Газетчик. Генрих Бёлль

Прав­да пре­выше все­го: иног­да я про­гули­вал шко­лу; из­ви­нить­ся за опоз­да­ние бы­ло для ме­ня не­выно­симо уни­зитель­но, и я пред­по­читал жер­тво­вать шестью ча­сами за­нятий, не­жели уни­зить­ся из-за че­тырех ми­нут опоз­да­ния. Слу­чалось, что за­поз­давшие учи­теля ло­вили ме­ня на уг­лу Гей­нрихш­трас­се и Пер­лен­гра­бе-на, но ча­ще все­го мне уда­валось бла­гопо­луч­но улиз­нуть; я пе­ресе­кал Пер­лен­гра­бен и скры­вал­ся в Шпи-цен­гассе, за во­рота­ми фаб­ри­ки мо­роже­ного. Там гру­зили в свет­ло-зе­леные кон­ные фур­го­ны бри­кеты ль­да. По спи­раль­но­му же­лез­но­му же­лобу бри­кеты со скре­жетом и хрус­том сколь­зи­ли вниз. Воз­ни­цы в ко­жаных фар­ту­ках под­хва­тыва­ли их крючь­ями и ря­дами ук­ла­дыва­ли в фур­гон. На уг­ло­вом до­ме еще с на­поле­онов­ских вре­мен сох­ра­нилась над­пись: Rue traverse des Dentelles, a на за­муро­ван­ных ок­нах мас­лом бы­ли на­писа­ны пор­тре­ты Мар­кса и Эн­гель­са; ря­дом с ни­ми – пла­каты: на яр­ко-крас­ном фо­не чер­ные сжа­тые ку­лаки, по цо­колю до­ма мас­ля­ной крас­кой бы­ло вы­веде­но: «Рот Фронт! Рот Фронт!»

Воз­ни­цы при­вет­ли­во здо­рова­лись со мной: не­уже­ли они ме­ня и в са­мом де­ле так хо­рошо зна­ли? Прис­ты­жен­ный, я опус­кал го­лову и об­ша­ривал ле­вой ру­кой все ле­вые кар­ма­ны, а пра­вой – все пра­вые: сем­надцать пфен­ни­гов! Это­го бы­ло не­дос­та­точ­но, что­бы пой­ти в «Ки­ноте­атр для всех», ко­торый за трид­цать пфен­ни­гов в по­лови­не один­надца­того ут­ра рас­па­хивал для всех свои две­ри. А бы­ло все­го де­сять ми­нут де­вято­го. Я ки­вал в от­вет воз­ни­цам и быс­тро бе­жал вверх по пе­ре­ул­ку, по­том вниз по Ве­берш­трас­се, сво­рачи­вал на Ма­ти­асш­трас­се и ока­зывал­ся на Сен­ном рын­ке; здесь в ры­ноч­ной тол­чее я чувс­тво­вал се­бя в бе­зопас­ности. Ка­пус­та тем­но-зе­леная, свет­ло-зе­леная, фи­оле­товая – кто все это съ­ест?

Ог­ру­бев­шие ру­ки тор­го­вок, их крас­ные от ут­ренне­го мо­роза ще­ки сви­детель­ство­вали о том, что Де­метра не ста­ре­ет – руб­щи­цы мя­са с улыб­ка­ми Ве­неры, выг­ля­дывав­шие из-за гор кро­вавых туш, ка­зались на­рисо­ван­ны­ми!

Ры­нок при­над­ле­жал жен­щи­нам. Муж­чи­ны до­пус­ка­лись здесь толь­ко на не­серь­ез­ные ам­плуа: в ка­чес­тве за­зывал – по­лушу­тов, по­лумо­шен­ни­ков, или же в ка­чес­тве по­лицей­ских, ко­торые бы­ли слиш­ком уса­ты, что­бы их мож­но бы­ло при­нимать всерь­ез, – уж очень они бы­ли по­хожи на пер­со­нажей ба­лаган­ных пред­став­ле­ний; эти щел­кунчи­ки, от ко­торых с ран­не­го ут­ра нес­ло жа­реной кар­тошкой, не мог­ли быть взап­равдаш­ни­ми. Сре­ди пред­ста­вите­лей муж­ско­го по­ла был и тще­душ­ный че­лове­чек, эта­кий дер­га­ющий­ся па­яц, ко­торый тор­го­вал пе­рочин­ны­ми но­жич­ка­ми по гро­шу за шту­ку. Этот тип вы­вали­вал на шер­стя­ное оде­яло це­лую гру­ду но­жич­ков – крас­ных, зе­леных, жел­тых и си­них, по­том вы­бирал крас­ный, от­кры­вал его и по­казы­вал стол­пившим­ся вок­руг зри­телям.

– Этим но­жич­ком, гос­по­да, вы мо­жете за­колоть свинью, но с тем же ус­пе­хом мо­жете чис­тить им ног­ти, ес­ли вы нас­толь­ко чес­то­люби­вы, что поз­во­ля­ете се­бе та­кую рос­кошь. Мо­жете сде­лать им бу­тер­брод к зав­тра­ку, но ко­му нын­че по средс­твам зав­тра­ки? Вы мо­жете вы­резать им под­метки, что­бы по­чинить вос­крес­ные ту­фель­ки ва­шей не­вес­ты, и, на­конец, ес­ли ва­ша не­вес­та вас бро­сит или вам ос­то­чер­те­ет си­деть без ра­боты, вы мо­жете этим но­жич­ком по­ложить ко­нец ва­шей брен­ной жиз­ни, но, с дру­гой сто­роны, этим же но­жич­ком вы мо­жете раз­ре­зать уже на­кину­тую на шею пет­лю…

Смех, нес­коль­ко гро­шей па­да­ет на оде­яло, нес­коль­ко но­жич­ков, при­чем толь­ко крас­ные, пе­рехо­дят к но­вым вла­дель­цам.

Де­вяти еще не бы­ло; ме­ня еще дер­жа­ло в ево­ей влас­ти жен­ское царс­тво рын­ка, но уже тя­нуло в муж­ской упо­рядо­чен­ный мир тор­го­вых улиц; ка­кая ог­ромная раз­ни­ца меж­ду овощ­ным ларь­ком на рын­ке и мас­тер­ской ча­сов­щи­ка! Пуч­ки мор­ковки и пет­рушки, еще в све­жей зем­ле, зо­лотис­тый лук, а там – ча­сы: «точ­ность га­ран­ти­ру­ет­ся до од­ной се­кун­ды». Мед­ные ко­леси­ки, мед­ные ры­чаж­ки – под стек­лянным кол­па­ком дви­жет­ся слож­ный ме­ханизм, гор­до от­ме­ря­ющий се­кун­ды ис­то­рии: 9 ча­сов 33 ми­нуты 16 се­кунд, год 1932-й, ме­сяц но­ябрь, день – я не хо­тел знать, ка­кой день, я от­во­рачи­вал­ся и гля­дел на со­сед­нюю вит­ри­ну: хи­рур­ги­чес­кие и зу­бов­ра­чеб­ные инс­тру­мен­ты; все здесь ни­кели­рован­ное, ос­трое, на­деж­ное, су­лящее од­новре­мен­но об­легче­ние и стра­дание.

Уни­вер­саль­ный ма­газин Ти­ца пред­ла­гал но­вые раз­вле­чения. Сонм про­дав­щиц, хо­тя и был под­влас­тен фран­то­ватым ад­ми­нис­тра­торам-муж­чи­нам, все же брал верх над ни­ми; что тол­ку брюз­гли­во ко­ман­до­вать це­лыми от­де­лами, ес­ли мож­но с улыб­кой рас­по­ряжать­ся губ­ной по­мадой и пуд­рой? Улы­ба­ющий­ся под­данный всег­да бе­рет верх над хму­рым влас­те­лином. Как хи­хика­ли дев­чонки-про­дав­щи­цы за спи­ной су­етя­щего­ся ше­фа! Ко­го мне на­поми­нали все эти брюз­гли­вые гос­по­да? Я пы­тал­ся вспом­нить ли­цо, на ко­торое все они по­ходи­ли, тщет­но пы­тал­ся, по­ка, упо­доб­ля­ясь то зай­цу, то кро­лику, шны­рял меж­ду при­лав­ка­ми, в тол­пе по­купа­телей. Имя че­лове­ка, ко­торое я ис­кал, я ус­лы­шал, ког­да сно­ва выб­рался на ули­цу. «Фон Па­пен обе­ща­ет ста­били­зацию…» Эпи­леп­ти­чес­ки кри­вил­ся рот га­зет­чи­ка, ко­торый ког­да-то кри­чал – я сам это слы­шал: «Брю­нинг обе­ща­ет ста­били­зацию!», а нес­коль­ко ме­сяцев спус­тя «Гит­лер обе­ща­ет ста­били­зацию!» Рот га­зет­чи­ка всег­да кри­вил­ся, он всег­да что-то вык­ри­кивал и сей­час еще вык­ри­кива­ет. В свое вре­мя он во­пил: «По­беда на за­паде!» и «Ни на шаг не от­сту­пим на вос­то­ке!» или «Сла­ва фю­реру!» и «На­цист­ские вож­ди по­нес­ли зас­лу­жен­ное на­каза­ние!» Вче­ра он кри­чал: «Эр­хард по­мирил­ся с кан­цле­ром!» Что же он бу­дет кри­чать зав­тра, ког­да точ­ный ча­совой ме­ханизм под стек­лянным кол­па­ком, гор­до от­ме­ря­ющий се­кун­ды ис­то­рии, по­кажет 9 ча­сов 33 ми­нуты 16 се­кунд, год 1961-й, ме­сяц и­юнь, день… дня я не хо­чу знать.

Де­вяти все еще не бы­ло. Я не вы­нес тя­жес­ти вре­мени, ко­торое нуж­но бы­ло как-то убить, и по­шел, ми­нуя глав­ную ули­цу, че­рез Бла­убах, Рот­гербер­бах, по Па­ита­ле­онш­трас­се, ми­мо Зи­бен­бурге­на, свер­нул на Кар­той­зер­гассе, ми­мо цер­кви св. Ека­тери­ны, по Силь­ванш­трас­се, Аль­те­бур­герш­трас­се до Уби­рин­га, где мы жи­ли; пе­ред ма­терью мне не на­до бы­ло уни­жать­ся, она толь­ко по­кача­ла го­ловой, кив­ну­ла мне и при­нялась мо­лоть ко­фе; слов­но в бла­годат­ную мо­лит­ву, уг­лу­бились мы оба в мол­ча­ние.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print