Человек-дерево. Шимун Врочек

Во мне рас­тет де­рево.

Сто­ит за­дер­жать­ся на нес­коль­ко ми­нут на од­ном мес­те, как я пус­каю кор­ни. Сквозь мою ко­жу, заг­ру­бев­шую, в че­шуй­ках на­рос­тов, про­бива­ют­ся тон­кие по­беги, про­низы­ва­ют стул, на ко­тором я си­жу. Будь он де­ревян­ным, я бы уже врос в не­го на­мер­тво.

Но он плас­ти­ковый. Так что я все­го лишь об­ви­ваю его, слов­но чер­то­ва ор­хи­дея. Я ни­чего не по­нимаю в са­доводс­тве. Я и цве­ты-то до­ма не дер­жал – по­ка их не за­вела же­на…

Те­перь у нас в до­ме пят­надцать гор­шков. И я.

Где-то в од­ной ка­тего­рии с фи­кусом.

Сей­час я щел­каю по кла­вишам но­ут­бу­ка, а из кон­чи­ков паль­цев про­бива­ют­ся тон­кие по­беги. Я – де­рево. Я – че­ловек. Я хо­дячая двой­ствен­ность и ме­тафо­ра во пло­ти.

Моя же­на не бы­ла брев­ном в пос­те­ли, зря вы это. Ну, мо­жет, чуть-чуть де­ревян­ная. Имен­но в ме­тафо­ричес­ком, об­разном, смыс­ле. А не по­тому, что мать у нее – ведь­ма.

Да, ведь­ма. Жут­кое соз­да­ние. Я знаю, мно­гие так го­ворят о сво­их те­щах. И те­перь ду­маю, что не­кото­рые – я не го­ворю, что все, но кто зна­ет? – мо­жет, они не пре­уве­личи­вали, на­зывая ма­му сво­ей же­ны ис­ча­ди­ем ада, ведь­мой, монс­тром, го­лод­ной глот­кой, ле­та­ющей бен­зо­пилой и гла­зами дь­яво­ла. Счи­та­ете, это все ме­тафо­ры, а на са­мом де­ле это прос­тые, воз­можно, да­же ми­лые по­жилые жен­щи­ны?

Я не уве­рен. От этих ме­тафор пах­нет, прос­ти­те, сов­сем не бу­тафор­ской кровью.

Я ста­нов­люсь де­ревом. Мо­гу сто­ять не­под­вижно це­лыми ча­сами. Ав­то­мати­чес­ки по­вора­чива­юсь ли­цом к сол­нцу. Мо­гу оп­ре­делить, где на­ходит­ся се­вер – с лег­костью, без вся­кого ком­па­са. По­тому что имен­но с той сто­роны у ме­ня силь­нее рас­тет ще­тина.

Я не шу­чу. По­жалуй­ста, по­верь­те мне. Я не шу­чу. Я в ужа­се.

Ка­залось бы, са­мые обыч­ные ве­щи ста­новят­ся пу­га­ющи­ми, ес­ли про­ис­хо­дят бук­валь­но. Вы ког­да-ни­будь об­ра­щали вни­мание, сколь­ко ме­тафор мы ис­поль­зу­ем в ре­чи? Нет? А я знаю. Не по­тому, что я фа­нат лин­гвис­ти­ки… А по­тому, что то, что для вас за­бав­но, для ме­ня – ужа­са­юще и бук­валь­но.

Вот сей­час я прак­ти­чес­ки при­рос к сту­лу.

Об­вился, пус­тил кор­ни. Спи­на де­ревян­ная. Ру­ки бу­рати­нопо­доб­ные. Я чер­тов Пи­нок­кио – за ис­клю­чени­ем то­го, что у не­го бы­ла на­деж­да стать че­лове­ком… а я эту на­деж­ду с каж­дой ми­нутой те­ряю.

Я еще че­ловек. И уже де­рево.

Я не бил свою же­ну, зря вам это ска­зали. Чес­тное сло­во, зря. Ес­ли бы я знал, чем это кон­чится…

Ни­ког­да не свя­зывай­тесь с ми­лыми по­жилы­ми жен­щи­нами. За этой мас­кой скры­ва­ют­ся про­пас­ти ада и раз­вер­стые пас­ти монс­тров. Год­зилла нер­вно ку­рит в ра­ди­оак­тивном са­ду доб­ра и зла по срав­не­нию с эти­ми жен­щи­нами.

На са­мом де­ле все прос­то.

Я уда­рил Ве­ру, она поз­во­нила ма­ме, та на­ложи­ла прок­ля­тие.

Ло­гичес­кая це­поч­ка, ска­жете? Так мне и на­до, ска­жете?!

А рас­ска­зать вам, как я те­перь бре­юсь?

Ка­кого цве­та ще­тину выт­ря­хиваю из-под но­жа элек­три­чес­кой брит­вы?!

За­то сей­час, ког­да же­на уш­ла от ме­ня, заб­рав де­тей, я мо­гу ска­зать – сте­риль­но. В до­ме ста­ло сте­риль­но. Чис­тый хло­рофилл. Сол­нечные ван­ны. Ес­ли бы я не бо­ял­ся вы­ходить на ули­цу, то про­водил бы там це­лые дни. И хо­лод не по­меха. Воз­можно, я единс­твен­ное де­рево в ми­ре, ко­торое мо­жет се­бе поз­во­лить би­лет в Гре­цию. Толь­ко ме­ня пу­га­ет пе­релет… по­тому что я мо­гу пус­тить кор­ни. При­рас­ту к крес­лу. Ос­та­нусь в са­моле­те нав­сегда и че­рез нес­коль­ко дней по­гиб­ну от не­дос­татка све­та. Во­ду-то, на­де­юсь, мне бу­дут при­носить?

Так вот, же­на уш­ла не по­тому, что я ее уда­рил. А по­тому что я стал дру­гим. Я прев­ра­тил­ся в монс­тра. Со мной ста­ло не­воз­можно иметь де­ло.

За­бав­но, что, ког­да те­бе боль­ше все­го нуж­на по­мощь, те­бя ис­клю­читель­но тща­тель­но изобь­ют но­гами.

А ведь это ее мать со мной сде­лала! Ми­лая по­жилая жен­щи­на рос­том с гно­ма, ямоч­ки на ще­ках, пле­тение из би­сера. Все вок­руг счи­тали ее оба­ятель­ной. А я с пер­во­го дня ви­дел чу­довищ­ный ос­кал за эти­ми по­жилы­ми ямоч­ка­ми. В ка­кой-то сказ­ке у ведь­мы бы­ли же­лез­ные зу­бы. То есть сво­их зу­бов у нее не бы­ло, она вста­вала с ут­ра, бра­ла с ноч­но­го сто­лика же­лез­ные че­люс­ти, по­хожие на мед­ве­жий кап­кан, и за­совы­вала в рот. По­том два ра­за щел­ка­ла зу­бами, про­веряя, как че­люсть вста­ла на мес­то, и – улы­балась.

Ни­каких ил­лю­зий. Как толь­ко я по­пал в ее дом, это слу­чилось. Ве­ра пош­ла впе­ред, я за­меш­кался в при­хожей…

Сни­мая бо­тин­ки, я опер­ся на сте­ну. Вол­не­ние, не­лов­кость. И на­жал на вык­лю­чатель. Свет по­гас. Че­рез мгно­вение я его вклю­чил, сер­дце ко­лоти­лось так, слов­но я взбе­жал на шес­тнад­ца­тый этаж (да­же в во­сем­надцать лет я бы за­пыхал­ся, по­жалуй, а мне бы­ло не во­сем­надцать). Она сто­яла и улы­балась. Ми­ло так. С ямоч­ка­ми. А я тор­чал как ду­рак с мок­рой спи­ной. Во­лосы на за­тыл­ке ше­вели­лись (ме­тафо­ра). И ду­мал: по­каза­лось. Ду­рац­кая ерун­да.

Но я знаю, и тог­да, в сущ­ности, знал. Нет, не по­каза­лось.

Ког­да свет по­гас, в тем­но­те про­дол­жа­ли го­реть два крас­ных гла­за. Зна­ете, как бы­ва­ет на фо­тог­ра­фи­ях, ког­да вспыш­ка слиш­ком близ­ко? Или у ко­шек? Зна­ете?

В тем­но­те, по­ка я не вклю­чил свет, на ме­ня смот­ре­ли гла­за зве­ря.

И на всех фо­тог­ра­фи­ях, это я зад­ним чис­лом по­нимаю, у те­щи всег­да бы­ли в гла­зах крас­ные точ­ки.

…На­де­юсь, это не пе­реда­ет­ся по нас­ледс­тву.

По­тому что в Ве­ре это­го нет. У нее мно­го не­дос­татков, она вспыль­чи­ва, уп­ря­ма, мни­тель­на, при­жимис­та и од­новре­мен­но тран­жи­рит день­ги, как пь­яный ле­ги­онер «Спар­та­ка»; она то зла, то рев­ни­ва, то обид­чи­ва, но од­но­го в ней нет. Она – не ведь­ма.

И на­де­юсь, это не дос­та­лось мо­им до­черям. Сей­час, по­ка я щел­каю по кла­вишам зат­вердев­ши­ми от по­бегов паль­ца­ми, я все еще на это на­де­юсь.

«Все в по­ряд­ке, Са­ша?» – спро­сила те­ща. Очень ми­лым го­лосом. И улыб­ну­лась. Но я слы­шал, кля­нусь, я слы­шал за этим зве­риный рык! Хрип­лый нас­мешли­вый хо­хот ги­ены, ры­чание бе­шено­го пса, ску­лящий гор­ло­вой кле­кот па­ви­ана, низ­кий рев кро­коди­ла, за­видев­ше­го до­бычу…

Я бо­ял­ся ее. Хо­тя и не приз­на­вал­ся в этом да­же се­бе. Ми­лая по­жилая жен­щи­на рос­том мне по грудь. Че­го тут бо­ять­ся?

Те­перь-то я знаю.

 

Я го­ворил, что в до­ме сте­риль­но? Так и есть. Ве­ра заб­ра­ла да­же гор­шки с ком­натны­ми рас­те­ни­ями. Толь­ко фи­кус ос­тался, по­тому что я его не от­дал.

В квар­ти­ре пус­то. И свет­ло.

Боль­шие стек­лянные ок­на. Ни­каких штор. Мно­го сол­нечно­го све­та. От­кры­тые став­ни, прек­расный воз­дух. Ни­каких де­тей, со­бак, до­маш­них жи­вот­ных и обя­зан­ностей. Все ус­ло­вия для твор­ческо­го рос­та.

Или, в мо­ем слу­чае, прос­то рос­та.

Я, хо­лодиль­ник, мик­ро­вол­новка и те­леви­зор – мы ос­та­лись на­еди­не. Что еще нуж­но муж­чи­не?

Пи­во, со­сис­ки, кол­ба­са, я­ич­ни­ца (ес­ли ос­та­лись яй­ца). Ма­каро­ны. До­ширак. За­моро­жен­ная пиц­ца.

Еще пи­во.

Хо­тя те­перь мне боль­ше нра­вит­ся во­да. Я на­ливаю до кра­ев плас­ти­ковый таз, до­бав­ляю лож­ку са­хара и опус­каю ту­да но­ги. Бла­женс­тво.

Или стою в ду­ше ча­сами, а во­да сте­ка­ет по мо­ей ог­ру­бев­шей, пок­ры­той на­рос­та­ми ко­же. Я даю по­беги. А за­тем тща­тель­но сбри­ваю их… По­том ле­жу на зас­те­лен­ной плен­кой кро­вати, что­бы не про­рас­ти в глубь мат­ра­са (од­но­го ра­за мне хва­тило), и ду­маю.

Я ску­чаю по ним. Ког­да в до­ме нет жен­щин и де­тей, со­вер­шенно не­чего де­лать. Пол­ная бес­смыс­ленность. Пи­во те­ря­ет вкус, те­леви­зор смот­реть нет ин­те­реса, не хо­чет­ся ни­чего. В этот мо­мент я дей­стви­тель­но чувс­твую се­бя де­ревом.

Хо­тя, воз­можно, де­ревья то­же о чем-то вол­ну­ют­ся.

Че­го-то хо­тят.

Па­радокс пус­то­го прос­транс­тва. Ког­да де­ти да­леко и кто-то дру­гой чи­та­ет им сказ­ку на ночь (это­го дру­гого мне в ту же се­кун­ду хо­чет­ся убить), ког­да нет вор­ча­ния же­ны (сде­лай то, сде­лай это, пос­лу­шай, что мне ска­зали), нет и же­лания что-ли­бо де­лать. Все впа­ло в спяч­ку. Же­лания соб­ра­ли че­мода­ны и ум­ча­лись в дру­гой го­род.

Прос­ти­те, я прер­вусь. Не мо­гу дол­го си­деть на од­ном мес­те. Сей­час я поб­ре­юсь, попью во­ды, пос­тою на сол­нце (я не рис­кую вы­ходить на ули­цу, а за­гораю на кух­не у ок­на, раз­девшись) и про­дол­жу. Мне нуж­но соб­рать­ся… еще од­на ме­тафо­ра, до­воль­но жут­кая… что­бы рас­ска­зать, что бы­ло даль­ше.

Хо­тя на са­мом де­ле рас­ска­зать нуж­но, что бы­ло «до».

 

Я вер­нулся. Ру­ки клей­кие от со­ка. На пра­вой паль­цы обс­три­жены ху­же. Я так и не на­учил­ся уп­равлять­ся с нож­ни­цами ле­вой ру­кой. За­то по слу­чай­нос­ти Ве­ра, ухо­дя, за­была заб­рать ма­никюр­ный на­бор из ван­ной ком­на­ты. Мне по­вез­ло.

Я всег­да так ду­маю, ког­да об­ре­заю кро­шеч­ные по­беги под ко­рень:

«Мне по­вез­ло».

Я чувс­твую неж­ный за­пах дре­вес­но­го со­ка. Он ос­ве­жа­ет, слов­но гло­ток мо­роз­но­го воз­ду­ха, ког­да сто­ишь на вер­ши­не снеж­ной го­ры, со­бира­ясь съ­ехать вниз на лы­жах, те­бе один­надцать лет и све­тит сол­нце.

Вот в чем смысл все­го это­го – ес­ли в этом во­об­ще есть смысл. Я пе­рес­тал об­ма­нывать сам се­бя. Хо­тя до сих пор не по­нимаю, по­чему я это сде­лал…

По­чему я ее уда­рил.

Моя же­на не ан­гел. Это точ­но. Жизнь с ней не бы­ла бе­зоб­лачной, но все же это бы­ла нор­маль­ная жизнь. И те прис­ту­пы не­навис­ти, что я ис­пы­тывал к ней, ког­да хо­телось за­орать в ли­цо, а за­тем швар­кнуть эту не­навис­тную су­ку в сте­ну, в угол, об ко­сяк – это бы­ло ред­ко.

Хо­тя бы­ло.

Бы­ло.

Иног­да я ду­маю: мо­жет, это все ее ха­рак­тер? Эта пу­га­ющая, вы­нося­щая мозг уве­рен­ность в собс­твен­ной пра­воте. Чем мень­ше Ве­ра зна­ла, тем боль­ше бы­ла уве­рена, что пра­ва.

Ме­ди­аког­ни­тив­ное ис­ка­жение. Эф­фект Дан­нинга – Крю­гера.

Черт. Смеш­но, на­вер­ное, слы­шать та­кие сло­ва от че­лове­ка, ко­торый хо­дит по пус­той квар­ти­ре, те­ряя листья? Но это прав­да. Я не был ду­бом. Я и сей­час не сов­сем дуб – хо­тя пу­га­юще бли­зок к это­му.

Не пом­ню, из-за че­го я вы­шел в тот раз из се­бя. Ду­маю, ви­нова­то крас­ное ви­но. Су­хое бор­до уро­жая две ты­сячи один­надца­того го­да. Я за­метил: ес­ли пи­во де­ла­ет ме­ня доб­ро­душ­ным, рас­слаб­ленным, то ви­но – на­обо­рот. Я ста­нов­люсь ре­зок и не­тер­пим. Воз­можно, крас­ное ви­но – это чер­то­во фран­цуз­ское бор­до – ли­ша­ет ме­ня ил­лю­зий? Воз­можно, это ис­тинный «я» – под ви­ном? Жес­то­кий и мрач­ный уб­лю­док. Же­на удив­ля­лась, что со мной. Она не зна­ет и по­лови­ны. Она не зна­ет – и на­де­юсь, ни­ког­да не уз­на­ет, – как час­то бы­ла близ­ка к то­му, что­бы быть пе­релом­ленной, как трос­тинка, и бро­шен­ной в угол. О, это бы­ло. Ка­ким-то чу­дом я удер­жи­вал­ся. На са­мом де­ле я хо­тел схва­тить ее и тряс­ти – как тря­сет ог­ромная со­бака тря­пич­ную кук­лу. Рас­потро­шить ее. Вы­пус­тить ва­ту. Убить.

Сей­час я на­писал это и чувс­твую под­сту­пив­шую под гор­ло прав­ду. Мне не лег­че, ес­ли вы об этом. Ме­ня при­водит в лег­кое опь­яне­ние – нет, не крас­ное ви­но и не пи­во, а ощу­щение, что я на­конец-то го­ворю то, что дол­жен ска­зать. Из­лить ду­шу – так это на­зыва­ет­ся?

Мо­жет, мне прос­то нуж­но за­вес­ти лич­но­го пси­хо­ана­лити­ка? Что­бы рас­ска­зать все и ры­дать ему в пле­чо от нах­лы­нув­ше­го ка­тар­си­са… или как его там…

Но по­том я по­нимаю – это не сра­бота­ет. Прос­то до­бавит­ся еще один че­ловек, ко­торо­му я вру.

Воз­можно, ког­да-ни­будь я пой­му, по­чему крас­ное су­хое опь­яне­ние с нот­ка­ми фрук­тов, вы­ращен­ное на ка­ком-то там скло­не ви­ног­радни­ка с ка­кой-то там го­ры во фран­цуз­ской про­вин­ции Бор­до, бы­ло мне так… при­ят­но.

Мо­жет, я то­же монстр?

Схо­жу попью во­ды. Ка­жет­ся, мои кор­ни сов­сем пе­ресох­ли. Пос­та­ра­юсь не уро­нить все листья по пу­ти. До встре­чи.

 

Я уда­рил ее тог­да. Это прав­да. Схва­тил за шею и тряс как кук­лу. Это то­же прав­да. И швыр­нул в угол. Лег­ко. Зна­ете, я силь­ный, хо­тя по внеш­не­му ви­ду не ска­жешь. Но вы не пред­став­ля­ете, нас­коль­ко я силь­ный. Ее пять­де­сят че­тыре ки­лог­рамма ле­та­ют как пу­шин­ка, ког­да я пь­ян. Я мо­гу сде­лать все, хо­тя тя­желее ее все­го на де­сять ки­ло…

Лад­но, на пят­надцать.

Воз­можно, я и есть глав­ный монстр в на­шей се­мей­ке Адамс.

И я по­лучаю от это­го удо­воль­ствие. Ко­рот­кие мгно­вения по­быть тем са­мым ог­ромным, ужа­са­юще силь­ным монс­тром.

Воз­можно, ког­да в тот день по­гас свет и я уви­дел вмес­то глаз те­щи го­рящие ог­ни, она, моя те­ща, то­же кое-что уви­дела? Уви­дела, кто скры­ва­ет­ся за сму­щен­ным мо­лодым че­лове­ком в плю­шевом пид­жа­ке уни­вер­си­тет­ско­го пре­пода­вате­ля?

Уви­дела два крас­ных гла­за. И ис­пу­галась.

Все мы хо­тим луч­ше­го для на­ших де­тей.

Те­ща при­ез­жа­ла в гос­ти. Нян­чи­лась с деть­ми. Но млад­шая к ней на ру­ки не пош­ла. Ни в ка­кую. Рев и сле­зы. Ис­те­рика.

Ве­ра сму­тилась. И на­чала пи­хать млад­шую те­ще в ру­ки, нес­мотря на воп­ли…

Ме­ня до сих пор это бе­сит.

Воз­можно, де­ти ви­дят боль­ше, чем взрос­лые. Воз­можно, де­тям да­же не нуж­но вык­лю­чать для это­го свет.

А воз­можно, я опять го­ворю: воз­можно… Воз­можно, млад­шая не хо­тела к ба­буш­ке на ру­ки… по­тому что у нее уже был лю­бимый монстр.

Обо­жа­емый па­па. Па-па. Па-па­аа.

 

Не мог пи­сать. Дро­жали ру­ки. Как пред­став­лю, что млад­шая где-то да­леко, в ты­сяче ки­ломет­ров от ме­ня, ле­жит в тем­но­те кро­ват­ки и ка­нючит: па-паа…

Од­но­го это­го дос­та­точ­но, что­бы я раз­ры­дал­ся.

Стран­но, ка­кой я стал чувс­тви­тель­ный. Оди­ночес­тво обос­тря­ет чувс­тва, да­же ес­ли это чувс­тва че­лове­ка-де­рева.

Ха. Схо­дил на кух­ню, на­лил чаю – ско­рее по инер­ции. Мне пе­рес­тал нра­вить­ся вкус, хо­тя рань­ше я не мог и ча­са про­жить без чай­ной круж­ки. Но ста­рые при­выч­ки жи­вучи. Сей­час я шле­пал по пус­той квар­ти­ре, где нет ни од­но­го ков­ра, а на тем­ном пар­ке­те ос­та­вались лис­точки. Мел­кие зе­леные лис­точки. Вы зна­ете, как ли­ня­ет кош­ка? Да­же ко­рот­ко­шерс­тная? Вро­де бы ни­чего та­кого. А по­том ока­зыва­ет­ся, что шерсть пов­сю­ду. Здесь сва­ляв­ши­еся ком­ки, там це­лый слой… так же и с листь­ями. Они кро­шеч­ные. Но они вез­де.

Сей­час я шел, и вок­руг бы­ла осень.

Все де­ревья по осе­ни ли­ня­ют.

Те­ща мог­ла прев­ра­тить ме­ня в ель. Или там, в ли­ван­ский кедр, веч­но­зеле­ный. Или в паль­му. Но нет, я ока­зал­ся из по­роды лис­твен­ных…

Я не знаю, как она это сде­лала.

То есть у ме­ня есть не­кото­рое пред­став­ле­ние, как это про­ис­хо­дит в филь­мах. Три мак­бе­тов­ских ведь­мы, крюч­ко­носые, в бо­родав­ках, скло­нились над ды­мящим­ся кот­лом. Или это из муль­ти­ка? Не­важ­но.

Ско­рее все­го, она не скло­нялась над кот­лом. Мо­жет, по­шеп­та­ла. Ми­лое по­жилое ли­цо с ямоч­ка­ми под­ра­гива­ло, гу­бы ше­вели­лись. Гла­за све­тились, но днем это­го ник­то не за­метил. Хо­тя сом­не­ва­юсь, что она это де­лала при лю­дях. Мы, монс­тры с крас­ны­ми све­тящи­мися гла­зами, пред­по­чита­ем по­казы­вать свою ли­чину… не при­люд­но. А толь­ко при же­не и де­тях.

Черт.

Я все еще не по­нимаю, по­чему имен­но в де­рево! Рас­те­ния ей всег­да уда­вались, но я-то тут при чем?

Фи­кус у нас на кух­не – единс­твен­ный гор­шок в до­ме, ко­торый Ве­ра не заб­ра­ла – вы­тянул­ся до по­тол­ка. Спа­сибо те­ще. Это она по­дари­ла. Я ду­мал, фи­кус сдох­нет, а он вы­махал – ку­да там. Вы­ше ме­ня на две го­ловы.

Будь фи­кус мо­им сы­ном, я бы че­рез па­ру лет за­писал его на бас­кетбол.

Она ме­ня прок­ля­ла. Од­нажды я прос­нулся и не смог встать с ди­вана – спа­ли мы пос­ле то­го, как я уда­рил Ве­ру, раз­дель­но. Я ду­мал, это прос­то пох­мелье. Го­лова рас­ка­лыва­лась. Ког­да я все же встал – отод­рал се­бя от ди­вана, опять чер­то­ва ме­тафо­ра, – на обив­ке ос­та­лись нес­коль­ко кро­шеч­ных зе­леных лис­точков. И один по­жел­тевший. Я, как на­яву, ви­жу это.

Те­перь я по­нимаю, что это бы­ло на­чалом кон­ца.

А тог­да толь­ко по­чесал шею и поб­рел за таб­леткой ибуп­ро­фена.

Ще­тина как-то стран­но от­да­вала зе­ленью…

А по­том я на­чал при­рас­тать то здесь, то там. Тор­чать под ду­шем ча­сами. Зас­ты­вать на мес­те без ви­димых при­чин. Чувс­тво­вать сол­нечный свет ко­жей и нап­равле­ние на се­вер. Бе­седо­вать с фи­кусом.

Еще че­рез ме­сяц Ве­ра уш­ла. Заб­ра­ла де­тей. По­том гор­шки с цве­тами, теп­лые ве­щи и кош­ку. Спус­тя па­ру не­дель приш­ли лю­ди за ос­таль­ным доб­ром. Тро­юрод­ная сес­тра Ве­ры с пар­нем и груз­чи­ками.

Я еле дож­дался, по­ка они заг­ру­зят­ся и у­едут.

По­тому что в тот день я брил­ся, за­ливая все вок­руг неж­но, как пер­вые лип­кие лис­точки на бе­резах, пах­ну­щим со­ком. Зе­леная ще­тина сы­палась в ра­кови­ну в бе­лой пе­не. Я смот­рел в зер­ка­ло и ви­дел ли­цо столь древ­нее, что ка­зал­ся сам се­бе вар­ва­ром, вы­кор­че­выва­ющим ты­сяче­лет­ний свя­щен­ный лес…

Хва­тит. На се­год­ня за­кан­чи­ваю.

 

Хо­тите фо­кус? Я под­ни­маю ру­ки над кла­ви­ату­рой и вы­тяги­ваю паль­цы. Ес­ли сде­лать уси­лие, сос­ре­дото­чить­ся…

А мож­но и не сос­ре­дота­чивать­ся.

Рос­тки все рав­но по­явят­ся. Тут ма­ло что за­висит от мо­его же­лания. Сна­чала ощу­ща­ешь зуд в кон­чи­ках паль­цев… за­тем на­рас­та­ющую ще­кот­ку, зуд ста­новит­ся не­выно­симым…

И вот они по­лез­ли.

Из кон­чи­ков паль­цев вы­рас­та­ют ве­точ­ки, кро­шеч­ные поч­ки на­буха­ют и вы­пус­ка­ют та­кие же кро­хот­ные лис­точки.

Толь­ко не го­вори­те: «При­ят­но ви­деть, как ты рас­тешь над со­бой».

Я бы очень хо­тел ска­зать, что, ког­да это на­чалось, я по­терял чувс­тво юмо­ра. Но нет. Ни­чего по­доб­но­го. Да, та­кое бы­ва­ет, ког­да что-то серь­ез­ное слу­ча­ет­ся с тво­ими близ­ки­ми… но ког­да с то­бой – чувс­тво юмо­ра тут как тут.

Ин­те­рес­но, у де­ревь­ев ка­кое чувс­тво юмо­ра?

Я ду­маю: зе­леное.

Я ни чер­та не по­нимаю в са­доводс­тве. По­это­му я от­крыл но­ут­бук и наб­рал «что де­лать, ес­ли прев­ра­ща­ешь­ся в де­рево». Мне пред­ло­жили ис­пра­вить на: «ес­ли прев­ра­ща­ешь­ся в рас­те­ние».

Хо­рошо. Да бу­дет так, ве­ликий и ужас­ный гугл.

Пер­вый со­вет: за­вес­ти хоб­би.

За­писать­ся на й­огу.

Ла­тино­аме­рикан­ские тан­цы.

Прыж­ки с па­рашю­том.

Ку­линар­ные кур­сы.

Мно­го гу­лять. Хо­роший ва­ри­ант.

На­конец-то об­ра­тить вни­мание на же­ну и близ­ких. Ха-ха. Я бы по­шутил… но, по­жалуй, это как раз тот мо­мент, ког­да я ут­ра­тил свое зна­мени­тое «зе­леное» чувс­тво юмо­ра.

За­нять­ся стрель­бой из лу­ка, дай­вин­гом, борь­бой ка­по­эй­ра…

Вто­рой со­вет: бро­сить пить.

Вот тут я не вы­дер­жал и рас­хо­хотал­ся.

…Ког­да при­еха­ла Ве­рина тро­юрод­ная сес­тра Гу­ля – с мо­лодым че­лове­ком и груз­чи­ками, я был мо­раль­но го­тов.

Уб­рал квар­ти­ру. Вы­кинул му­сор. Поб­рился. Тро­юрод­ная сес­тра Ве­ры смор­щи­ла пре­лес­тный но­сик, про­цока­ла каб­лучка­ми по плит­ке и заг­ля­нула в кух­ню. Мо­лодой че­ловек сле­довал за ней как тень. Очень смеш­но. Не­высо­кая строй­ная фи­гур­ка Гу­ли в при­тален­ном ко­жаном пид­жачке, а ря­дом – оно.

– Ка­кой при­ят­ный за­пах, – ска­зала Гу­ля. Я еле сдер­жался, что­бы не зас­ме­ять­ся. – Ка­кой-то дре­вес­ный, све­жий. Что это?

– Средс­тво для уни­таза, – ска­зал я.

Груз­чи­ки приш­ли на де­сять ми­нут поз­же. Бы­ло вид­но, что им хо­чет­ся по­бол­тать. Но они мол­ча­ли. Стиль­ные фор­менные ком­би­незо­ны – си­ние с ры­жим. Это бы­ли до­рогие груз­чи­ки.

Здо­ровый па­рень, бри­гадир, спро­сил ме­ня где. Я по­казал на дверь. Иг­рушки, ко­робоч­ки, ка­ран­да­ши, кол­готки – все бы­ло сва­лено в дет­ской, без вся­кого по­ряд­ка. Па­рень кив­нул. Для это­го их и взя­ли, до­рогих груз­чи­ков. Они со­бира­ли ве­щи в ящи­ки и ко­роб­ки, па­кова­ли са­ми, без учас­тия хо­зя­ев – быс­тро и опе­ратив­но. Бес­шумные, как те­ни, и де­ликат­ные, как ро­боты. Иде­аль­ные груз­чи­ки для раз­во­да.

А мне вдруг ста­ло лег­ко. Чувс­тво не­лов­кости, воз­никшее, ког­да при­еха­ли сес­тра Ве­ры и ее мол­че­ловек, ис­чезло. Ока­залось, этим чувс­твом впол­не мож­но нас­лаждать­ся.

Нас­лаждать­ся чувс­твом вза­им­ной не­лов­кости. Пред­став­ля­ете?

Гу­ля с мол­че­лове­ком ос­та­лись на кух­не. Да­же не при­сели, сто­яли у сто­ла и пе­рего­вари­вались. Каб­лу­чок Гу­ли нер­вно пос­ту­кивал.

Фи­кус воз­вы­шал­ся над ни­ми. Фор­точки бы­ли от­кры­ты, в ок­но све­тило сол­нце, сквоз­няк гу­лял по квар­ти­ре. С гро­хотом зах­лопну­лась дверь в спаль­ню…

Я ушел бро­дить по гос­ти­ной.

Ни о чем не ду­мал. Иног­да при­ят­но быть де­ревом. И ни о чем не ду­мать.

Вре­мя от вре­мени я за­ходил на кух­ню и ин­те­ресо­вал­ся, не хо­тят ли Гу­ля с мол­че­лом чаю или ко­фе. Или апель­си­ново­го со­ка. Прос­то что­бы поз­лить. Нер­вный каб­лу­чок сту­чал ча­ще. Нет, от­ве­чали мне с хо­лод­ной веж­ли­востью. Нет, спа­сибо. Не сто­ит, у нас все прек­расно.

Хо­тя по гла­зам я ви­дел, что ме­ня не­нави­дят. Пре­зира­ют. И да­же – мной брез­гу­ют.

Эта кра­сивая де­воч­ка ду­мала, что с ней – с ней! – ни­ког­да та­кого не слу­чит­ся. У нее бу­дет прек­расная семья, все не так, как у этой нес­час­тной Ве­ры, ко­торая – смот­ри­те, смот­ри­те! – при­об­ре­ла се­бе на шею уни­каль­но­го по­дон­ка, ко­торый слил в уни­таз всю ее жизнь.

На­вер­ное, Гу­ле все рас­ска­зали… Ну, уж со мной, го­ворил взгляд мо­лодень­кой сес­тры Ве­ры, та­кого не слу­чит­ся. У ме­ня бу­дет счастье, ве­лико­леп­ный муж, нет, не этот нес­час­тный – это так, вре­мен­но, – а нас­то­ящий, му­жес­твен­ный, с чувс­твом юмо­ра и от­ветс­твен­ности. Удач­ли­вый, уве­рен­ный в се­бе и влюб­ленный. Со­лид­ный как ко­роль. Ко­му нуж­ны эти прин­цы? Что за глу­пос­ти?

Я да­же не злил­ся. Ну, поч­ти.

Сло­нял­ся, что­бы не при­рас­ти. Фи­зичес­ки чувс­тво­вал, как ще­тина на ще­ках ста­новит­ся длин­нее. Кон­чи­ки паль­цев ярос­тно че­сались. Я дер­жался из пос­ледних сил. Еще не хва­тало пус­тить по­беги… пря­мо пе­ред ни­ми.

Груз­чи­ки ра­бота­ли. Бес­шумно. Ту­да-сю­да. Си­не-оран­же­вые те­ни.

Дет­ская на­пол­ня­лась све­том и пус­то­той. Я ста­рал­ся не смот­реть, но кра­ем гла­за за­мечал, что там все сво­бод­нее. И боль­ше воз­ду­ха. Раз­ве не это нуж­но каж­до­му де­реву? Боль­ше жиз­ненно­го прос­транс­тва.

Ком­на­та мо­их де­тей прев­ра­щалась в прос­транс­тво для ди­зай­нер­ско­го ма­нев­ра. «Пос­та­вишь там тра­ход­ром», ед­ко ска­зала Ве­ра по те­лефо­ну.

Я ждал, ког­да они за­кон­чат. Я уже не мог тер­петь. Го­лова рас­тво­рилась в све­ту, воз­ду­хе и прос­транс­тве. Я ме­тал­ся, как по­теряв­шая хо­зя­ина со­бака.

Юная кра­сот­ка Гу­ля, Ко­торая Все По­нима­ет о Жиз­ни, и ее вре­мен­ное не­дора­зуме­ние ста­ратель­но от­во­дили взгля­ды, ког­да я по­яв­лялся на кух­не.

Быс­трее, быс­трее, быс­трее. Ну!

Ме­ня на­чало му­тить.

– Дол­го еще? – спро­сил я.

Бри­гадир пос­мотрел на ме­ня и ска­зал:

– Поч­ти за­кон­чи­ли.

Тон его… Од­но ска­жу: он не был со­чувс­тву­ющим.

Зна­ете, как бар­мен. Ко­торый выс­лу­ша­ет и ска­жет: те­бе хва­тит, па­рень. Не то что­бы мне по­пада­лись та­кие. Я и в ба­ре был пос­ледний раз мно­го лет на­зад.

Но в ки­но бар­ме­ны всег­да пра­виль­ные. Бюд­жетная за­мена пси­хо­ана­лити­ка.

На мгно­вение мне ста­ло лег­че. Я кив­нул. И тут же от­вернул­ся, по­тому что один из груз­чи­ков нес кар­тонную ко­роб­ку, за­тяну­тую плен­кой. А там, под плен­кой, бы­ла иг­рушка мо­ей стар­шей. Ос­лик, тря­пич­ный. Она с ним за­сыпа­ла, ког­да бы­ла сов­сем ма­лень­кой. Мел­кая его нас­толь­ко лю­била, что ког­да мы слу­чай­но за­были ос­ли­ка в а­эро­пор­ту в Гре­ции, то наш­ли точ­но та­кого же, что­бы ска­зать ей: ос­лик вер­нулся. По­путе­шес­тво­вал по ми­ру и вер­нулся. До­мой.

В мгно­вение ока из ме­ня вы­били все мое спо­кой­ствие. Выт­ряхну­ли, слов­но из про­худив­ше­гося меш­ка.

– Вы в по­ряд­ке? – спро­сил бри­гадир.

Я сно­ва кив­нул:

– Да, ко­неч­но. Все хо­рошо.

Го­лос был поч­ти нор­маль­ным. Я по­вер­нулся и по­шел на кух­ню. Я не го­рел же­лани­ем ви­деть Гу­лю и ее мол­че­лове­ко-тень, но ос­та­вать­ся здесь бы­ло нель­зя.

А там ока­зались зе­леные лис­точки. Они ле­жали на ко­рич­не­вом ка­феле – и уми­рали. Осень, брат, слов­но го­вори­ли они. Для всех де­ревь­ев нас­ту­па­ет осень. И для те­бя она то­же нас­ту­пила. Это не­из­бежно.

Я под­нял го­лову. В гор­ле что-то ек­ну­ло, и зву­ка не по­лучи­лось.

Кра­сот­ка Гу­ля и ее тень мол­ча­ли, гля­дя на ме­ня. Ви­нова­то? Не знаю. Но я чувс­тво­вал ис­хо­дящий от мол­че­лове­ка за­пах… не­уве­рен­ности? Стра­ха?

Та­кой лег­кий за­пашок. И еще от не­го пах­ло кровью фи­куса.

Фи­кус воз­вы­шал­ся, скри­вив­шись от бо­ли. Ви­димо, мол­чел, ус­тав от ожи­дания, стал об­ры­вать листья. Фи­кус мол­чал, но я слы­шал его стон. Его от­ча­яние.

В сле­ду­ющее мгно­вение я ока­зал­ся ря­дом. Взвиз­гну­ла Гу­ля.

Треск тка­ни.

Гро­хот мо­его сер­дца, не­пово­рот­ли­вого, гул­ко­го, пок­ры­того ко­рой.

Мол­че­ловек ока­зал­ся щуп­лым и ле­гонь­ким (хо­тя на са­мом де­ле был вы­ше ме­ня на го­лову), я под­нял его за во­рот и втис­нул в сте­ну. Ту­да, где рань­ше был те­леви­зор. И до сих пор ос­та­валось свет­лое пят­но с тем­ным кон­ту­ром.

Те­перь го­ворил и по­казы­вал мол­чел. По это­му ка­налу шли ис­клю­читель­но филь­мы ужа­сов. С ис­ка­жен­ны­ми ли­цами круп­ным пла­ном. Соп­ли и сле­зы при­лага­ют­ся.

Не­уже­ли он был та­ким сла­бым? Не знаю. Не уве­рен.

Воз­можно, он прос­то уви­дел крас­ные огонь­ки у ме­ня в гла­зах?

– По­моги­те! – во­пила Гу­ля. – От­пусти его, от­пусти, от­пусти!

– Это моя жизнь, – ска­зал я. – Это моя жизнь. Это моя жизнь.

– От­пусти! От­пусти его! По­моги­те! Кто-ни­будь!

– Ты слы­шишь, это моя жизнь.

При­бежа­ли груз­чи­ки и отор­ва­ли ме­ня. Гу­ля кри­чала про по­лицию. Мо­лодой че­ловек со­пел, одер­ги­вая одеж­ду. Груз­чи­ки дер­жа­ли ме­ня – с тру­дом. Я го­ворил, что я силь­ный?

– Все, му­жики, – ска­зал я спо­кой­но. – Мо­жете от­пустить.

Бри­гадир вни­матель­но пос­мотрел и кив­нул. Груз­чи­ки пе­рег­ля­нулись. Ка­жет­ся, они опа­сались, что я их по­кусаю. Ме­ня от­пусти­ли.

Гу­ля кри­чала. Мол­че­ловек пы­тал­ся прий­ти в се­бя.

Я по­вер­нулся, и Гу­ля за­мол­ча­ла.

– Спа­сибо, что заш­ли, – ска­зал я. Улыб­нулся ос­ле­питель­но. – Пе­редай­те Ве­ре мои на­илуч­шие по­жела­ния.

Гу­ля от­кры­ла ро­тик. И сно­ва зак­ры­ла.

Я пред­ста­вил, что про­совы­ваю язык меж­ду этих ро­зовых губ и – не ощу­тил ни­чего. Эта кра­сивая де­вуш­ка ме­ня сов­сем не воз­бужда­ла. Она для ме­ня бы­ла… ни­какой. Слов­но плас­ти­ковая иг­рушка. Я прос­то ус­тал.

И она это по­няла.

– Псих! – ска­зала Гу­ля и вы­цока­ла каб­лучка­ми неч­то през­ри­тель­ное. Но по­лучи­лось ско­рее дет­ское и оби­жен­ное. Че­лове­ко-мо­лодой вы­шел сле­дом, поп­равляя ра­зор­ванный во­рот­ник ру­баш­ки.

Бри­гадир мах­нул ру­кой, и груз­чи­ки вер­ну­лись к ра­боте.

Бри­гадир ос­тался в кух­не. Я ре­шил, что он ме­ня по­нима­ет. По­нима­ет, что про­ис­хо­дит. По­нима­ет, что из ме­ня вы­дира­ют кус­ки мя­са, а я ос­та­юсь здесь, кро­вото­ча – жи­вой че­ловек, ко­торый – это­го бри­гадир не мог знать – прев­ра­ща­ет­ся в де­рево. Бук­валь­но.

– Пить бес­по­лез­но. Не по­мога­ет, – ска­зал он не­ожи­дан­но. – Сна­чала ни­чего, а по­том чувс­тву­ешь се­бя пол­ным гов­ном.

Я кив­нул. Ре­шил, он го­ворит о се­бе. По­тому что моя проб­ле­ма точ­но бы­ла не в ал­ко­голе.

– Но все рав­но все че­рез это про­ходят, – он дос­тал из кар­машка на гру­ди ви­зит­ку – си­не-оран­же­вую, – пе­ревер­нул и на бе­лой сто­роне на­писал но­мер и ад­рес.

– Зна­ете, что это? – спро­сил он. Про­тянул мне ви­зит­ку.

Я при­щурил­ся. Гла­за ус­та­ли так, слов­но ту­да на­сыпа­ли пес­ка. Но ру­ку за ви­зит­кой я не про­тянул.

– И что?

– АА. Об­щес­тво ано­ним­ных ал­ко­голи­ков. – Он ос­тался спо­ко­ен, слов­но не за­метил враж­дебных но­ток в мо­ем го­лосе. Я под­нял бро­ви. Бри­гадир ус­мехнул­ся: – Все че­рез это про­ходят. Мы со­бира­ем­ся по пят­ни­цам и втор­ни­кам каж­дую не­делю. Прос­то ос­тавлю это здесь. Но­мер те­лефо­на мой. Ес­ли за­хочешь по­гово­рить, зво­ни в лю­бое вре­мя.

Он по­ложил ви­зит­ку на стол.

– Ка­жет­ся, что это ерун­да. Но это дей­стви­тель­но по­мога­ет.

По­хоже, он при­нял ме­ня за ко­го-то дру­гого.

Я рас­тя­нул гу­бы в улыб­ке.

– Я не пью. То есть я не ал­ко­голик. Она… – В гор­ле зас­трял ком. Я с тру­дом вы­гово­рил: – Я…

– Я по­нимаю, – бри­гадир сно­ва кив­нул. В ко­ридо­ре груз­чи­ки вы­носи­ли пос­ледние сле­ды то­го, что у ме­ня ког­да-то бы­ла жизнь. – Не­обя­затель­но быть ал­ко­голи­ком, что­бы прий­ти к нам. Нуж­но прос­то… – он по­мед­лил, – пе­рес­тать се­бе врать.

Я за­мер. От­крыл рот, как рань­ше Гу­ля-кра­сот­ка. И сно­ва зак­рыл.

Бри­гадир пос­мотрел так, слов­но знал ме­ня луч­ше ме­ня са­мого, кив­нул «счас­тли­во» и вы­шел. Груз­чи­ки за­кон­чи­ли.

Я по­нял, прав­да. Хо­тя и не по­нимал. Что мне там де­лать? Ма­лень­кий пря­мо­уголь­ник бе­лел на сто­ле…

«Здравс­твуй­те, ме­ня зо­вут Алек­сандр. И я – де­рево».

Прек­расная мысль. Я зас­ме­ял­ся. И за­мол­чал, ис­пу­гав­шись, – звук был су­хой и над­трес­ну­тый, точ­но сло­малась вы­сох­шая вет­ка. В ста­ром дре­мучем ле­су, где жи­вут од­ни ведь­мы.

– Иди­те вы все, зна­ете ку­да?! – ска­зал я гром­ко.

Хлоп­ну­ла дверь.

Я сно­ва ос­тался один. То есть… те­перь точ­но со­вер­шенно один.

 

По на­шей жиз­ни бро­дят монс­тры. Вы не за­меча­ли? Ста­дами. Ог­ромные, жут­кие, со све­тящи­мися в тем­но­те крас­ны­ми гла­зами.

Те­перь я пе­ред­ви­га­юсь по квар­ти­ре со скри­пом. Бук­валь­но. Слу­чив­ше­еся со мной ко­го угод­но оту­чит го­ворить ме­тафо­рами.

«Не до­рос ты до нее», «рас­ти боль­шой», «рас­ти над со­бой», «от­расти се­бе гла­за на за­тыл­ке» (на­де­юсь, это так и ос­та­нет­ся ме­тафо­рой), «что ты как де­ревян­ный», «не будь Пи­нок­кио» (это я сам при­думал), «хва­тит быть рас­те­ни­ем!», «лег­кий как пух» (не обо мне), «горь­кий как по­лынь», «дать ду­ба», «смот­реть в ко­рень», «де­ревян­ный, ду­бовый» в смыс­ле бес­чувс­твен­ный, «неж­ны вет­ви ног» (спа­сибо Мак­си­мили­ану Во­лоши­ну).

Как за­дол­ба­ли эти по­эты.

Еще мне нра­вит­ся: «ла­ять не на то де­рево». То есть ак­тивно стре­мить­ся к лож­ной це­ли.

«Лес ру­бят – щеп­ки ле­тят».

И «на­ломать дров». Это уж точ­но обо мне.

 

Се­год­ня важ­ный день. Се­год­ня я по­нял, как снять прок­ля­тие.

Нет, я не шу­чу.

Для на­чала я рас­ска­жу вам сказ­ку и две прит­чи.

К чер­ту прит­чи! Рас­ска­жу толь­ко сказ­ку:

Жил-был в де­рев­не неп­ло­хой, в об­щем-то, па­рень. Но од­нажды ведь­ма с же­лез­ны­ми зу­бами на­ложи­ла на не­го прок­ля­тие. Па­рень прев­ра­тил­ся… в ос­ла. В се­рого та­кого, с мяг­ки­ми уш­ка­ми. Па­рень не рас­те­рял­ся, от­пра­вил­ся в лес, под­сте­рег ведь­му у пря­нич­но­го до­мика… и за­бил ее на хрен сво­ими ко­пыта­ми! Прок­ля­тие ис­чезло. Ко­нец сказ­ки.

Те­перь по­нима­ете?

Я взял те­лефон, тот поч­ти раз­ря­дил­ся. Ни­чего, на один зво­нок хва­тит. Наб­рал но­мер.

Она от­ве­тила поч­ти сра­зу. Я ска­зал:

– Здравс­твуй­те, Эле­оно­ра Ан­дре­ев­на. Это Са­ша. Вы мо­жете го­ворить?

Она до пен­сии ра­бота­ла дет­ской мед­сес­трой. Об­хо­дила но­ворож­денных по все­му учас­тку. В жа­ру, в хо­лод, в дождь и снег, с боль­ны­ми но­гами. Мно­гие зна­ли ее по име­ни – Элеч­ка Ан­древ­на, го­вори­ли де­ти. Они ее лю­били, ка­жет­ся. Хо­тя, ду­маю… и опа­сались нем­но­го.

Я бы на их мес­те точ­но опа­сал­ся.

Она не бро­сила труб­ку – хо­тя я был к это­му го­тов. Она ска­зала: слу­шаю. Что ты хо­чешь мне ска­зать?

Я ска­зал: пред­ставь­те, я се­год­ня при­летел в Томск. Че­рез де­сять ми­нут бу­ду у Ве­ры. Пред­став­ля­ете?

Го­лос ее дрог­нул: что ты… что ты хо­чешь, Са­ша?

Она по­няла. Мы, монс­тры, всег­да мо­жем по­гово­рить на од­ном язы­ке.

Я ска­зал:

– До­гадай­тесь.

Я ска­зал:

– Вы мо­жете это снять?

Я да­же ска­зал:

– По­жалуй­ста.

Па­уза. Я слы­шал в труб­ке ее ды­хание. На ко­рот­кое мгно­вение я да­же по­верил, что все бу­дет хо­рошо…

Зря.

– Я не по­нимаю, о чем ты го­воришь, Са­ша.

Жизнь ма­ка­ет нас в дерь­мо круг­ло­суточ­но. И у нее нет пе­реры­вов на обед.

Те­перь я в этом убе­дил­ся.

Она не ос­та­вила мне вы­бора. Ведь­ма – не ос­та­вила.

Тог­да я сде­лал глу­бокий вдох. А за­тем под­робно опи­сал, что сде­лаю с ее до­черью, с ее не­наг­лядной Ве­рой, как это бу­дет, на сколь­ко кус­ков я ее по­режу, сколь­ко раз от­тра­хаю ее ос­танки, и ка­ким бу­дет мой ог­лу­шитель­ный по­дарок на ее, те­щи, бу­дущее шес­ти­деся­тиле­тие. Я рас­ска­зал, как бу­ду про­тыкать плоть ее до­чери сво­ими ко­рявы­ми, ос­тры­ми как суч­ки, су­хими ру­ками-вет­ка­ми. Це­ловать Ве­ру пок­ры­тыми ко­рой и на­рос­та­ми гу­бами. А вы зна­ете, что у ме­ня с язы­ком? Вы не по­вери­те! Это бу­дет неч­то… уди­витель­ное.

Я го­ворил, и го­ворил, и сам се­бе ве­рил. По­тому что на тот мо­мент это и бы­ла прав­да.

Крас­ное су­хое опь­яне­ние под­сту­пило к гор­лу. Все плы­ло в зве­нящей, гул­кой ро­зовой дым­ке. Нет, я не ис­пы­тывал сом­не­ний в тот мо­мент.

Я все­го лишь сде­лал то же, что она сде­лала со мной – толь­ко ме­сяцем рань­ше…

Вы­пус­тил сво­его монс­тра про­гулять­ся.

Ду­маю, она по­беле­ла. Там, за ты­сячи ки­ломет­ров от ме­ня, в ак­ку­рат­ной квар­тирке, в ок­ру­жении де­сят­ков би­сер­ных де­ревь­ев.

Я слы­шал в труб­ке ее ужас. Ее пре­рывис­тое, с прис­вистом ды­хание. Ка­жет­ся, я да­же слы­шал, как ра­зор­ва­лось ее сер­дце.

Та­кой ти­хий звук, слов­но что-то лоп­ну­ло. Пуфф.

Цел­ло­фано­вый па­кет с во­дой, нап­ри­мер.

Слы­шал, как че­рез щель под дав­ле­ни­ем вып­лесну­лась кровь, за­пол­няя из­нутри сер­дечную сум­ку, груд­ную клет­ку… чер­ным пят­ном, по­хожим на кор­ни де­рева.

А мо­жет, это бы­ло прос­то мое во­об­ра­жение.

Даль­ше в труб­ке раз­дался звук, слов­но что-то упа­ло.

Я уб­рал те­лефон от уха, на­жал от­бой. С тру­дом отор­вал паль­цы, то­нень­кие по­беги ло­пались – они ус­пе­ли об­вить весь те­лефон. Ог­ля­дел­ся.

Вок­руг бы­ла пус­то­та.

В гор­ле вы­сох­ло на­мер­тво. Я сглот­нул. Не­уже­ли это сде­лал я? Не­уже­ли имен­но я – я! – на­гово­рил все эти чу­довищ­ные ве­щи ми­лой по­жилой жен­щи­не, ба­буш­ке мо­их де­тей?

А по­том по­нял – да, имен­но я.

По­тому что на са­мом де­ле мы та­кие. Где-то там, в са­мой глу­бине ду­ши. Крас­ногла­зые монс­тры в су­хом дре­мучем ле­су. Мы ве­рим, что в са­мой глу­бине ле­са, в тем­ной и глу­хой ча­щобе, жи­вет ведь­ма, с зу­бами, как мед­ве­жий кап­кан. Ко­торая и ви­нова­та во всех на­ших бе­дах. Ко­торая и прев­ра­тила нас в оди­ноких чу­довищ, ко­торых не хо­чет ник­то…

Хо­тя на са­мом де­ле нам нра­вит­ся быть монс­тра­ми.

Бу­дем чес­тны.

«Здравс­твуй­те, ме­ня зо­вут Алек­сандр Ли­ано­зов. И я – монстр».

 

Че­рез па­ру дней поз­во­нила Ве­ра. Это бы­ло так не­ожи­дан­но, что я дол­го не ре­шал­ся от­ве­тить. Слов­но во­риш­ка, ко­торо­го зас­та­ли на мес­те прес­тупле­ния.

Слов­но она сей­час вык­рикнет в труб­ку: я знаю, это ты! Сдох­ни, бо­лот­ная тварь из Чер­ной Ла­гуны! Сдох­ни!

Слов­но Ве­ра на са­мом де­ле зна­ла, кто до­вел ее мать до ин­фар­кта.

А по­том по­думал: мо­жет, что-то слу­чилось с деть­ми?

Я схва­тил те­лефон. От пе­режи­ваний рос­тки на кон­чи­ках паль­цев по­чер­не­ли.

– При­вет, это я, мо­жешь го­ворить?

– При­вет, – ска­зал я хо­лод­но. Но го­лос дрог­нул. – Что с мел­ки­ми?

– Все в по­ряд­ке. Нет-нет, прав­да. Я не вов­ре­мя?

Зна­чит, с деть­ми все хо­рошо… мне ста­ло лег­че.

И я вдруг ска­зал, что чер­тов­ски рад ее слы­шать. Глу­по, прав­да?

И са­мое стран­ное, нес­мотря на ад­ские му­чения зас­тигну­того на мес­те прес­тупле­ния, я дей­стви­тель­но был рад слы­шать ее го­лос. Ее у­ют­ные ин­то­нации, ее глу­бокие бар­хатные обер­то­ны. На мгно­вение я да­же по­чувс­тво­вал се­бя – до­ма.

Как тот тря­пич­ный ос­лик, за­бытый в а­эро­пор­ту. Это при­вело ме­ня в чувс­тво. Ду­рац­кое срав­не­ние.

Мел­кая ве­рила, что ос­лик вер­нулся, но я-то знаю, что это был точ­но та­кой же, но дру­гой ос­лик.

Ве­ра со­об­щи­ла, что ма­ма в боль­ни­це. Пред­став­ля­ешь? Был ин­фаркт. Но те­перь ее жизнь вне опас­ности. Да, вра­чи так го­ворят… Ве­ру к ма­ме не пус­ка­ют, это ре­ани­маци­он­ное от­де­ление… да, еще не ско­ро…

Зна­чит, она жи­ва, ду­мал я.

А Ве­ра вдруг ска­зала, что ей стыд­но.

– Стыд­но? – я со­вер­шенно ут­ра­тил нить раз­го­вора. Ме­тафо­ра поп­лы­ла пе­редо мной крас­ной нитью. Шер­стя­ной, слег­ка раз­лохма­тив­шей­ся. – По­чему?

– Пом­нишь, ма­ме ста­ло пло­хо с сер­дцем, и ты по­ехал со ско­рой? По­том еще ве­щи от­во­зил в боль­ни­цу… Пом­нишь, мы по­том ее на­веща­ли? Так бы­ло… тре­вож­но, но хо­рошо. И мне те­перь стыд­но. По­тому что мы тут, вмес­те… а ты там сов­сем один.

На­деж­да ни­ког­да не ис­че­за­ет до кон­ца. Я вдруг по­верил, что у нас мо­жет быть все хо­рошо. Что, ког­да ис­чезнет ведь­ма с же­лез­ны­ми зу­бами, прок­ля­тие спа­дет с ме­ня… и я к ним при­еду. За­беру их об­ратно в Мос­кву. Вер­нусь на ра­боту в ин­сти­тут. На­пишу, на­конец, док­тор­скую. Пе­рес­та­ну пить да­же по вы­ход­ным и праз­дни­кам.

Стар­шая пой­дет в шко­лу, млад­шая – в дет­ский сад.

Ве­ра ус­тро­ит­ся на ра­боту. Или бог с ней, с ра­ботой… пусть за­нима­ет­ся, чем хо­чет.

И мы ро­дим маль­чи­ка. Что­бы в на­шем дев­чачь­ем хо­зяй­стве по­явил­ся еще один му­жик – кро­ме ме­ня и фи­куса…

И тут я по­нял, что в труб­ке уже дос­та­точ­но дол­гое вре­мя мол­чат.

– Ве­ра? Ве­ра, слы­шишь ме­ня?

Ти­шина. И вдруг – ры­дания. Слов­но у то­го, кто пла­чет, раз­ры­ва­ет­ся сер­дце. Ме­тафо­ра… а мо­жет, и бук­валь­но. Я за­мер.

– Ве­ра! Что слу­чилось, Ве­ра?!

– Ма­мы… ма­мы… боль­ше нет. Я… я… по­том пе­рез­во­ню.

Гуд­ки.

Я от­нял труб­ку от уха и пос­мотрел на свои ру­ки. Ну же! Ведь­ма мер­тва, прок­ля­тие дол­жно ис­чезнуть…

По­беги слов­но по­ник­ли, и вдруг – мое пред­плечье на гла­зах мед­ленно пок­ры­лось дре­вес­ной ко­рой. По­беги из паль­цев об­ви­лись вок­руг те­лефо­на, зе­леные лис­точки… Мо­жет, прок­ля­тие еще не со­об­ра­зило, в чем де­ло? Ка­кое глу­пое прок­ля­тие.

Твоя хо­зяй­ка мер­тва, ты, ту­пая ма­гичес­кая хрень!

Те­лефон мол­чал. Вся моя ру­ка от пле­ча до лок­тя за­зеле­нела…

И тут я по­нял. Не бу­дет ни­како­го по­том. На­деж­да, что ма­ма выз­до­рове­ет, и бы­ла той крас­ной нитью, что под­тол­кну­ла Ве­ру поз­во­нить мне. Еще бы нес­коль­ко дней… мо­жет, мы на­чали бы нор­маль­но об­щать­ся? А там, гля­дишь…

Те­перь, ког­да ведь­мы нет, все кон­че­но.

Я сто­ял, пок­ры­ва­ясь зе­лены­ми по­бега­ми с ног до го­ловы, и сме­ял­ся.

Хрип­лым де­ревян­ным сме­хом.

Ха-ха. Па­рень из сказ­ки ошиб­ся.

Тот, нас­то­ящий ос­лик, ни­ког­да не вер­нется до­мой, к сво­ей ма­лень­кой хо­зяй­ке. Он ос­тался на си­нем плас­ти­ковом си­денье за­ла ожи­дания а­эро­пор­та. Нав­сегда.

 

Это сно­ва я. Те­перь – вни­мание – в ра­ди­оэфи­ре!

Ес­ли быть точ­ным, на дик­то­фоне. По­тому что мне уже слож­но пе­чатать. А го­ворить я мо­гу, по­ка не вы­сох­нет гор­ло и связ­ки не скру­тят­ся в дре­вес­ный узел.

В об­щем-то, не­дол­го ос­та­лось.

Я на­шел си­не-оран­же­вую ви­зит­ку. Пе­ревер­нул. С тру­дом наб­рал но­мер, на­писан­ный круп­ным ров­ным по­чер­ком.

Ког­да от­ве­тили, я пред­ста­вил­ся и объ­яс­нил, че­го хо­чу. Нет, не ано­ним­ные ал­ко­голи­ки. За­каз на дос­тавку. Как обыч­но, мол­ча и де­ликат­но. Смо­жешь взять па­ру дней в счет от­пуска?

Да, дверь бу­дет от­кры­та.

И да – ме­ня до­ма не бу­дет. Я серь­ез­но.

И еще… Од­на прось­ба. Я знаю, что это не­обыч­но и сен­ти­мен­таль­но, и во­об­ще это гре­баный, блин, ро­ман­тизм… но ты мо­жешь это сде­лать? Лич­но?

«Кто мо­жет быть боль­шим ро­ман­ти­ком, чем за­вязав­ший ал­ко­голик?»

Дол­гая па­уза. Дол­гая-дол­гая-дол­гая… Он от­ве­тил: хо­рошо. «Ка­жет­ся, я об этом по­жалею, но я сог­ла­сен».

Я ска­зал: день­ги бу­дут на сто­ле.

Я ска­зал: по­ак­ку­рат­нее с фи­кусом. Он мой единс­твен­ный друг.

Я ска­зал: спа­сибо.

Ког­да я по­ложил труб­ку, вок­руг ме­ня нас­ту­пила ти­шина. Я слы­шал по­рывы вет­ра, да­лекие гуд­ки ма­шин, про­ез­жа­ющих по ав­тос­тра­де, не­раз­борчи­вые го­лоса на дет­ской пло­щад­ке под ок­ном… я слы­шал мно­гое.

Но я боль­ше не слы­шал ни воя оби­жен­но­го са­молю­бия, ни гро­хочу­щего гу­ла со­вес­ти, ни мо­нотон­но­го, гип­но­тизи­ру­юще­го ше­пота ви­ны.

Это бы­ло чу­дес­но. Во мне все рас­цве­ло… да, это ме­тафо­ра. Но не сов­сем. Я под­нял ру­ку и уви­дел на паль­цах мо­лодые по­беги. Кро­шеч­ные зе­леные лис­ти­ки, за­вяз­ки бу­тонов… и вдруг один на гла­зах рас­пустил­ся. Ма­лень­кий крас­ный цве­ток. Алый цве­ток в бес­прос­ветной но­чи тос­ки и оди­ночес­тва. Он был прек­ра­сен. Я по­чувс­тво­вал, что пла­чу. Ка­жет­ся, я го­ворил, что стал жут­ко сен­ти­мен­таль­ным? Это прав­да.

Но сей­час я пла­кал по-нас­то­яще­му. А не по­тому, что я – ко­рыто слез, в ко­тором эмо­ции пе­рели­ва­ют­ся че­рез край…

Он дол­жен сде­лать это.

Он обе­щал.

 

Воз­можно, это моя пос­ледняя за­пись. Из­ви­ните, ес­ли мой го­лос по­кажет­ся вам че­рес­чур скри­пучим…

Да, это бук­валь­но.

Те­перь я хо­жу по квар­ти­ре, за­девая ме­бель от­росши­ми вет­вя­ми; бро­жу, сту­ча кор­ня­ми по ла­мина­ту, гро­хочу по ку­хон­ной плит­ке, цеп­ля­юсь рас­ки­дис­той го­ловой за двер­ные про­емы.

Я про­хожу на кух­ню, про­тал­ки­вая свое раз­ве­сис­тое, не­ук­лю­жее те­ло че­рез уз­кий ко­ридор. Про­дира­юсь, за­сыпая все вок­руг кус­ка­ми ко­ры и об­ло­ман­ны­ми сучь­ями. Ока­зыва­юсь там. Кух­ня пок­ры­та сло­ем жел­тых листь­ев.

Фи­кус ка­ча­ет­ся, ма­куш­ка его дос­та­ет до по­тол­ка. Тес­но те­бе, па­рень. Ни­чего, ско­ро бу­дет луч­ше.

Ря­дом с гор­шком для фи­куса – еще один, по­боль­ше. Ко­рич­не­вый плас­тик, хит се­зона. Гор­шок при­вез­ли нес­коль­ко дней на­зад, ког­да я еще бо­лее-ме­нее был по­хож на че­лове­ка. Еще дос­та­вили три меш­ка зем­ли (гли­нис­то-дер­но­вая, лис­то­вой пе­рег­ной и торф), ме­шок реч­но­го пес­ка для сме­си, проз­рачные пи­татель­ные гра­нулы. И ма­лень­кие па­кеты с удоб­ре­ни­ями. «Иде­ал», осен­няя смесь с по­нижен­ным со­дер­жа­ни­ем азо­та. Это под­кор­мка.

«Здравс­твуй­те, ме­ня зо­вут Алек­сандр. И я – де­рево».

Я по­ливаю фи­кус. При­вет, брат! Раз­во­жу удоб­ре­ния во­дой и даю ему поп­ро­бовать. Фи­кус бал­де­ет, ал­ко­голик чер­тов.

Тща­тель­но го­тов­лю боль­шой гор­шок. Это спе­ци­аль­ная мо­дель для пу­тешес­твий, квад­ратная, с руч­ка­ми для пе­ренос­ки.

Вы­сыпаю на дно проз­рачные гра­нулы. Они да­дут кор­ням не­об­хо­димую вла­гу. Де­лаю смесь из раз­ных ви­дов зем­ли с пес­ком. За­сыпаю в гор­шок. По­ливаю во­дой, по­ка поч­ва не ста­новит­ся влаж­ной. За­тем до­бав­ляю нем­но­го удоб­ре­ний – ос­то­рож­но, ина­че мож­но сжечь кор­ни.

Вы­рав­ни­ваю и де­лаю в цен­тре уг­лубле­ние. Го­тово.

Все это длит­ся до­воль­но дол­го. Сус­та­вы пло­хо гнут­ся, вет­ви цеп­ля­ют­ся. Мою ра­боту соп­ро­вож­да­ет жут­кий скрип.

За­кон­чив, я стою и смот­рю в ок­но. Про­щание. По­жалуй, сто­ило бы при­сесть на до­рож­ку… но тог­да я рис­кую не встать. Лад­но, обой­дем­ся.

Я взды­хаю, го­ворю: «Ну, с бо­гом» и вклю­чаю му­зыку. Воз­можно, это пос­леднее че­лове­чес­кое удо­воль­ствие, что мне дос­тупно. Те­леви­зор для ме­ня уже слиш­ком быс­трый, сплош­ное мель­ка­ние ог­ней.

Там, где клен шу­мит, – по­ет ра­дио. – Над реч­ной вол­ной… Го­вори­ли мы… о люб­ви-и-и с то­бой…

По­том я за­бира­юсь в гор­шок. В свой гор­шок.

Че­рез две не­дели при­едет зна­комый бри­гадир. С си­не-оран­же­выми груз­чи­ками. У них в этот раз неп­ростая за­дача. Они дол­жны упа­ковать фи­кус и еще од­но де­рево – и вы­нес­ти их из квар­ти­ры. Я вспо­минаю, как про­дирал­ся че­рез ко­ридор, и хмы­каю. Ду­маю, они спра­вят­ся. Ак­ку­рат­но под­вя­жут вет­ви, за­тянут в кор­сет, как ел­ку под Но­вый год…

Груз­чи­ки для раз­во­да. Им и не та­кое при­ходи­лось упа­ковы­вать.

Они ос­то­рож­но, что­бы не пов­ре­дить, вы­несут два де­рева на ули­цу, пог­ру­зят в «га­зель». За­тем зах­лопнут дверь.

Де­ревья дос­та­вят на ж/д-вок­зал, гру­зовой тер­ми­нал. И нач­нется дол­гий путь че­рез всю стра­ну…

Не­кий бри­гадир груз­чи­ков возь­мет два дня за свой счет и при­летит в Томск (день­ги на по­ез­дку я ос­та­вил на сто­ле). Че­рез па­ру ча­сов из офи­са с си­не-оран­же­вой вы­вес­кой вы­едет «га­зель».

Еще че­рез пол­ча­са она бу­дет на мес­те.

Я поп­ро­сил бри­гади­ра выб­рать мес­то по­луч­ше. С хо­рошим об­зо­ром. И что­бы фи­кус и дру­гое… де­рево бы­ли вид­ны из окон, где жи­вет Ве­ра с мо­ими дев­чонка­ми.

Это глу­по и сен­ти­мен­таль­но, ска­зал я бри­гади­ру. И во­об­ще это гре­баный, блин, ро­ман­тизм.

Пос­лать быв­шей же­не и де­тям по­дарок, о ко­тором они да­же не уз­на­ют.

Но пусть это ос­та­нет­ся на­шей тай­ной.

Я на­писал Ве­ре, что у­ез­жаю в Бра­зилию. На­дол­го. Мо­жет, нав­сегда. До су­да пос­та­ра­юсь вер­нуть­ся. Ког­да я не вер­нусь че­рез че­тыре ме­сяца, суд при­мет ре­шение в ее поль­зу. Мне наз­на­чат али­мен­ты. И бу­дут ис­кать.

Ве­ра, на­вер­ное, ска­жет, что я ко­зел. Сбе­жал в свою Бра­зилию. И за­жигаю там с му­лат­ка­ми…

За­ранее про­щаю ей эти обид­ные сло­ва.

Они сде­ла­ют это днем. Лю­ди в си­не-ры­жих ком­би­незо­нах вы­ро­ют ямы, вы­садят два де­рева – фи­кус… и еще од­но.

Ме­ня. За две не­дели, что ос­та­лись до при­хода груз­чи­ков, я уже ни­чем не бу­ду на­поми­нать че­лове­ка…

Раз­ве что сов­сем чуть-чуть.

На­де­юсь, мы с фи­кусом вы­живем. Уко­реним­ся на но­вом мес­те. Бу­дет труд­но, я знаю. Осень и хо­лод. Си­бирь, что вы хо­тите. За­то я каж­дый день смо­гу ви­деть, как Ве­ра от­во­дит стар­шую в шко­лу и гу­ля­ет с млад­шей.

И да­же ес­ли ка­кой-ни­будь школь­ник вы­режет на мо­ем ство­ле «Па­ша лю­бит Ма­шу», я не бу­ду про­тив. Толь­ко скрип­ну ко­рявы­ми вет­вя­ми. И, воз­можно, у школь­ни­ка про­бежит мо­роз по ко­же, слов­но он ока­зал­ся в древ­нем филь­ме ужа­сов.

Од­нажды че­рез мно­го лет, ког­да стар­шая вы­рас­тет и у­едет в Пи­тер на уче­бу, млад­шая при­ведет но­вого пар­ня зна­комить­ся с Ве­рой. Я уви­жу их вхо­дящи­ми в подъ­езд. Он бу­дет сму­щен или нагл. Вы­сокий или низ­ко­го рос­та. Ум­ный или ве­селый (мо­жет, все вмес­те). Брю­нет или блон­дин. Воз­можно, он бу­дет в плю­шевом пид­жа­ке уни­вер­си­тет­ско­го бо­тани­ка или в ко­жаной бай­кер­ской кур­тке…

Это не­важ­но.

Я бу­ду вни­матель­но наб­лю­дать за ним. Очень вни­матель­но. И я бу­ду ждать.

Од­нажды в су­мер­ках он при­дет, что­бы вы­цара­пать на мо­ей ко­ре – «млад­шая + при­дурок = лю­бовь»… И тог­да я заг­ля­ну в его гла­за. И все ста­нет яс­но. Я не шу­чу. Это со­вер­шенно серь­ез­но. Ни­каких ме­тафор.

Ес­ли я уви­жу в его гла­зах зна­комые крас­ные точ­ки – я сом­кну объ­ятия.

И не от­пу­щу.

По­тому что да­же са­мый от­вра­титель­ный монстр впра­ве рас­счи­тывать, что его де­ти бу­дут счас­тли­вы.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print