роде ми­ра все сте­ны ис­пи­саны сло­вами „гла­за го­лубой со­баки“, — ска­зал я. — Ес­ли я вспом­ню эти сло­ва, я от­прав­люсь ут­ром ис­кать те­бя по все­му све­ту». Ее ли­цо ос­ве­тилось крас­но­ватым огонь­ком си­гаре­ты, она глу­боко за­тяну­лась и, пок­ру­чивая си­гаре­ту в тон­ких паль­цах ска­зала: «Сла­ва бо­гу. Я, ка­жет­ся, на­чинаю сог­ре­вать­ся», — и про­гово­рила на­рас­пев, буд­то пов­то­ряя за пи­шущим пе­ром: «Я… на­чинаю… — она зад­ви­гала паль­ца­ми, буд­то сво­рачи­вая в тру­боч­ку не­види­мый лис­ток бу­маги по ме­ре то­го, как я про­читы­вал на­писан­ные на нем сло­ва, — сог­ре­вать­ся…» — бу­маж­ка кон­чи­лась и упа­ла на пол — смор­щенная, кро­хот­ная, прев­ра­тив­ша­яся в пыль зо­лы. «Это хо­рошо, — ска­зал я. — Мне всег­да страш­но, ког­да ты мер­знешь». Так мы и встре­ча­ем­ся с ней, вот уже нес­коль­ко лет. По­рою в тот мо­мент, ког­да мы на­ходим друг дру­га в ла­бирин­те снов, кто-то там, сна­ружи, ро­ня­ет на пол ло­жеч­ку, и мы про­сыпа­ем­ся. Ма­ло-по­малу мы сми­рились с пе­чаль­ной ис­ти­ной — на­ша друж­ба на­ходит­ся в за­виси­мос­ти от очень про­за­ичес­ких ве­щей. Ка­кая-ни­будь ло­жеч­ка на рас­све­те мо­жет по­ложить ко­нец на­шей ко­рот­кой встре­че.

Она сто­ит за лам­пой и смот­рит на ме­ня. Смот­рит так же, как в пер­вую ночь, ког­да я очу­тил­ся сре­ди сна в стран­ной ком­на­те с лам­пой и зер­ка­лом и уви­дел пе­ред со­бой де­вуш­ку с пе­пель­ны­ми гла­зами. Я спро­сил: «Кто вы?» А она ска­зала: «Не пом­ню…» — «Но мы, ка­жет­ся, уже встре­чались?» — «Мо­жет быть. Вы мог­ли снить­ся мне, в этой са­мой ком­на­те». — «Точ­но! — ска­зал я. — Я ви­дел вас во сне». — «Как за­бав­но, — улыб­ну­лась она. — Зна­чит, мы с ва­ми встре­ча­ем­ся в сно­виде­ни­ях?»

Она за­тяну­лась, сос­ре­дото­чен­но гля­дя на ого­нек си­гаре­ты. И мне опять по­каза­лось, что она — из ме­ди, но не хо­лод­ной и твер­дой, а из теп­лой и по­дат­ли­вой. «Я хо­чу дот­ро­нуть­ся до те­бя», — пов­то­рил я. «Ты все по­губишь, — ис­пу­галась она. — При­кос­но­вение раз­бу­дит нас, и мы боль­ше не встре­тим­ся». — «Вряд ли, — ска­зал я. — Нуж­но толь­ко по­ложить го­лову на по­душ­ку, и мы уви­дим­ся вновь». Я про­тянул ру­ку, но она не по­шеве­лилась. «Ты все по­губишь… — про­шеп­та­ла она. — Ес­ли пе­рес­ту­пить чер­ту и зай­ти за лам­пу, мы прос­немся заб­ро­шен­ные в раз­ные час­ти све­та». — «И все же», — нас­та­ивал я. Но она лишь опус­ти­ла рес­ни­цы: «Эти встре­чи — наш пос­ледний шанс. Ты же не пом­нишь ни­чего на­ут­ро». И я от­сту­пил. А она по­ложи­ла ру­ки на лам­пу и по­жало­валась: «Я ни­ког­да не мо­гу зас­нуть пос­ле на­ших встреч. Я про­сыпа­юсь сре­ди но­чи и боль­ше не мо­гу сом­кнуть глаз — по­душ­ка жжет ли­цо, и я все твер­жу: «Гла­за го­лубой со­баки. Гла­за го­лубой со­баки».

«Ско­ро рас­свет, — за­метил я. — Пос­ледний раз я про­сыпал­ся в два ча­са, и с тех пор прош­ло мно­го вре­мени». Я по­дошел к две­ри и взял­ся за руч­ку. «Ос­то­рож­нее, — пре­дуп­ре­дила она. — За дверью жи­вут тя­желые сны». — «От­ку­да ты зна­ешь?» — «Сов­сем не­дав­но я вы­ходи­ла ту­да и с тру­дом вер­ну­лась на­зад. А прос­нувшись, за­мети­ла, что ле­жу на сер­дце». — Но я все же при­от­крыл дверь. Створ­ка по­далась, и лег­кий ве­терок при­нес сна­ружи за­пах пло­дород­ной зем­ли и воз­де­лан­ной паш­ни. Я по­вер­нул к ней го­лову и ска­зал: «Тут нет ко­ридо­ра. Я чувс­твую за­пах по­ля». — «Там, за дверью, — ска­зала она, — спит жен­щи­на, ко­торая ви­дит по­ле во сне. Она всег­да меч­та­ла жить в де­рев­не, но так ни­ког­да и не выб­ра­лась из го­рода». За дверью све­тало, и лю­ди пов­сю­ду уже на­чали про­сыпать­ся. «Ме­ня, на­вер­ное, ждут к зав­тра­ку», — ска­зал я.

Ве­тер с по­ля стал сла­бее, а по­том стих. Вмес­то не­го пос­лы­шалось ров­ное ды­хание спя­щего, ко­торый толь­ко что пе­ревер­нулся в пос­те­ли на дру­гой бок. Стих ве­терок, а с ним умер­ли и за­пахи.

«Зав­тра мы неп­ре­мен­но уз­на­ем друг дру­га, — ска­зал я. — Я бу­ду ис­кать жен­щи­ну, ко­торая пи­шет на сте­нах: «Гла­за го­лубой со­баки». Она улыб­ну­лась грус­тно и по­ложи­ла ру­ки на ос­ты­ва­ющий кол­пак лам­пы: «Ты ни­чего не пом­нишь днем». Ее пе­чаль­ный си­лу­эт уже на­чал та­ять в пре­дут­реннем све­те. «Ты уди­витель­ный че­ловек, — ска­зала она. — Ты ни­ког­да не пом­нишь сво­их снов».

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print