Десять сигм. Пол Мелкоу

Мы не сра­зу по­нима­ем, что это ли­цо.

Один глаз зап­лыл и не от­кры­ва­ет­ся, на ще­ке кро­вопод­тек. На но­су за­пек­ша­яся кровь, гу­ба в чер­но-крас­ных тре­щин­ках, рот зак­ле­ен скот­чем, поч­ти не­замет­ным на блед­ной ко­же.

Нет, ис­клю­чено. От­ку­да за спин­кой во­дитель­ско­го си­денья возь­мет­ся ли­цо? Это не мо­жет быть ли­цом.

Так что по­нача­лу мы не вос­при­нима­ем объ­ект как ли­цо, и лишь по­том один из нас до­гады­ва­ет­ся, и все вни­матель­но смот­рят.

Ули­ца за по­рогом книж­но­го ма­гази­на пус­та, ес­ли не счи­тать од­но­го или двух пе­шехо­дов. Ни тя­гача с при­цепом, гро­мыха­юще­го по Сан­даски-стрит, ни ре­ва ди­зель­но­го дви­гате­ля, раз­ди­ра­юще­го ти­шину ве­сен­не­го дня.

В не­кото­рых ми­рах гру­зовик при­сутс­тву­ет — едет ми­мо нас или чуть даль­ше по ули­це. Где-то он крас­ный, где-то си­ний, где-то чер­ный. В том ми­ре, где из ок­на на нас смот­рит де­вуш­ка, он крас­но-ко­рич­не­вый, с ме­тал­ли­чес­ким от­ли­вом и с бе­лой над­писью на двер­це: «Эрл».

Толь­ко в од­ном ми­ре де­вуш­ка под­ни­ма­ет раз­би­тое ли­цо с зак­ле­ен­ным ртом, и взгляд ее единс­твен­но­го от­кры­ва­юще­гося гла­за ос­та­нав­ли­ва­ет­ся на мне. Толь­ко в од­ном ми­ре Эрл про­тяги­ва­ет ру­ку за спи­ну и от­талки­ва­ет де­вуш­ку, пы­та­ясь спря­тать ее. Там Эрл смот­рит пря­мо на ме­ня; его мя­сис­тое ли­цо и ка­рие гла­за ос­та­ют­ся бесс­трас­тны­ми.

Гру­зовик на­чина­ет тор­мо­зить, и из на­шего об­ще­го соз­на­ния ис­че­заю имен­но я, от­де­лен­ный от ос­таль­ных об­сто­ятель­ства­ми.

Нет, я ни­ког­да не ис­поль­зо­вал свои ог­ромные воз­можнос­ти на бла­го че­лове­чес­тва. Они слу­жили мне для то­го, что­бы красть ин­теллек­ту­аль­ную собс­твен­ность лю­дей, су­щес­тво­вав­ших в од­ном из па­рал­лель­ных ми­ров, и вы­давать ее за свою в дру­гом ми­ре. Мой ис­клю­читель­ный дар поз­во­лял во­ровать пес­ни и рас­ска­зы, а по­том пуб­ли­ковать их под сво­им име­нем во мно­жес­тве дру­гих все­лен­ных. Я не пре­дуп­реждал по­лицию об ата­ках тер­ро­рис­тов, о по­жарах или зем­летря­сени­ях. Я да­же не чи­тал га­зет.

Я жи­ву в собс­твен­ном до­ме в го­роде, ко­торый в ка­ких-то ми­рах на­зыва­ет­ся Де­лавэр, в ка­ких-то Фол­лет, в ка­ких-то Мин­го, — но неп­ре­мен­но на пе­ресе­чении улиц У­иль­ямс и Рип­ли. В сво­ем скром­ном особ­ня­ке с дву­мя спаль­ня­ми, иног­да с сос­ной у крыль­ца, а иног­да с кус­та­ми ки­зила, я за­писы­ваю пес­ни, ко­торые слы­шал по ра­дио в дру­гих ми­рах, и рас­ска­зы, ко­торые чи­тал где-то еще.

В тех ми­рах, где гру­зовик про­ехал ми­мо, мы смот­рим на но­мер­ной знак с се­реб­ристым обод­ком, на ри­сунок об­на­жен­ной жен­щи­ны и раз­мышля­ем, как пос­ту­пить. Поб­ли­зос­ти есть так­со­фон — то ли за этим уг­лом, то ли за тем. Мы мо­жем поз­во­нить в по­лицию и ска­зать…

Де­вуш­ку за­метил все­го лишь один, но те­перь его уже нет с на­ми. Где га­ран­тия, что в каж­дом из гру­зови­ков есть де­вуш­ка — свя­зан­ная, с зак­ле­ен­ным ртом? Мы ви­дели од­ну — и толь­ко.

Мно­гие из нас прек­расно по­нима­ют: это оп­равда­ние обыч­ной тру­сос­ти. Ста­рая ис­то­рия. Мы зна­ем, что чис­ло воз­можнос­тей бес­ко­неч­но, од­на­ко на­ше об­щее су­щес­тво­вание ко­леб­лется вок­руг мно­гомер­но­го рас­пре­деле­ния ве­ро­ят­ностей. Ес­ли мы ви­дели де­вуш­ку в од­ной все­лен­ной, то с оп­ре­делен­ной ве­ро­ят­ностью она су­щес­тву­ет в бес­ко­неч­ном мно­жес­тве дру­гих все­лен­ных.

И, как мне ка­жет­ся, в та­ком же ко­личес­тве ми­ров ей ни­чего не уг­ро­жа­ет.

Боль­шинс­тво тех, в чь­их ми­рах гру­зовик про­ехал ми­мо, выш­ли на ули­цу и нап­ра­вились в кон­ди­тер­скую на про­тиво­полож­ной сто­роне. Кто-то свер­нул за угол в по­ис­ках так­со­фона, и они от­де­лились от ос­таль­ных — этот вы­бор отор­вал их от на­шего кол­лекти­ва.

Я — а ес­ли точ­нее, то мы — вез­де­сущ. По край­ней ме­ре от­части. Я мо­гу про­демонс­три­ровать фо­кус на ве­черин­ке, поз­во­лив дру­гому сво­ему воп­ло­щению вскрыть кон­верт и заг­ля­нуть внутрь, что­бы по­том уди­вить при­сутс­тву­ющих. Как пра­вило, мы не оши­ба­ем­ся. Один из нас мо­жет пе­ревер­нуть пер­вую кар­ту в ко­лоде, а ос­таль­ные на­зовут ее. Туз чер­вей, чет­верка треф, де­сят­ка треф. Ско­рее все­го мы уга­да­ем все пять­де­сят две кар­ты в ко­лоде — но уж ни­как не мень­ше пя­тиде­сяти.

Мы — во вся­ком слу­чае, боль­шинс­тво из нас — спо­соб­ны из­бе­гать нес­час­тных слу­ча­ев, зло­умыш­ленни­ков или не­сущих­ся навс­тре­чу ав­то­моби­лей. Воз­можно, кто-то по­жер­тву­ет со­бой ра­ди дру­гих. Один из нас по­луча­ет удар пер­вым или за­меча­ет опас­ность, так что ос­таль­ные по­луча­ют шанс осед­лать кри­вую ве­ро­ят­ности.

Для ко­го-то из нас гру­зовик пе­рек­лю­ча­ет ско­рость и, гро­мыхая, про­ез­жа­ет ми­мо. Эрл, Билл, То­ни, Ир­ма — они то смот­рят на нас свер­ху вниз, то не смот­рят, и ка­бина дви­жет­ся даль­ше. При­цеп ме­тал­ли­чес­кий, из алю­миния. Всег­да.

Ме­ня не по­кида­ет тре­вож­ное чувс­тво. Се­год­ня нас от­де­лилось боль­ше, чем ког­да-ли­бо преж­де. Сде­лан­ный вы­бор — зво­нить по те­лефо­ну или нет — умень­шил ко­личес­тво на­ших воп­ло­щений в шесть раз. Ос­таль­ные раз­мышля­ют, что де­лать.

Боль­шинс­тво за­поми­на­ют но­мер гру­зови­ка Эр­ла, по­вора­чива­ют­ся, идут на по­ис­ки так­со­фона и ис­че­за­ют.

В детс­тве у нас был ко­тенок по клич­ке Шо­колад­ка. Во всех ми­рах его зва­ли оди­нако­во. Он лю­бил за­бирать­ся на де­ревья, но не всег­да мог спус­тить­ся на зем­лю. Од­нажды ко­тенок вска­раб­кался на са­мую вер­хушку кле­на пе­ред до­мом, и толь­ко по его от­ча­ян­но­му мя­уканью мы до­гада­лись, что он там, на­вер­ху.

Па­па не стал сни­мать его.

— Или сам спра­вит­ся, или…

Мы жда­ли под де­ревом до тем­но­ты. Лезть на де­рево опас­но, и сом­не­ний в этом ни у ко­го не бы­ло. Не­кото­рые поп­ро­бова­ли, сор­ва­лись вниз и ис­чезли из на­шего соз­на­ния, пе­рело­мав ру­ки, но­ги или шеи.

Мы жда­ли, да­же на ужин не пош­ли. Ря­дом си­дели со­сед­ские де­ти — кто-то лю­бил Шо­колад­ку, а дру­гие ос­та­лись прос­то ра­ди раз­вле­чения. На­конец под­нялся ве­тер.

Мы ви­дели, как один ко­тенок про­летел сквозь тем­но-зе­леную лис­тву, упал в нес­коль­ких фу­тах от нас и сло­мал се­бе шею, уда­рив­шись о тро­ту­ар. Его бы­ло жал­ко до слез; ос­таль­ные из нас сор­ва­лись с мес­та, под­став­ляя ру­ки. Мы пой­ма­ли ко­тен­ка на ле­ту, смяг­чив па­дение.

— Как это у те­бя выш­ло? — спра­шивал кто-то в мил­ли­оне ми­ров.

Имен­но тог­да мне ста­ло яс­но, что я не та­кой, как все.

* * *

Мы от­сту­па­ем на тро­ту­ар, ожи­дая, по­ка гру­зовик про­едет ми­мо, и тог­да мож­но за­пом­нить его но­мер­ной знак и поз­во­нить в по­лицию, не на­зывая се­бя. Ве­ро­ят­но, ко­пам удас­тся ос­та­новить Эр­ла, пе­рек­рыв до­рогу. По­лицей­ские мо­гут за­дер­жать его у вы­ез­да на фе­дераль­ное шос­се № 23, в нес­коль­ких ми­лях от­сю­да. Ес­ли они нам по­верят.

Ес­ли к то­му вре­мени Эрл не ус­пе­ет убить де­вуш­ку. Ес­ли она еще жи­ва.

Внут­ри у ме­ня все сжи­ма­ет­ся. Нам не да­ет но коя мысль о том, ка­кой ужас дол­жна ис­пы­тывать де­вуш­ка.

Не­дос­та­точ­но прос­то со­об­щить по­лиции но­мер ма­шины.

Мы вы­ходим на про­ез­жую часть и раз­ма­хива­ем ру­ками, пы­та­ясь ос­та­новить гру­зовик Эр­ла.

Ког­да-то мы встре­чались с жен­щи­ной, кра­сивой жен­щи­ной с каш­та­новы­ми во­лоса­ми, нис­па­дав­ши­ми до по­яса. Мы не рас­ста­вались нес­коль­ко лет и в кон­це кон­цов об­ру­чились. В од­ном из ми­ров, все­го од­ном, она на­чала ме­нять­ся: ста­ла злой, за­тем эк­заль­ти­рован­ной, за­тем прос­то пус­той. Ос­таль­ные на­ши воп­ло­щения с ужа­сом смот­ре­ли, как она хва­та­ет­ся за нож — все­го один раз, в од­ном ми­ре, хо­тя в мил­ли­онах дру­гих ми­ров она со­чувс­твен­но под­держи­ва­ет ме­ня, по­ка нас вы­вора­чива­ет на­из­нанку над ку­хон­ной ра­кови­ной.

Она так и не по­няла, по­чему я ра­зор­вал по­мол­вку. Но она не зна­ла то­го, что знал я.

Эрл на­жима­ет на тор­моз, и гру­зовик рез­ко дер­га­ет­ся. На­уш­ни­ки с мик­ро­фоном сле­та­ют с го­ловы Эр­ла и бь­ют в вет­ро­вое стек­ло. Он стис­ки­ва­ет ру­левое ко­лесо так, что мус­ку­лы на ру­ках взду­ва­ют­ся от нап­ря­жения.

Мы сто­им на про­ез­жей час­ти, уро­нив на обо­чину хо­зяй­ствен­ную сум­ку, и мед­ленно раз­ма­хива­ем ру­ками, ту­да-сю­да.

В горс­тке ми­ров тя­гач с при­цепом сби­ва­ет ме­ня, и мы пот­ря­сены мо­ей смертью. Но у нас нет сом­не­ний: Эр­лу не вый­ти су­хим из во­ды. Ско­рее все­го его прив­ле­кут за неп­ре­думыш­ленное убий­ство, а по­том по­лиция най­дет де­вуш­ку. Од­на­ко поч­ти во всех ми­рах Эр­лу уда­ет­ся за­тор­мо­зить в нес­коль­ких дюй­мах от нас — или в нес­коль­ких фу­тах.

Мы смот­рим по­верх хро­миро­ван­ной ре­шет­ки ра­ди­ато­ра и раз­ри­сован­но­го ка­пота — жен­ская го­лов­ка, как на ста­рин­ных па­рус­ни­ках — пря­мо в гла­за Эр­лу.

Он под­ни­ма­ет ру­ку, и раз­да­ет­ся вой клак­со­на. Мы за­жима­ем уши ру­ками и в нес­коль­ких ми­рах пя­тим­ся на тро­ту­ар, ос­во­бож­дая до­рогу. Эрл вру­ба­ет пер­вую пе­реда­чу, и гру­зовик с ре­вом уно­сит­ся прочь. Од­на­ко в боль­шинс­тве ми­ров мы не дви­га­ем­ся с мес­та.

Аб­со­лют­но не важ­но, как зва­ли пре­зиден­та стра­ны или кто вы­иг­рал чем­пи­онат по бей­сбо­лу. В сущ­ности, для каж­до­го из нас это был тот же са­мый мир, и по­тому мы су­щес­тво­вали все вмес­те, нак­ла­дыва­ясь друг на дру­га, слов­но стоп­ка иг­раль­ных карт внут­ри ко­лоды.

Лю­бое ре­шение, в ре­зуль­та­те ко­торо­го воз­ни­кал оче­ред­ной мир, чуть-чуть от­ли­чав­ший­ся от ос­таль­ных, соз­да­вало еще од­но­го из нас, оче­ред­ное из поч­ти бес­ко­неч­но­го чис­ла мо­их воп­ло­щений, до­бав­лявшее кру­пицу к на­шему ин­теллек­ту и к на­шим зна­ни­ям.

Мы не бо­ги. Один из нас как-то во­зом­нил се­бя все­могу­щим, и вско­ре его уже не бы­ло с на­ми. Он не мог вы­дать на­шу тай­ну. Мы это­го не бо­ялись. Кто ему по­верит? Кро­ме то­го, те­перь он ос­тался в оди­ночес­тве — тех, кто под­дался этой ил­лю­зии, ока­залось сов­сем нем­но­го — и не мог при­чинить вре­да ос­таль­ным.

Нас раз­де­ляло мно­жес­тво ми­ров.

* * *

На­конец клак­сон смол­ка­ет. Уши за­ложи­ло, но мы ви­дим, как Эрл что-то кри­чит. Слов не ра­зоб­рать, а по гу­бам мож­но про­честь: «Твою мать» и «Су­кин сын». От­лично. Не­об­хо­димо ра­зоз­лить Эр­ла. Что­бы вы­вес­ти его из се­бя, мы де­ла­ем неп­ри­лич­ный жест ру­кой.

Он ша­рит ру­кой под си­день­ем. Пох­ло­пыва­ет по ла­дони га­еч­ным клю­чом. Двер­ца ка­бины рас­па­хива­ет­ся, и Эрл сос­ка­кива­ет на зем­лю. Мы ждем, не дви­га­ясь с мес­та.

Эрл — круп­ный муж­чи­на при­мер­но шес­ти фу­тов и че­тырех дюй­мов рос­том и ве­сом не мень­ше трех­сот фун­тов. У не­го не­боль­шое брюш­ко, за­то мус­ку­лис­тые шея и пле­чи. Ли­цо ук­ра­ша­ют чер­ные бач­ки — в дру­гих ми­рах он глад­ко выб­рит или но­сит усы. И вез­де Эрл свер­лит нас тя­желым, не­под­вижным взгля­дом, как буд­то мы ко­рова, а он мяс­ник.

У нас хруп­кое те­лос­ло­жение, рост пять фу­тов и че­тыре дюй­ма, вес сто шесть­де­сят фун­тов, но ког­да он взма­хива­ет га­еч­ным клю­чом, мы ук­ло­ня­ем­ся, слов­но зна­ем, ку­да при­дет­ся удар. Ко­неч­но, зна­ем, ведь в сот­не ми­ров он рас­кра­ива­ет нам че­реп, и это­го дос­та­точ­но, что­бы ос­таль­ные пре­дуга­дали его дви­жение.

Еще взмах, и мы вновь ухо­дим из-под уда­ра, по­том еще дваж­ды, вся­кий раз жер­твуя нес­коль­ки­ми из нас. Вне­зап­но нам ста­новит­ся не по се­бе от этих по­терь. На­ше соз­на­ние сос­то­ит из мил­ли­онов «я». Но каж­дый уми­ра­ет по-нас­то­яще­му, ис­че­за­ет нав­сегда. С каж­дой смертью мы что-то те­ря­ем.

Те­перь уже нель­зя до­жидать­ся по­лиции. Мы обя­заны спас­ти мак­си­маль­но воз­можное чис­ло нас са­мих.

Мы сно­ва ук­ло­ня­ем­ся, при­нося в жер­тву ко­го-то из нас, что­бы кру­жить с Эр­лом в не­ком по­добии тан­ца, как буд­то это пар­тнер, с ко­торым мы уп­ражня­лись ты­сячу лет. Мы про­бега­ем ми­мо Эр­ла, по­том по ле­сен­ке в ка­бину, прос­каль­зы­ва­ем внутрь, зах­ло­пыва­ем дверь и за­пира­ем ее.

Во мне со­еди­ня­ют­ся все мои воп­ло­щения. Я мо­гу об­ду­мывать мил­ли­оны ва­ри­ан­тов од­новре­мен­но. Са­мое труд­ное — выб­рать луч­ший из всех воз­можных. Мне не да­но уви­деть прош­лое или бу­дущее, но я ви­жу нас­то­ящее мил­ли­она­ми глаз и на­хожу са­мый бе­зопас­ный путь, тот, при ко­тором боль­шая часть из нас ос­та­нут­ся вмес­те.

Я че­ловек, жи­вущий во мно­жес­тве па­рал­лель­ных ми­ров.

Там, где спаль­ное мес­то за во­дите­лем ока­зыва­ет­ся пус­тым, мы си­дим ти­хо и ждем при­бытия по­лицей­ских, со­чиняя ис­то­рию, ко­торая мо­жет по­казать­ся им прав­до­подоб­ной, а Эрл гла­зе­ет на нас сна­ружи. Эти на­ши воп­ло­щения от­де­ля­ют­ся от тех, в ми­ре ко­торых за спин­кой во­дите­ля ле­жит свя­зан­ная де­вуш­ка. Ее ру­ки стя­нуты про­воло­кой, глу­боко вре­за­ющей­ся в за­пястья, рот зак­ле­ен скот­чем.

В ка­ких-то ми­рах она мер­тва; ее не­под­вижное ли­цо сплошь пок­ры­то си­няка­ми и сса­дина­ми. Где-то де­вуш­ка жи­ва, да­же не по­теря­ла соз­на­ния и смот­рит на нас си­ними, за­литы­ми кровью гла­зами. Ка­бина гру­зови­ка про­пита­лась за­паха­ми по­та, сек­са, кро­ви.

В тех все­лен­ных, где Эрл по­хитил и из­на­сило­вал мо­лодую жен­щи­ну, он не сто­ит бе­зучас­тно на тро­ту­аре, а раз­би­ва­ет ок­но га­еч­ным клю­чом.

Вто­рой удар Эрл об­ру­шива­ет на мой лоб, пос­коль­ку в тес­но­те ка­бины я не мо­гу увер­нуть­ся. Мне ка­жет­ся, что мой мозг раз­би­ва­ет­ся вдре­без­ги — слов­но я ока­зал­ся в чис­ле тех, кто при­несен в жер­тву, тех, кто по­тер­пел не­уда­чу, что­бы ос­таль­ные мог­ли ос­тать­ся в жи­вых. По­том я по­нимаю, что удар по­лучи­ло боль­шинс­тво из нас. Лишь нем­но­гим уда­лось приг­нуть­ся. Ос­таль­ные пе­река­тыва­ют­ся на спи­ну и от­талки­ва­ют но­гой ла­донь Эр­ла, ко­торый про­сунул ру­ку в ка­бину и пы­та­ет­ся раз­бло­киро­вать дверь. Его за­пястье по­пада­ет на за­зуб­ренный край уда­роп­рочно­го стек­ла, он вскри­кива­ет, но все же вы­тас­ки­ва­ет за­щел­ку.

Я от­ползаю по си­денью на­зад, от­би­ва­ясь но­гами. Здесь нет вы­бора. Мы все сра­жа­ем­ся не на жизнь, а на смерть.

Один удар унич­то­жа­ет по­лови­ну из нас. Сле­ду­ющий сме­та­ет треть ос­тавших­ся. В го­лове ту­ман. Нас те­перь не боль­ше де­сяти ты­сяч, и со­об­ра­жа­ем мы не так быс­тро. Я уже не все­ведущ.

Еще удар, и я па­даю, при­валив­шись к двер­це ка­бины. Здесь толь­ко я. Один. Опус­то­шен­ный и раз­би­тый.

У ме­ня нет сил по­шеве­лить­ся, а Эрл тем вре­менем об­ма­тыва­ет про­воло­кой мои за­пястья и ло­дыж­ки. Он неб­ре­жен — то­ропит­ся у­ехать, уб­рать­ся с цен­тра Сан­даски-стрит, — но и это­то дос­та­точ­но, что­бы я бес­по­мощ­но ле­жал на по­лу со сто­роны пас­са­жира. Пе­ред гла­зами у ме­ня над­ку­шен­ный «Бит-Мак» и бан­ка ди­ети­чес­кой ко­лы.

Я один. Тут нет ни­кого, кро­ме ме­ня, рас­те­рян­но­го, сби­того с тол­ку. Мозг не­пово­рот­лив, мыс­ли тя­гучие и мед­ленные, буд­то зас­тывший мед. Я про­иг­рал. Мы все про­иг­ра­ли и те­перь ум­рем, как та бед­няжка сза­ди. В оди­ночес­тве.

Угол зре­ния вне­зап­но сме­ша­ет­ся, и я ви­жу ка­бину из-за го­ловы Эр­ла, со спаль­но­го мес­та. До ме­ня до­ходит, что это взгляд то­го из нас, ко­торо­го из­би­ли и бро­сили на­зад. Он уми­ра­ет, но я еще мо­гу ви­деть его за­литы­ми кровью гла­зами. На мгно­вение на­ши ми­ры син­хро­низи­ру­ют­ся.

Он опус­ка­ет взгляд, и я ви­жу нож, охот­ни­чий нож с за­зуб­ренным лез­ви­ем, бу­рым от кро­ви. В ми­ре мо­его двой­ни­ка нож за­катил­ся под пас­са­жир­ское си­денье, то са­мое си­денье, к ко­торо­му при­жима­ет­ся моя спи­на.

Ру­ки свя­заны у ме­ня за спи­ной, и я изо всех сил вы­тяги­ваю их под си­денье. Ни­чего не вы­ходит — слиш­ком не­удоб­ная по­за. Тот, дру­гой, не сво­дит глаз с но­жа, ря­дом с мес­том, где дол­жны быть мои паль­цы. Прав­да, нет ни­какой га­ран­тии, что в мо­ем ми­ре нож во­об­ще су­щес­тву­ет. Мы уже не в цен­тре ве­ро­ят­нос­тной кри­вой. Сде­лан­ный вы­бор очень да­леко увел ме­ня от тех воп­ло­щений, ко­торые пь­ют ко­фе с ро­гали­ком в кон­ди­тер­ской на про­тиво­полож­ной сто­роне ули­цы.

Эрл опус­ка­ет взгляд, чер­ты­ха­ет­ся. По­том пи­на­ет ме­ня и за­тал­ки­ва­ет еще даль­ше под си­денье. Паль­цы на­щупы­ва­ют что-то ос­трое.

Я ос­то­рож­но бе­ру этот пред­мет в ру­ку. Нож.

Не­кото­рое вре­мя пе­реби­раю паль­ца­ми, пы­та­ясь ух­ва­тить нож так, что­бы за­зуб­ренное лез­вие выс­ту­пало из ла­дони буд­то гре­бень на спи­не сте­гозав­ра. Я по­резал­ся и чувс­твую, что ру­ко­ят­ка ста­новит­ся сколь­зкой. Вы­тираю ла­донь о ше­рохо­ватый ков­рик и сно­ва бе­ру нож.

Дож­давшись, ког­да Эрл на­чина­ет по­вора­чивать руль впра­во, под­тя­гиваю ко­лени к гру­ди, пе­река­тыва­юсь на жи­вот и бро­саю свое те­ло на Эр­ла — спи­ной впе­ред, выс­та­вив нож.

В том единс­твен­ном ми­ре, где я су­щес­твую, нож вон­за­ет­ся в бед­ро Эр­ла.

Гру­зовик рез­ко ухо­дит в сто­рону, объ­ез­жая ка­кое-то пре­пятс­твие на ули­це, и ме­ня бро­са­ет на Эр­ла. Он вскри­кива­ет, чер­ты­ха­ет­ся и хва­та­ет­ся за бед­ро.

Удар ку­лака сби­ва­ет ме­ня на пол.

Эрл в ярос­ти по­вора­чива­ет­ся ко мне, но тут гру­зовик бь­ет во что-то на пол­ном хо­ду, и Эр­ла бро­са­ет на ру­левое ко­лесо. По­теряв соз­на­ние, он ос­та­ет­ся ле­жать на ру­ле, и тут жен­щи­на с тру­дом вы­бира­ет­ся из-за си­денья, всем те­лом на­вали­ва­ет­ся на ру­ко­ят­ку но­жа и на­чина­ет кром­сать но­гу Эр­ла, по­ка не пе­рере­за­ет ве­ну или ар­те­рию.

Я ле­жу в лу­же кро­ви, по­ка не при­быва­ет по­лиция. Я сно­ва один, а то­го из нас, кто за­метил нож, уже нет в жи­вых.

Мо­лодая жен­щи­на при­ходит на­вес­тить ме­ня, ког­да я от­ле­жива­юсь на боль­нич­ной кой­ке. Я поль­зу­юсь все­об­щим вни­мани­ем, и мед­сес­тры с вра­чами чрез­вы­чай­но об­хо­дитель­ны. И де­ло не толь­ко в со­быти­ях, ра­зыг­равших­ся на ули­цах их ма­лень­ко­го го­род­ка, — я из­вес­тный ав­тор та­ких по­пуляр­ных пе­сен, как «Лю­бовь — это звез­да», «Зов люб­ви» и «Он­датро­вая лю­бовь». Вскрыв­ши­еся прес­тупле­ния Эр­ла, в том чис­ле жут­кая ла­бора­тория в его до­ме в Питт­сбур­ге, еще боль­ше по­дог­ре­ва­ют ин­те­рес ко мне.

По­хоже, она оп­ра­вилась чуть быс­трее ме­ня: ее ли­цо те­перь сно­ва по­хоже на ли­цо, те­лес­ные и ду­шев­ные ра­ны за­руб­це­вались. Уви­дев ее улыб­ку, я по­нимаю, что де­вуш­ка силь­нее ме­ня. Мое те­ло выз­до­рав­ли­ва­ет — по­резы на за­пясть­ях и ло­дыж­ках, сло­ман­ная кость пред­плечья. Но раз­де­лен­ное соз­на­ние ни­как не за­жива­ет. Я чувс­твую се­бя оту­пев­шим, раз­би­тым.

Слу­шая пес­ни по ра­дио — пес­ни дру­гих ав­то­ров, — я не мо­гу от­де­лать­ся от мыс­ли о том, в сколь­ких ми­рах не бы­ло ни но­жа, ни спа­сения. Мо­жет быть, толь­ко я один доб­рался до ка­бины и су­мел вы­жить. Мо­жет быть, толь­ко я один спас жен­щи­ну.

— Спа­сибо, — го­ворит она. — Спа­сибо за то, что вы сде­лали.

Я не знаю, что ска­зать, пы­та­юсь вы­удить из па­мяти что-то ос­тро­ум­ное, лю­без­ное, неп­ри­нуж­денное и не на­хожу там ни­чего, кро­ме са­мого се­бя.

— Да…. не за что.

— Вас мог­ли убить. — Де­вуш­ка улы­ба­ет­ся мне.

Я от­во­жу взгляд. Она не по­нима­ет, что ме­ня на са­мом де­ле уби­ли.

— Из­ви­ните за бес­по­кой­ство, — пос­пешно при­бав­ля­ет де­вуш­ка.

— Пос­лу­шай­те. — Я ос­та­нав­ли­ваю ее. — Прос­ти­те, что я не… — Мне хо­чет­ся из­ви­нить­ся, что я не спас боль­ше ее жиз­ней. Что не при­кон­чил боль­ше Эр­лов. — Прос­ти­те, что не ос­во­бодил вас рань­ше. — Зву­чит глу­по, и я чувс­твую, что крас­нею.

— Вы ус­пе­ли вов­ре­мя. — Улыб­нувшись, она нак­ло­ня­ет­ся и це­лу­ет ме­ня.

Я те­ря­юсь, чувс­твуя неж­ное при­кос­но­вение, од­новре­мен­но к пра­вой и ле­вой ще­ке; тре­тий по­целуй при­ходит­ся пря­мо в гу­бы. Я ви­жу де­вуш­ку од­новре­мен­но в трех ра­кур­сах, что-то вро­де трип­ти­ха, и мне уда­ет­ся вы­давить из се­бя улыб­ку, три улыб­ки. По­том а сме­юсь — в три го­лоса.

Мы спас­ли ее по край­ней ме­ре од­нажды. Это­го дос­та­точ­но. В од­ном из трех ми­ров, где мы пре­быва­ем, жен­ский го­лос по ра­дио по­ет ме­лодич­ную пе­сен­ку. Я на­чинаю за­писы­вать сло­ва здо­ровой ру­кой и ос­та­нав­ли­ва­юсь. С этим по­кон­че­но, ре­ша­ем мы втро­ем. Те­перь у нас есть дру­гие де­ла, и пе­ред на­ми сто­ит сов­сем дру­гой вы­бор.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print