Двенадцатая койка. Дин Кунц

Те­перь вот — во ть­ме и мол­ча­нии, ког­да лишь сес­трич­ки-же­лез­ки жуж­жат и сну­ют пов­сю­ду, те­перь, ког­да все уш­ли, а все вок­руг про­пита­но оди­ночес­твом, те­перь, ког­да где-то поб­ли­зос­ти от те­бя ви­та­ет Смерть и ког­да мне суж­де­но вско­ре ока­зать­ся с нею один на один, — вот те­перь-то я и ре­шил рас­ска­зать обо всей этой ис­то­рии. Есть у ме­ня и цвет­ные мел­ки, и пас­тель­ные крас­ки, и бу­мага для ри­сова­ния, что да­вали каж­до­му из нас. Мо­жет быть, эти за­писи най­дут, и они ста­нут как бы го­лосом мо­им, эхом, до­летев­шим из прош­ло­го и на­шеп­ты­ва­ющим не­лепые сло­ва. Мо­жет быть.

Ког­да я за­кон­чу, мои за­писи — «ис­то­ричес­кий до­кумент» — при­дет­ся прип­ря­тать, и мес­та луч­ше, чем шкаф­чик-хра­нили­ще, не най­ти: в нем уже пол­ным-пол­но раз­ных бу­маг, так что мои за­теря­ют­ся сре­ди них. Сес­трич­ки-же­лез­ки чи­тать не уме­ют, за­то всег­да сжи­га­ют все-все бу­маги, ког­да ты уми­ра­ешь. Хра­нить у се­бя в сто­ле — де­ло про­пащее. От­части и по­это­му мес­то, ку­да мы по­пали, ста­новит­ся хра­пящим Адом — нет ни­какой воз­можнос­ти свя­зать­ся с внеш­ним ми­ром. Че­лове­ку же пот­ребно вы­бирать­ся из скор­лу­пы и наб­лю­дать, как все не­ус­танно дви­жет­ся, смот­реть на хо­рошень­ких жен­щин, на де­тей и со­бак — да ма­ло ли что хо­чет уви­деть че­ловек. Его нель­зя дер­жать в про­бир­ке или кол­бе, буд­то он эк­спо­нат, или за­суши­вать, как лист гер­ба­рия, в заб­ро­шен­ной и за­бытой пап­ке. Вот так, ло­мая свои хруп­кие кры­лыш­ки о кол­бу тюрь­мы, я и пи­шу.

Сколь­ко пом­ню, нас всег­да бы­ло один­надцать. В па­лате на две­над­цать ко­ек. Мы зна­ли, что не­кото­рые из нас вот-вот ум­рут и по­явят­ся сво­бод­ные мес­та. При­ят­но бы­ло ду­мать о том, что по­явят­ся но­вые ли­ца. Из нас лишь чет­ве­ро про­жили тут во­семь лет и боль­ше, и мы це­нили но­вич­ков, ведь с ни­ми на ка­кое-то вре­мя при­ходи­ло все, что де­ла­ет жизнь ин­те­рес­ной (да-да, ко­неч­но, цвет­ные мел­ки, пас­тель­ные крас­ки, шаш­ки… но они пе­рес­та­вали ув­ле­кать уже пос­ле нес­коль­ких ме­сяцев).

Был слу­чай, в па­лату по­пал нас­то­ящий Ан­гли­чанин — бла­город­ные ма­неры и все та­кое. Дваж­ды бы­вал в Аф­ри­ке, всласть по­охо­тил­ся там на са­фари — вот ему-то бы­ло о чем рас­ска­зать. Не один час мы слу­шали его ис­то­рии про «ко­шек» — гиб­ких, мус­ку­лис­тых, с блес­тя­щими, слов­но по­лиро­ван­ны­ми, ког­тя­ми и жел­ты­ми клы­ками, — зве­ри та­ились в за­рос­лях, в за­саде, го­товые рвать, грызть и тре­пать не­ос­мотри­тель­ную жер­тву. И еще ис­то­рии про эк­зо­тичес­ких птиц. И, ко­неч­но, рас­ска­зы про чу­дес­ные хра­мы, не­обы­чай­ные ри­ту­алы, сказ­ки о ту­зем­ках с глад­кой и тем­ной ко­жей.

По­том Ан­гли­чанин умер — кровь хлес­та­ла у не­го изо рта и ноз­дрей.

Но­вые ли­ца при­носи­ли с со­бой све­жие вес­ти и ты вспо­минал, что жизнь еще теп­лится под тво­ей собс­твен­ной ис­су­шен­ной обо­лоч­кой и есть в этой ис­корке что-то та­кое, что зас­тавля­ет те­бя хо­теть жить. Либ­би (по-нас­то­яще­му его имя бы­ло Бер­тран Либ­берхад), Майк, Кью и я бы­ли единс­твен­ны­ми ве­тера­нами. Ста­ричье пер­во­го при­зыва. Либ­би обо­шел ме­ня, про­быв па­ци­ен­том один­надцать лет, мой срок тя­нул­ся де­вять. Кью и Майк име­ли стаж по­мень­ше: у них вы­ходи­ло по во­семь лет на бра­та. Все ос­таль­ные в па­лате ока­зыва­лись вре­мен­ны­ми: кто не­делю, кто ме­сяц, кто два, а по­том — с кон­ца­ми; их уво­зили на ка­тал­ке и бро­сали в ре­вущий огонь Топ­ки, где они, сго­рая, об­ра­щались в пе­пел. Ве­тера­нов ра­дова­ло, что мно­гие уми­рали — но­вые ли­ца, зна­ете ли.

И вот как раз из-за но­вень­ко­го я ока­зал­ся те­перь один, си­жу и вслу­шива­юсь в тяж­кие взма­хи крыль­ев ть­мы.

Но­вич­ка зва­ли Гэйб Дет­рик. Ни­чего стран­но­го: у вся­кого ког­да-ни­будь бы­ло имя вро­де Либ­би, Кью или Май­кла. Толь­ко этот был мо­лодой! На вид не стар­ше трид­ца­ти. Ког­да мы ве­чером от­пра­вились спать, две­над­ца­тая кой­ка пус­то­вала, а прос­ну­лись — вот он, Гэйб, ог­ромный го­лый па­рень. Толь­ко без­гла­зый миг но­чи знал, как при­кати­ли его и сва­лили на кой­ку, буд­то здо­ровен­ную ту­шу све­жего мя­са.

Тут же пош­ли пе­ресу­ды, за­чем по­надо­билось при­возить мо­лодо­го в Дом Бес­се­мей­ных Прес­та­релых. На­до ведь пять­де­сят пять лет про­жить, по­ка дож­дешь­ся, ког­да они явят­ся ночью, эти не­ук­лю­жие ма­лино­вог­ла­зые ан­дро­иды без ртов и со све­тящи­мися сен­сорны­ми про­волоч­ны­ми ре­шет­ка­ми вмес­то ушей, ког­да паль­нут в те­бя снот­ворным и ута­щат с со­бой. Но этот-то, что ле­жал на кой­ке, был сов­сем мо­лодой!

Ког­да он на­конец очу­хал­ся, мол­ча­ние об­ва­лилось на всю па­лату, слов­но за­тишье пос­ле то­го, как рух­нет ги­гант­ское де­рево на грудь зем­ли и уля­жет­ся

— тор­жес­твен­ное и мер­твое.

Все гла­за ус­тре­мились на не­го, да­же не­видя­щий глаз Кью.

— Где это?.. — спро­сил «но­воб­ра­нец».

За­кон­чить ему ник­то не дал, все по­лез­ли объ­яс­нять, где он ока­зал­ся. Ког­да же, на­конец, уси­ли­ем во­ли он при­вел пот­ря­сен­ные моз­ги в по­рядок и об­рел спо­соб­ность ма­ло-маль­ски со­об­ра­жать, то во­зопил поч­ти как бе­зум­ный: «Мне все­го двад­цать семь! Ка­кого чер­та! Что тут тво­рит­ся, а?!» Сос­ко­чил с кой­ки, слег­ка по­шаты­ва­ясь (но­ги еще пло­хо дер­жа­ли), и за­метал­ся по па­лате, отыс­ки­вая вы­ход. Мы — те нем­но­гие, кто мог хо­дить, — за ним след в след, слов­но овеч­ки, за­видев­шие на­пуган­но­го вол­ка и жду­щие пас­ту­ха.

В кон­це кон­цов он за­метил сде­лан­ную за­под­ли­цо дверь и мет­нулся к ней, из­ры­гая все из­вес­тные ему прок­ля­тия, стал ко­лотить по го­лубой об­ли­цов­ке, хо­тя ему и на­мек­ну­ли: мол, ни­чего хо­роше­го из это­го не вый­дет. Он ко­лотил и ко­лотил, орал бла­гим ма­том, ру­гал­ся вов­сю и опять ко­лотил — до тех пор, по­ка его де­цибе­лов дос­та­ло на то, что­бы вклю­чить «уши» ка­тив­ше­гося ми­мо ро­бота. Это без­моз­глое чу­до на ко­леси­ках от­кры­ло дверь и по­ин­те­ресо­валось, что слу­чилось.

— Ты, черт те­бя по­дери, как в во­ду гля­дел — кое-что слу­чилось! — за­орал Гэйб.

Ро­бот злоб­но воз­зрил­ся на не­го. Во­об­ще-то ни­како­го вы­раже­ния, как на че­лове­чес­ком ли­це, у ро­ботов нет, это са­ми па­ци­ен­ты на­деля­ли их ли­цевые по­вер­хнос­ти ка­ким-ни­будь вы­раже­ни­ем. Тот, что при­катил, — мы зва­ли его Дур­док — всег­да ка­зал­ся злоб­ным. На­вер­ное, по­тому что его ле­вый глаз был чу­точ­ку тус­клее, чем пра­вый.

— Мое имя Гэйб Дет­рик. Я бух­галтер. Ад­рес: Ам­бридж, Мор­де­саи-стрит,

Ниж­ний Уро­вень, но­мер 23234545.

Пос­лы­шал­ся зна­комый щелк, пред­шес­тво­вав­ший все­му, что про­из­но­сил Дур­док, а по­том:

— Вам нуж­на «ут­ка» в кой­ку?

Нам по­каза­лось, Гэйб со­бира­ет­ся въ­ехать ку­лачи­щем пря­мо в злоб­но пя­лив­шу­юся ме­тал­ли­чес­кую мор­ду. Кью взвиз­гнул, буд­то это уже про­изош­ло, и проз­ву­чав­ший в его воп­ле ужас, ка­залось, зас­та­вил Гэй­ба оду­мать­ся.

— Обед бу­дет по­дан — щелк, щелк — че­рез два ча­са, — прос­кри­пел Дур­док. — Мне на­до выб­рать­ся от­сю­да!

— Вы уми­ра­ете? — прох­рустел че­ловек-же­лез­ка.

— Мне двад­цать семь лет!

— Гэйб бро­сил это так, буд­то лю­бой, кто стар­ше го­дами, — вро­де древ­не­го па­пиру­са: то­го и гля­ди рас­трес­ка­ет­ся, раз­ло­ма­ет­ся и рас­сыплет­ся в прах. Все мы, я по­лагаю, чу­точ­ку ра­зоз­ли­лись на не­го за по­доб­ный тон.

— Вам нуж­на «ут­ка» в кой­ку? — сно­ва спро­сил ро­бот, яв­но взбе­шен­ный. Прог­рамма его со­дер­жа­ла от­ве­ты на семь­сот раз­личных воп­ро­сов: «Мож­но мне „ут­ку“; мож­но мне еще бу­маги; что бу­дет на обед; мне боль­но». Но нич­то в бан­ке па­мяти не да­вало ука­зания, как вес­ти се­бя в сло­жив­шей­ся си­ту­ации.

И тог­да Гэйб все-та­ки уда­рил. Раз­вернул­ся и со все­го пле­ча рез­ко выб­ро­сил мощ­ную ру­ку. Ра­зуме­ет­ся, ни­како­го уда­ра не по­лучи­лось. Уж на та­кой-то слу­чай, как са­моза­щита от буй­ных па­ци­ен­тов, сес­трич­ка-же­лез­ка в сво­ей прог­рамме кое-что име­ла. Мо­мен­таль­но вы­тяну­лась дву­зубая штан­га, по­хожая на ви­лы, и од­ним рыв­ком при­печа­тала че­лове­ка к по­лу — па­рень зас­тыл хо­лод­нее вче­раш­не­го бли­на. А уж, по­верь­те мне, здеш­ние вче­раш­ние бли­ны бы­ли ку­да как хо­лод­ны.

Мы, Либ­би и я, от­та­щили пар­ня на кой­ку, со­ору­дили ему из из­но­шен­ных ноч­ных ру­бах хо­лод­ный ком­пресс на лоб.

— Где…

Кью бы­ло при­нял­ся объ­яс­нять все сна­чала, но его одер­ну­ли.

— Ни­ког­да не пре­рекай­ся с ро­босес­трой. Те­бе их не одо­леть, — ска­зал Либ­би. Он знал что го­ворил, на се­бе ис­пы­тал — еще в пер­вые свои го­ды в па­лате.

Гэй­бу с боль­шим тру­дом уда­лось при­нять по­ложе­ние, схо­жее с си­дячим. Он на­щупал шиш­ку на го­лове.

— Эй, ты в по­ряд­ке? — спро­сил Кью.

Я по­мал­ки­вал. На­до ска­зать, я во­об­ще не из тех, кто мно­го го­ворит по вся­кому по­воду и в лю­бое вре­мя. Это на­пом­ни­ло мне кое о чем. Либ­би час­тень­ко го­ворил об этом, ког­да я пи­сал свои рас­ска­зики, а по­том ро­боты их ме­тоди­чес­ки сжи­гали. Со­берет, бы­вало, гар­мошкой гу­бы, все в руб­цах, ши­роко-ши­роко ра­зинет мор­щи­нис­тый рот и ска­жет: «Ре­бята, ста­рина Сэм сло­ва лиш­не­го не вы­ронит, но ме­тит в на­ши Бо­су­эл­лы [Джей­мс Бо­су­элл (1740-1795) — ан­глий­ский пи­сатель, ав­тор би­ог­ра­фичес­кой кни­ги «Жизнь Сэ­мю­эла Джон­со­на»] вый­ти. У не­го из на­ших об­щих би­ог­ра­фий та­кое по­лучит­ся — ку­да там это­му ста­родав­не­му не­веж­де!

Что ж, мо­жет быть, Либ­би и прав. Мо­жет быть, я и на­пишу хро­нику это­го за­веде­ния. Мо­жет быть, у ме­ня еще хва­тит вре­мени, что­бы от пос­ледней гла­вы вер­нуть­ся на­зад и на­писать все гла­вы, что ей пред­шес­тво­вали. Ни­чего дру­гого мне те­перь не ос­та­лось — все уш­ли, и па­лата буд­то вы­мер­ла. Мол­ча­ние да­вит, я а не вы­ношу мол­ча­ния. Лад­но. Как бы то ни бы­ло, нес­коль­ко не­дель Гэйб выг­ля­дел стар­ше лю­бого из нас — хо­дячий по­кой­ник, да и толь­ко. Он все-все нам объ­яс­нил: и про то­го ста­рика, ко­торый жил в со­сед­ней квар­ти­ре, и про то, что ро­ботам, ви­димо, всу­чили не тот ад­рес. А мы объ­яс­ни­ли ему, что Бю­ро жа­лоб, где бы ра­бота­ли лю­ди, прос­то не су­щес­тву­ет, и че­лове­чес­кие ли­ца здесь толь­ко у па­ци­ен­тов. Он ко­лотил по две­ри, по­лучая зат­ре­щины от ро­ботов, и в су­ровых ис­пы­тани­ях пос­ти­гал ис­ти­ну. С этой за­пол­завшей ему в ду­шу ис­ти­ной, что не бы­вать уже ему сво­бод­ным, он му­чил­ся до му­рашек по ко­же; эта мысль бес­прес­танно тер­за­ла его, си­дела за­нозой в моз­гу — и во­ля по­кину­ла его. Ему бы­ло ху­же, чем всем нам. Прав­да, ви­ду он ста­рал­ся не по­давать, ка­залось, буд­то спра­вил­ся с бе­дою, и всю энер­гию он нап­ра­вил на нас, пы­та­ясь раз­ве­селить и под­бодрить ста­риков. За­бот­ли­вость и сос­тра­дание не ис­ся­кали — и чем доль­ше он жил с на­ми, тем боль­ше мы чер­па­ли из это­го ис­точни­ка.

Пом­ню од­нажды:

— Черт по­бери, это ты их ста­щил! Я знаю, что ста­щил их ты! Ты, мам­ца-свин! Вор!

Хай­нлайн, из но­вых, так по­баг­ро­вел, что нос его стал по­хож на го­товый из­вер­гнуть­ся мощ­ный вул­кан, с губ уже со­чилась бе­лая ла­ва.

— Брук­ман, ты лжец. Че­го ты от ме­ня до­бива­ешь­ся? За­чем они мне сда­лись, а? За­чем они мне, твои глу­пые иг­рушки? — ска­зал он.

— Я те­бя на ку­соч­ки из­ре­жу, ког­да при­несут сто­ловые но­жи. Ма­лень­кие ку­соч­ки!

Все по­вер­ну­лись на кой­ках, наб­лю­дая, как раз­во­рачи­ва­ет­ся дра­ма. Брук­ман и Хай­нлайн счи­тались при­яте­лями, это-то и по­меша­ло нам не­замед­ли­тель­но оце­нить все зна­чение сце­ны.

Гэйб ока­зал­ся про­вор­ней. Он пе­ремах­нул че­рез кой­ку — прос­то взял и пе­реп­рыгнул че­рез нее, дос­та­вив не­малое удо­воль­ствие и тем, кто был при­кован к боль­нич­ной пос­те­ли, и тем, кто так дол­го як­шался с ко­выля­ющи­ми стар­ца­ми, что ус­пел за­быть о юно­шес­кой лов­кости. Пе­ремах­нул он, зна­чит, че­рез эту чер­то­ву кой­ку и отор­вал Хай­нлай­на с Брук­ма­ном от по­ла — так и по­вис­ло у не­го в каж­дой ру­ке по смор­щенно­му стар­ческо­му ске­лету.

— Эй, вы, па­роч­ка, уй­ми­тесь! Хо­тите, чтоб сю­да при­шел ро­бот и рас­тряс вас обо­их до смер­ти?

— Этот прок­ля­тый жид обоз­вал ме­ня во­ром! — взре­вел Хай­нлайн. Он рвал­ся на сво­боду, но не мог вы­жать из стар­ческо­го те­ла цве­та ли­мон­ной кор­ки ни­какой си­лы.

— Что про­изош­ло? — спро­сил Гэйб, пы­та­ясь ра­зоб­рать­ся.

— Он ук­рал мои со­ломин­ки. Этот чер­тов мам­ца-свин ста­щил…

— Пос­той, Бру­ки. Ка­кие со­ломин­ки?

Ли­цо Брук­ма­на при­няло вдруг стран­ное вы­раже­ние — та­кое бы­ва­ет у ре­бен­ка, пой­ман­но­го на зап­ретной иг­ре. Был бо­ец да весь вы­шел — ста­рик, с го­ловы до пят ста­рик.

— Че­лове­ку на­до хоть что-ни­будь… Бо­же, хоть что-ни­будь свое!

— Что за со­ломин­ки-то? — сно­ва спро­сил Гэйб, не по­нимая, в чем де­ло.

— Я прип­ря­тал бу­маж­ные со­ломин­ки, что нам да­вали с мо­локом. Из них мож­но мно­го все­го сде­лать. Нап­ри­мер, кук­лу. Да, поч­ти та­кую кук­лу, ка­кую Адель и я по­дари­ли на­шей Са­ре, ког­да та бы­ла ма­лень­кой. — В угол­ках его тем­ных глаз зад­ро­жали хрус­таль­ные ка­пель­ки. Не­кото­рые из нас от­ве­ли взгляд, что­бы не смот­реть и не ви­деть, но сло­ва Бру­ки все по-преж­не­му слы­шали. — Та­кую же, ка­кая бы­ла у Са­роч­ки. Нож­ки дви­гались, и вся­кое та­кое, и пры­гать мог­ла, и пла­вать, и все-все… Сто­ит толь­ко пред­ста­вить, Бо­же, сто­ит толь­ко пред­ста­вить — и ку­кол­ки из бу­маж­ки, это же все, что за­хочешь! Или лю­ди, с ко­торы­ми мож­но по­сидеть и по­гово­рить, или пти­цы, что уме­ют ле­тать, или мо­гут стать день­га­ми: каж­дая со­ломин­ка — пя­тер­ка или де­сят­ка, а то и бу­маж­ка в ты­сячу дол­ла­ров. С ни­ми мож­но де­лать все, что угод­но. Они да­ют сво­боду, и сно­ва со мною Адель, и Са­ра, и…

Я не мог сдер­жать­ся и обер­нулся, по­тому что ска­зан­ное Брук­ма­ном про­буди­ло во мне стран­ное чувс­тво. А он зак­рыл ли­цо стар­чески­ми ру­ками — в ко­рич­не­вых пят­нах, с ба­рель­ефа­ми вздув­шихся вен.

— Ты ук­рал у не­го со­ломин­ки? — су­рово спро­сил Гэйб Хай­нлай­на.

— Я…

— Ты ук­рал их! — Это был уже вопль — ли­цо Гэй­ба как-то ужас­но пе­реко­силось, втя­нутые гу­бы ра­зош­лись, зу­бы ос­ка­лились. Он стал по­хож на не­ведо­мое, бе­шеное, ди­кое, го­лод­ное жи­вот­ное.

— За­чем ему столь­ко? — ог­рызнул­ся Хай­нлайн.

— Ты их ук­рал?

— Чер­тов жид, все ко­пил и ко­пил…

Гэйб ос­то­рож­но опус­тил Брук­ма­на, а по­том с си­лой стрях­нул на пол Хай­нлай­на. Под­нял его опять — и опять стрях­нул.

— Не­мед­ленно от­дай со­ломин­ки, слы­шишь?

— Пусть по­делит­ся…

— Быс­тро! Не то я с те­бя шку­ру спу­щу, а кос­ти ему на иг­рушки от­дам!

Хай­нлайн вер­нул со­ломин­ки. Ос­та­ток не­дели Гэйб про­вел с Брук­ма­ном. Сбе­регал для ста­рика все свои со­ломин­ки и иг­рал с ним в раз­ные иг­ры. В кон­це не­дели Хай­нлайн умер. Гэйб да­же не по­думал по­молить­ся вмес­те с на­ми,

— ког­да вы­кати­ли те­ло ста­рика. По­доз­ре­ваю, что и ос­таль­ные не очень-то вык­ла­дыва­лись.

Так что, ес­ли кто ре­шил, буд­то Гейб здесь все вре­мя пре­бывал в тос­ке да пе­чали, то он неп­рав. Я ска­зал: Гейб был нес­частен. Был, да, но бы­ла у не­го и од­на осо­бен­ность, спо­соб­ность или, ес­ли угод­но, та­лант — вы­зывать смех у дру­гих. Всег­да у не­го в за­пасе име­лась шут­ка, трюк ка­кой-ни­будь, и ни­ког­да он не упус­кал слу­чая по­заба­вить­ся над ро­бота­ми. Ед­ва сес­трич­ки, ляз­гая и жуж­жа, при­нима­лись раз­во­зить зав­трак, как Гэйб всег­да тут как тут. Прис­тра­ивал­ся за жуж­жа­щими ня­нями-же­лез­ка­ми и, ког­да они раз­во­рачи­вались, ста­вил ка­кой-ни­будь из них под­ножку. Гэйб оп­ро­киды­вал же­лез­ку и стре­лой ле­тел прочь — да­же раз­ряд мол­нии не ус­пел бы его нас­тичь. Нем­но­го по­годя дру­гие ро­боты но­ровис­то мча­лись на по­мощь сво­ему упав­ше­му то­вари­щу (или под­ру­ге — это как пос­мотреть), по­дыма­ли его, ку­дах­ча при этом (за­меть­те: каж­дый бо­жий раз) то, что пред­пи­сыва­ла прог­рамма ку­дах­тать в та­ком слу­чае: «Как пло­хо, как пло­хо. Бед­ный Брюс, бед­ный Брюс».

Тут все мы пря­мо-та­ки сто­нали от хо­хота: опять Гэйб учу­дил ту же шут­ку!

Мы так и не уз­на­ли, по­чему ро­ботов зва­ли «Брюс» — всех до еди­ного. Мо­жет быть, прос­то при­чуда иди­ота конс­трук­то­ра с тем же име­нем. Как бы то ни бы­ло, мы хо­хота­ли до упа­ду.

— Здо­рово, Гэйб!

— Мо­лод­чи­на, па­рень!

— Ты им еще по­кажешь, Гэй­би!

А он рас­плы­вал­ся в осо­бой сво­ей улыб­ке-ух­мылке, и все бы­ло нор­маль­но, и па­лата на чу­ток пе­рес­та­вала быть па­латой.

Толь­ко для не­го па­лата всег­да ос­та­валась па­латой.

Ра­дость ни­ког­да-ни­ког­да не ох­ва­тыва­ла его, да­же ес­ли он по-кло­ун­ски за­бав­лял нас.

Мы из ко­жи вон лез­ли, ста­ра­ясь хоть как-то рас­ше­велить его, приг­ла­шали по­иг­рать в сло­ва или во что-ни­будь еще — ни­чего не по­мога­ло. Гейб не был ста­риком, и ему тут бы­ло не мес­то. Ху­же все­го, что для не­го не ос­та­валось ни­како­го вы­хода.

И вдруг — со­вер­шенно слу­чай­но, как по­рож­де­ние од­ной дол­гой, ужас­ной и мер­зкой но­чи — по­каза­лось, что вы­ход най­ден, что есть спо­соб отом­стить ро­ботам.

Бы­ло это так.

Сто­яла глу­бокая, тем­ная, слов­но, крылья ле­тучей мы­ши, ночь; боль­шинс­тво из нас ус­ну­ло. Так бы мы и спа­ли, ес­ли б у Либ­би не упа­ла на пол по­душ­ка. В ней он глу­шил свои ры­дания, а ког­да она упа­ла, у бед­ня­ги не хва­тило ни сил, ни чувс­тва рав­но­весия до­тянуть­ся че­рез край вы­сокой кро­вати до по­душ­ки, по­доб­рать ее с по­ла.

Ры­дания раз­бу­дили нас. Сколь­ко пом­ню, ни­ког­да не до­води­лось мне слы­шать звук, по­хожий на тот. Вот уж чтоб Либ­би зап­ла­кал — та­кого ник­то не ожи­дал. Слиш­ком мно­го лет он тут про­вел, был ве­тера­ном, так что ра­зоча­рова­ние и от­ча­яние вы­пор­хну­ли из не­го дав­ным-дав­но. Да и не толь­ко в том де­ло. Жизнь его силь­но пот­ре­пала, так креп­ко, что пла­ча у Либ­би прос­то не ос­та­лось. Сам он ро­дил­ся в Гар­ле­ме. Бе­лые ро­дите­ли в Гар­ле­ме — вер­ный приз­нак край­ней бед­ности. Либ­би рос, ме­няя один убо­гий квар­тал Нью-Й­ор­ка на дру­гой. Еще маль­чиш­кой он вы­учил­ся бить в са­мые бо­лез­ненные мес­та, ког­да нез­на­комец пы­тал­ся соб­лазнить или поп­росту та­щил в кус­ты. О сек­се он уз­нал в три­над­цать лет, не из кни­жек или раз­го­воров, а пря­мо так — под лес­тни­цей в подъ­ез­де жи­лого до­ма с жен­щи­ной трид­ца­ти пя­ти лет. Поз­же он по­пал на ко­рабль, вка­лывал па­луб­ным мат­ро­сом, мо­тал­ся по са­мым от­ча­ян­ным рей­сам и гор­бом на­житые день­ги, по всей ви­димос­ти, про­сажи­вал на ка­кую-ни­будь да­моч­ку, ли­бо те­рял в дра­ке. Либ­би слиш­ком мно­го по­видал и пе­речувс­тво­вал, что­бы пла­кать.

Но в ту ночь имен­но Либ­би из­ли­вал свою ду­шу в пла­че, ле­жа на кой­ке.

Пом­нится, я то­же всплак­нул — ста­ло жал­ко Либ­би.

А вот Гэйб ока­зал­ся пер­вым, кто по­ложил ему ру­ку на пле­чо. В по­луть­ме па­латы мы раз­гля­дели, как он при­сел на край кро­вати Либ­би, как по­лу­об­нял ста­рика. По­том под­нял ру­ку и про­шел­ся по во­лосам Либ­би.

— Что с то­бой, Либ?

Либ­би же лишь пла­кал да пла­кал. Во ть­ме, под ме­чущи­мися, слов­но пти­цы, те­нями мы ду­мали, что ес­ли он не ос­та­новит­ся, то на­дор­вет се­бе гор­ло до кро­ви.

Гейб прос­то си­дел и про­пус­кал меж паль­цев се­дые во­лосы, мас­си­ровал ста­рику пле­чи и что-то при­гова­ривал, уте­шая его.

— Гейб, о Бо­же, Гэйб, — всхли­пывал вре­мя от вре­мени Либ­би, су­дорож­но хва­тая ртом воз­дух.

— Что с то­бой, Либ? Ска­жи мне.

— Я уми­раю, Гэйб. Я! Со мной это­го ни­ког­да не дол­жно бы­ло слу­чить­ся!

Я вздрог­нул всем те­лом. Либ­би уй­дет — на­дол­го ли я от­ста­ну от не­го? Да и хо­чет­ся ли мне от­ста­вать? Мы ведь не­раз­лучны. Ка­залось, уй­ди он, и мне то­же сле­ду­ет уме­реть — пусть пи­ха­ют нас в печь кре­мато­рия ря­дыш­ком, бок о бок. Гос­по­ди, не бе­ри к се­бе Либ­би од­но­го! Про­шу, про­шу Те­бя — не бе­ри!

— Ты здо­ров, как кры­са, и про­живешь до ста пя­тиде­сяти лет.

— Нет, не до­живу… — Либ­би за­дох­нулся, пы­та­ясь унять сле­зы, но они все ка­тились из глаз.

— Что-то бо­лит?

— Нет. По­ка нет.

— С че­го ж ты тог­да взду­мал, что уми­ра­ешь, Либ?

— Не мо­гу по­мочить­ся. Черт по­бери, Гэйб, я не мо­гу да­же…

И тог­да мы раз­гля­дели, как Гэйб под­нял то­щее, мор­щи­нис­тое тель­це, ко­торое мы зва­ли Либ­би, Бер­тра­ном Либ­берха­дом, и при­жал его к сво­ей мо­лодой гру­ди. Ка­кое-то вре­мя он мол­чал в тем­но­те, по­том спро­сил: — И дав­но?

— Два дня. Бо­же, я лоп­ну! Ста­рал­ся вов­се не пить, толь­ко…

Гэйб вжи­мал Либ­би в се­бя, буд­то за­сох­ший ста­рец мог пе­ренять си­лу от цве­тения его мо­лодос­ти. По­том он стал по­качи­вать его, слов­но мать ди­тя. А Либ­би пла­кал — ти­хо-ти­хо.

— У те­бя бы­ла ког­да-ни­будь де­вуш­ка, Либ? Не прос­то так, на раз, а осо­бен­ная, од­на-единс­твен­ная на све­те? — спро­сил вдруг Гэйб.

Мы уви­дели, как от мо­лодой гру­ди при­под­ня­лась стар­ческая го­лова — на дюйм, не боль­ше.

— Что?

— Де­вуш­ка. Осо­бен­ная де­вуш­ка. Та­кая, чтоб ког­да идет или го­ворит, то слов­но за­пах клуб­ни­ки чувс­тву­ешь?

— А как же, — в го­лосе Либ­би те­перь слы­шалось не так уж мно­го слез. — Ко­неч­но, бы­ла у ме­ня та­кая де­вуш­ка. В Бос­то­не. Италь­ян­ка. Чер­ные во­лосы и гла­за, как шли­фован­ный уголь. Хо­тела за ме­ня вый­ти, бы­ло де­ло.

— Лю­била?

— Ага! И ду­рак же я был. Лю­бил ее, да слиш­ком глуп был, что­бы это по­нять.

— У ме­ня то­же де­вуш­ка бы­ла. Бер­на­детт. Зву­чит стран­но­вато, но это точ­но ее имя бы­ло. А гла­за, зна­ешь, зе­леные.

— Кра­сивая, Гэйб?

— Еще бы! Буд­то пер­вый день вес­ны, ког­да зна­ешь, что ста­ял снег и ма­линов­ка, мо­жет, ско­ро совь­ет гнез­до над тво­им ок­ном. Вот ка­кая кра­сави­ца!

— Гэйб, я те­бя по­нимаю.

— Либ, а ты на­пивал­ся ког­да-ни­будь так, чтоб к чер­тям со­бачь­им, чтоб в стель­ку, а?

— Ну-у! — В го­лосе Либ­би сно­ва прос­ту­пили сле­зы: — Еще как и еще сколь­ко! Как-то в Нью-Й­ор­ке три дня гу­дели. В об­ла­ках, как воз­душный змей, ле­тал, уже и по­нять не мог, где я и что я.

— И со мной та­кое бы­ло, — ска­зал Гэйб. — То­же в Нью-Й­ор­ке. Мож­но бы­ло брать ме­ня и са­жать пря­мо пос­ре­ди обе­зумев­ше­го ста­да, и вряд ли я ока­зал­ся бы со­об­ра­зитель­ней ско­тины.

Мне по­каза­лось, что у Либ­би выр­вался сме­шок. За­бав­ный та­кой ле­гонь­кий сме­шочек, что обе­щал унять сле­зы, но еще не воз­ве­щал по­коя.

— Либ, ты ж еще и мо­ряк и, на­вер­ное, по­видал мир?

— То­кио, Лон­дон, в Авс­тра­лии две не­дели… Я по­бывал в пя­тиде­сяти шес­ти стра­нах.

— Я ви­дел ку­да мень­ше.

И тог­да из-под мяг­ких крыль­ев па­лат­ной ть­мы вы­пор­хну­ло, буд­то мок­ро­та за­пузы­рилась в ста­ром гор­ле:

— За­то я, Гэйб, сей­час да­же по­мочить­ся не мо­гу…

— Ты лю­бил и те­бя лю­били, Либ. Нем­но­го сы­щет­ся лю­дей, кто ска­жет о се­бе та­кое. Ты чуть ли не во всех угол­ках ми­ра по­бывал и мно­гое по­видал. И на­пивал­ся ты до ра­дос­тной оду­ри. Не за­бывай про все это.

Тог­да-то я и ура­зумел, что Гэйб вов­се не пы­тал­ся от­вра­тить ста­рика от мыс­лей о смер­ти. Вмес­то это­го он ста­рал­ся убе­дить его, что и в смер­ти есть дос­то­инс­тво, что на­доб­но встре­тить пос­ледний час, вы­соко дер­жа свою об­лы­сев­шую го­лову, зная, что жизнь не бы­ла ни пус­тым бо­чон­ком, ни вы­сох­шим рус­лом ре­ки.

Либ­би кое-что из это­го то­же по­нял.

Он ска­зал:

— Гэйб, но я ведь не хо­чу уми­рать.

— А кто ког­да-ни­будь хо­тел, Либ? Я не хо­чу, и Сэм то­же.

— От это­го ведь боль­но!

— Ты же го­ворил, что у те­бя не бо­лит?

— Я сов­рал, Гэйб.

— Ты здо­рово ста­рал­ся по­мочить­ся?

— Пос­ледний раз, ка­жет­ся, да­же кровь нем­но­го выс­ту­пила. О, Гэйб, кровь! Я ста­рик, я го­дами здесь гнил за­живо и в гла­за не ви­дел ни не­ба, ни де­вушек, ни еди­ной га­зеты, а те­перь с кон­ца у ме­ня кровь со­чит­ся, а пу­зо мое вот-вот от на­пора раз­не­сет в клочья!

Гэйб вы­тащил из кой­ки «ут­ку», пос­та­вил ее на пол.

— Поп­ро­буй еще ра­зок, Либ.

— Не хо­чу. Опять мо­жет кровь пой­ти.

— Ну, для ме­ня, Либ. Сде­лай это. Мо­жет, по­лучит­ся.

Гэйб по­мог ста­рику сесть и дал ему «ут­ку».

— Поп­ро­буй, Либ.

— О, Ма­терь Божья, Гэйб, боль­но!

— Поп­ро­буй. Не спе­ши. Спо­кой­но.

Те­мень на­вис­ла ужа­са­ющая.

— Гэйб, я… не мо­гу я! — Либ­би пла­кал и за­дыхал­ся. Мы слы­шали, как «ут­ка» упа­ла на пол. А Гэйб уже ти­хо на­певал, при­жимая ста­рика к се­бе:

— Либ, Либ, Либ…

А Либ­би толь­ко сто­нал.

— Все с то­бой бу­дет в по­ряд­ке.

— Я пос­плю, лад­но? Это бу­дет: вро­де ты прос­то зас­нул — и все.

— Точ­но. Толь­ко и все­го: прос­то пос­пать, прос­то зас­нуть.

Либ­би вздрог­нул, лег­кие его — ста­рые, ше­лес­тя­щие, как бу­мага, — над­садно зах­ри­пели.

— И ро­боты ночью спят, Гэйб. Толь­ко они всег­да про­сыпа­ют­ся.

В го­лосе Гэй­ба сра­зу что-то из­ме­нилось:

— Ты это о чем, Либ?

— Ну, спят. Под­за­ряжа­ют­ся, са­ми се­бя к се­ти под­клю­ча­ют. Раз­ве не чер­товщи­на, а, Гэйб? Ро­боты — а то­же спят.

Гэйб по­ложил ста­рика на кой­ку и дол­го ша­рил по сте­не, отыс­ки­вая бли­жай­шую ро­зет­ку.

— Черт возь­ми, Либ­би, ты не ум­решь! Обе­щаю те­бе. Вы­ход есть. Ес­ли пе­режечь пре­дох­ра­ните­ли, прих­ва­тить всю эту же­лез­ную пуб­ли­ку под­клю­чен­ной к обес­то­чен­ным ро­зет­кам… У не­кото­рых из нас сра­зу пе­рех­ва­тило ды­хание.

— Либ, ты слы­шишь ме­ня? — Гэйб уже сам пла­кал. — Либ?

Либ­би не от­ве­чал и от­ве­тить не мог. Он был мертв и ле­жал вы­тянув­шись на сбив­шей­ся в ком ста­рой по­серев­шей прос­ты­не, пок­ры­вав­шей его про­вис­ший мат­рас. Ка­залось, это толь­ко при­дало Гэй­бу ре­шимос­ти.

— Есть у ко­го-ни­будь ку­сок же­лез­ки? Что угод­но ме­тал­ли­чес­кое?

Все мы бы­ли тут кро­хобо­рами. У Кью наш­лась вил­ка, он ее прип­ря­тал, ког­да ему од­нажды по ошиб­ке при­нес­ли две. Сам я го­дами сбе­регал ку­сок мед­ной про­воло­ки, ког­да-то она кре­пила бир­ку к сет­ке мо­ей кой­ки. Мно­го лет на­зад я об­на­ружил ее, пол­зая под кой­кой и пы­та­ясь доз­нать­ся, нель­зя ли как-то поп­ра­вить про­вал в мат­ра­се.

Гэй­ба чуть не уби­ло то­ком, и все же ему уда­лось сжечь пре­дох­ра­ните­ли: весь за­ряд из се­ти всо­сала ста­рая кой­ка, ко­торой ник­то не поль­зо­вал­ся — ник­то из жи­вущих, во вся­ком слу­чае, — кой­ка, со­еди­нен­ная про­волоч­кой со сто­ловой вил­кой, ко­торую он вот­кнул в ро­зет­ку. Ноч­ное ос­ве­щение, мор­гнув, по­гас­ло, ког­да по­лете­ли пре­дох­ра­ните­ли.

Дверь мы вы­шиба­ли об­щи­ми уси­ли­ями. Здо­ровые упи­рались в нее спи­нами, а ин­ва­лиды их под­бадри­вали.

Мы и ду­мать не ду­мали о ро­ботах-за­менах, что нес­ли де­жур­ную служ­бу, по­ка ос­новная ко­ман­да сто­яла на под­за­ряд­ке. Где-то в са­мой-са­мой глу­бине соз­на­ния, мо­жет, мы и пред­по­лага­ли та­кое. Но пе­ред на­ми был Либ­би на кой­ке и Гэйб, за ко­торым мы шли. И нам уже на все бы­ло нап­ле­вать.

Гэйб умер быс­тро. Во вся­ком слу­чае, так мне хо­чет­ся ду­мать. Он рух­нул в пла­мени, вы­летев­шем из ро­бота-пис­то­лета, — обуг­ливший­ся, ды­мящий­ся. Ос­таль­ные сра­жались, как су­мас­шедшие. Мне сло­мали но­гу, так что я ра­но вы­пал из бит­вы. А те­перь один­надцать ко­ек пус­ту­ют, я ле­жу на две­над­ца­той. Ть­ма ок­ру­жила плот­но, го­ворить не о чем, да и нет ни­кого, ко­му мож­но бы­ло бы хоть что-то ска­зать.

Все мои мыс­ли сей­час толь­ко о том, о чем пи­шу. Ду­маю о Гэй­бе, ва­лив­шем для за­бавы не­ук­лю­жих ро­ботов; ду­маю о Либ­би — как Гэйб ба­юкал его на кой­ке, слов­но мать сво­его мла­ден­ца. И пи­шу. Гэйб как-то ска­зал мне, что в мо­ем воз­расте быс­трее все­го за­быва­ют то, что слу­чилось сов­сем-сов­сем не­дав­но. Я не смею за­быть.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Share on Google+
Google+
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print