Бриллиантовая гитара. Трумен Капоте

До бли­жай­ше­го го­рода от тю­рем­но­го хо­зяй­ства двад­цать миль. Сос­на и сос­на, боль­шие ле­са сто­ят меж­ду этим хо­зяй­ством и го­родом, в этих ле­сах и ра­бота­ют зак­лю­чен­ные: под­са­чива­ют сос­ну для жи­вицы. Тюрь­ма и са­ма в ле­су. Она вид­не­ет­ся в кон­це ры­жей, в рыт­ви­нах до­роги, за за­бором, уви­тым ко­лючей про­воло­кой, как ви­ног­радной ло­зой. Там, за этим за­бором, жи­вут сто де­вять бе­лых, де­вянос­то семь нег­ров и один ки­та­ец. В двух ба­раках — боль­ших до­мах из нес­тру­ганых бре­вен под то­левой кры­шей. Бе­лые в од­ном ба­раке, нег­ры с ки­тай­цем в дру­гом. В каж­дом ба­раке есть прос­торная пу­затая печь, но зи­мы тут хо­лод­ные, и по но­чам, ког­да сос­ны ве­ют мо­розом и хле­щет ль­дис­тым све­том лу­на, рас­тя­нув­ши­еся на же­лез­ных кой­ках муж­чи­ны не мо­гут зас­нуть, и цвет­ное пла­мя пе­чи иг­ра­ет у них в зрач­ках.

Те, чьи кой­ки сто­ят бли­же всех к оча­гу, — лю­ди важ­ные: их ува­жа­ют или их бо­ят­ся. Мис­тер Шеф­фер — один из них. Мис­тер Шеф­фер — так его и на­зыва­ют в знак осо­бого поч­те­ния — че­ловек вы­сокий, под­жа­рый. У не­го ры­жева­тые во­лосы с про­седью и ли­цо из­ну­рен­ное, как у мо­наха; на нем сов­сем нет пло­ти; все кос­ти вид­ны; и гла­за у не­го скуч­но­го, тус­кло­го цве­та. Он уме­ет чи­тать и уме­ет пи­сать, уме­ет скла­дывать циф­ры стол­би­ком. Ког­да кто-ни­будь по­луча­ет пись­мо, то не­сет его к мис­те­ру Шеф­фе­ру. Пись­ма все боль­ше жа­лос­тные, пе­чаль­ные; очень час­то мис­тер Шеф­фер с хо­ду со­чиня­ет бо­лее при­ят­ные вес­ти, а что на стра­нице на­писа­но, он не чи­та­ет. В этом ба­раке еще двое уме­ют чи­тать. И все рав­но один из них но­сит свои пись­ма мис­те­ру Шеф­фе­ру, и тот из лю­без­ности ни­ког­да не чи­та­ет прав­ду. Сам мис­тер Шеф­фер пи­сем не по­луча­ет ни­ког­да, да­же на Рож­дес­тво: вид­но, у не­го нет дру­зей за сте­нами тюрь­мы, а здесь и по­дав­но — то есть близ­ких дру­зей. Не всег­да это так бы­ло.

Од­нажды в зим­нее вос­кре­сенье, нес­коль­ко зим то­му на­зад, мис­тер Шеф­фер си­дел на ба­рач­ном крыль­це и вы­резал кук­лу. У не­го на это та­лант. Кук­лы у не­го вы­реза­ны по час­тям и по­том скреп­ле­ны пру­жин­кой; ру­ки-но­ги дви­га­ют­ся, го­лова кру­тит­ся. Как сде­ла­ет та­ких ку­кол штук де­сять, тю­рем­ный ка­питан их от­во­зит в го­род, и там их про­да­ют в ма­гази­не. Та­ким спо­собом мис­тер Шеф­фер за­раба­тыва­ет день­ги на кон­фе­ты и на та­бак.

В то вос­кре­сенье, ког­да он си­дел и вы­резал паль­чи­ки на кро­хот­ной руч­ке, на тю­рем­ный двор прог­ро­хал гру­зовик. Мо­лодой пар­нишка, при­кован­ный на­руч­ни­ками к ка­пита­ну, выб­рался из ку­зова и сто­ял, щу­рясь на зим­ний приз­рак сол­нца. Мис­тер Шеф­фер бег­ло на не­го гля­нул. Ему тог­да бы­ло пять­де­сят, и сем­надцать из этих лет он про­вел здесь, в тюрь­ме. Он не стал под­ни­мать­ся с мес­та из-за но­вого арес­танта. Вос­кре­сенье в тюрь­ме вы­ход­ной, по дво­ру шлял­ся на­род, гру­зовик об­сту­пили. По­том Кай­ло и Ара­хис пош­ли док­ла­дывать мис­те­ру Шеф­фе­ру.

Кай­ло ска­зал:

— Инос­тра­нец он, но­вень­кий-то. С Ку­бы. А во­лосы — жел­тые.

— По­ножов­щи­на, ка­питан го­ворит, — ска­зал Ара­хис, ко­торый сам си­дел за по­ножов­щи­ну. — Мат­ро­са по­резал в Мо­биле.

— Двух мат­ро­сов, — ска­зал Кай­ло. — Дра­ка в ка­баке, все­го де­лов. И ни­чего он им не сде­лал.

— Ухо му­жику от­ре­зать? Это, по-тво­ему, ни­чего? Два го­да, ка­питан го­ворит, ему при­па­яли.

Кай­ло ска­зал:

— Ги­тара у не­го — вся-вся в брил­ли­ан­тах.

Ста­нови­лось тем­но для ра­боты. Мис­тер Шеф­фер сла­дил час­ти сво­ей кук­ле и, дер­жа за руч­ки, уса­дил ее к се­бе на ко­лени. Скру­тил цы­гар­ку; сос­ны бы­ли си­ние от за­ката, дым цы­гар­ки ви­сел в хо­лод­ных прох­ладных су­мер­ках. Он ви­дел, как по дво­ру шел ка­питан. Нем­но­го по­от­став, за ним шел свет­лый пар­нишка, но­вень­кий. Он нес ги­тару, уты­кан­ную брил­ли­ан­та­ми из стек­ла, они лу­чис­то ми­гали, и арес­тант­ская оде­жа бы­ла ему ве­лика; как ба­лахон мас­ка­рад­ный.

— Вот Шеф­фер, зна­комь­ся, — ос­та­нав­ли­ва­ясь у ба­рач­но­го крыль­ца, ска­зал ка­питан. Этот ка­питан был че­ловек не злой; иной раз он приг­ла­шал мис­те­ра Шеф­фе­ра к се­бе в ка­бинет, и они бе­седо­вали о том, что про­чита­ли в га­зете. — Ти­ко Фео, — ска­зал он так, буд­то это наз­ва­ние пес­ни или пти­цы, — вот мис­тер Шеф­фер. Во всем бе­ри с не­го при­мер.

Мис­тер Шеф­фер под­нял гла­за на пар­нишку и улыб­нулся. Он улы­бал­ся доль­ше, чем он хо­тел, по­тому что гла­за у пар­нишки бы­ли по­хожи на лос­ку­ты не­ба — си­ние, как зим­ний ве­чер, и, гля­дя в эти гла­за, мис­тер Шеф­фер вспом­нил да­лекое вре­мя и лет­ний от­пуск.

— Как сес­трен­ка моя, — ска­зал Ти­ко Фео, пот­ро­гав кук­лу. Го­лос с ку­бин­ским ак­центом был у не­го мяг­кий и слад­кий, как ба­нан. — То­же она у ме­ня на ко­ленях си­дит.

Мис­тер Шеф­фер вдруг за­робел. Пок­ло­нил­ся ка­пита­ну и ото­шел к даль­ним те­ням дво­ра. Там он сто­ял и ше­потом пе­реби­рал име­на звезд, рас­цве­тав­ших над ним. Он лю­бил звез­ды, но се­год­ня они не при­носи­ли ему уте­шения; не на­поми­нали ему, что то, что слу­ча­ет­ся с на­ми здесь, на зем­ле, та­ет в бес­ко­неч­ном си­янии веч­ности. Гля­дя на них — на звез­ды, — он ду­мал про ту ги­тару с брил­ли­ан­та­ми, про мир­ской ее блеск.

На­до ска­зать про мис­те­ра Шеф­фе­ра, что за всю свою жизнь он сде­лал толь­ко од­ну дей­стви­тель­но пло­хую вещь: он убил че­лове­ка. Об­сто­ятель­ства это­го де­ла не важ­ны, важ­но толь­ко, что тот че­ловек зас­лу­жил свою смерть и что за нее мис­те­ра Шеф­фе­ра осу­дили на де­вянос­то де­вять лет. Очень дол­го — мно­го лет — он и не ду­мал про то, что бы­ло с ним до тюрь­мы. Па­мять его о том вре­мени бы­ла как дом, где ник­то не жи­вет и раз­ва­лилась вся об­ста­нов­ка. Но в ту ночь бы­ло так, буд­то по всем сум­рачным мер­твым ком­на­там по­зажи­гали лам­пы. На­чалось это, ког­да он уви­дел, как Ти­ко Фео идет че­рез су­мер­ки со сво­ей ве­лико­леп­ной ги­тарой. До той ми­нуты он не был оди­нок. Те­перь, осоз­нав свое оди­ночес­тво, он по­чувс­тво­вал, что он жи­вой. А он не хо­тел быть жи­вым. Быть жи­вым — зна­чит пом­нить тем­ные ре­ки, пол­ные ры­бы, и сол­нечный луч у ле­ди в во­лосах.

Мис­тер Шеф­фер по­нурил го­лову. Под прис­таль­ным взгля­дом звезд на гла­за ему на­вер­ну­лись сле­зы.

Обыч­но это не­завид­ное мес­то — ба­рак, про­воняв­ший за­пахом мно­гих муж­чин, зас­тывший под дву­мя го­лыми лам­почка­ми. Но с по­яв­ле­ни­ем Ти­ко Фео в хо­лод­ном ба­раке вдруг нас­та­ло ле­то, и, ког­да мис­тер Шеф­фер вер­нулся ту­да, отор­вавшись от наб­лю­дений над звез­да­ми, он зас­тал стран­ную, яр­кую кар­ти­ну. По-ту­рец­ки си­дя на кой­ке, Ти­ко Фео щи­пал свою ги­тару длин­ны­ми, ле­тучи­ми паль­ца­ми и пел пес­ню, ве­селую, как звон мо­нет. Пес­ня бы­ла ис­пан­ская, но мно­гие про­бова­ли под­пе­вать, а Кай­ло с Ара­хисом вмес­те тан­це­вали. Чар­ли и Миг тан­це­вали то­же, но каж­дый сам но се­бе. При­ят­но бы­ло слы­шать, как лю­ди хо­хочут, и, ког­да Ти­ко Фео на­конец от­ло­жил ги­тару, мис­тер Шеф­фер вмес­те со все­ми его хва­лил.

— Ты зас­лу­жил та­кую прек­расную ги­тару, — ска­зал он.

— Она брил­ли­ан­то­вая, — ска­зал Ти­ко Фео, ог­ла­живая ее эс­трад­ный блеск. — Рань­ше моя ру­бино­вая бы­ла. А эта во­рован­ная. На Га­ване моя сес­тра ра­бота­ет… как это по-ва­шему… где ги­тары де­ла­ют; вот мне эта дос­та­лась.

Мис­тер Шеф­фер спро­сил, сколь­ко у не­го сес­тер, и Ти­ко Фео, ос­кла­бясь, по­казал че­тыре паль­ца. По­том си­ние гла­за су­зились жад­но, и он ска­зал:

— По­жалуй­ста, мис­тер, ты да­ришь кук­лы для две мо­их ма­лых сес­тры?

На­зав­тра ве­чером мис­тер Шеф­фер ему под­нес этих ку­кол. И стал с тех пор его луч­шим дру­гом, и они всег­да бы­ли вмес­те. И всег­да за­боти­лись друг о дру­ге.

Ти­ко Фео бы­ло во­сем­надцать лет, и два го­да он хо­дил ра­бочим на су­хог­ру­зе по Ка­риб­ско­му мо­рю. В детс­тве он хо­дил в шко­лу к мо­нахи­ням и но­сил на шее зо­лотой крес­тик. И чет­ки у не­го бы­ли. Чет­ки он сбе­рег, они бы­ли за­вер­ну­ты в зе­леный шел­ко­вый шарф, со­дер­жавший и три дру­гих сок­ро­вища: фла­кон­чик оде­коло­на «Ог­ни Па­рижа», кар­манное зер­каль­це и кар­ту ми­ра ком­па­нии «Рэнд Мак­нелли». Эти ве­щи и ги­тара бы­ли единс­твен­ным его дос­то­яни­ем, и он ни­кому не раз­ре­шал при­касать­ся к ним. Ка­жет­ся, боль­ше все­го он це­нил свою кар­ту. Ночью, пе­ред тем как вык­лю­чат свет, он раз­во­рачи­вал ее и по­казы­вал мис­те­ру Шеф­фе­ру мес­та, где он по­бывал — Май­ами, Гал­вестон, Но­вый Ор­ле­ан, Мо­бил, Ку­ба, Га­ити, Ямай­ка. Пу­эр­то-Ри­ко, Вир­гин­ские ос­тро­ва, — и мес­та, где хо­тел по­бывать. Он хо­тел по­бывать поч­ти всю­ду, в Мад­ри­де осо­бен­но, осо­бен­но на Се­вер­ном по­люсе. Оба этих наз­ва­ния за­вора­жива­ли и пу­гали мис­те­ра Шеф­фе­ра. Ему боль­но бы­ло пред­став­лять се­бе Ти­ко Фео где-то на мо­ре, вда­ли. Иной раз он с опас­кой пог­ля­дывал на сво­его дру­га, но ду­мал: «Ле­нивый ты фан­та­зер».

Ти­ко Фео был ле­нивый, что прав­да, то прав­да. Пос­ле то­го пер­во­го ве­чера его и за ги­тару-то труд­но бы­ло уса­дить. На рас­све­те, ког­да ох­ранник вхо­дил для по­буд­ки и сту­чал для это­го мо­лотом по пе­чи, Ти­ко Фео хны­кал как ма­лый ре­бенок. Иной раз он при­киды­вал­ся боль­ным, сто­нал, за жи­вот хва­тал­ся; но но­мер не про­ходил, ка­питан гнал его на ра­боту вмес­те со все­ми. Его пос­та­вили ря­дом с мис­те­ром Шеф­фе­ром в до­рож­ной бри­гаде. Ра­бота бы­ла тя­желая — вска­пывать мер­злую гли­ну, тас­кать здо­ровен­ные меш­ки со щеб­нем. Ох­ра­не при­ходи­лось веч­но орать на Ти­ко Фео, он от­лы­нивал, все но­ровил к че­му-ни­будь при­валить­ся.

Каж­дый пол­день, ког­да раз­но­сили ко­тел­ки с обе­дом, друзья уса­жива­лись ря­дом. У мис­те­ра Шеф­фе­ра всег­да ока­зыва­лось в ко­тел­ке что-ни­будь вкус­нень­кое, он мог се­бе поз­во­лить яб­ло­ки и кон­фе­ты из го­рода. Мис­тер Шеф­фер с удо­воль­стви­ем уго­щал сво­его дру­га, друг ра­довал­ся, и мис­тер Шеф­фер ду­мал: «Ты рас­тешь; дол­го те­бе еще рас­ти, по­ка взрос­лым ста­нешь».

Не все лю­били Ти­ко Фео. Мо­жет, от за­вис­ти, а мо­жет, по дру­гой ка­кой при­чине, но про не­го час­то не­хоро­шо го­вори­ли. Сам Ти­ко Фео, ка­жет­ся, ни­чего не за­мечал. Ког­да его об­сту­пали и он иг­рал на ги­таре и пел свои пес­ни, он чувс­тво­вал, по ли­цу бы­ло вид­но, что все его лю­бят. Мно­гие и вправ­ду лю­били его; жда­ли — дож­дать­ся не мог­ли то­го ча­са, ког­да уже кон­чился ужин, но еще не по­гашен свет. «Ти­ко, сыг­рай на стру­мен­те», — го­вори­ли ему. И не за­меча­ли, что пос­ле его иг­ры ста­нови­лось еще пе­чаль­ней, чем преж­де. Сон был ря­дом, под­би­рал­ся на мяг­ких лап­ках, а гла­за мед­ли­ли за­дум­чи­во на пла­мени, тре­щав­шем за ре­шет­кой пе­чи. Мис­тер Шеф­фер один по­нимал их тос­ку, по­тому что он и сам ее чувс­тво­вал. Друг буд­то вос­кре­шал те да­лекие тем­ные ре­ки, пол­ные ры­бы, тех ле­ди с сол­нечным лу­чом в во­лосах.

Ско­ро Ти­ко Фео удос­то­ил­ся чес­ти спать на кой­ке у са­мой пе­чи ря­дом с мис­те­ром Шеф­фе­ром. Мис­тер Шеф­фер знал всег­да, что его друг отъ­яв­ленный врун. Он не ис­кал прав­ды в его рас­ска­зах о прик­лю­чени­ях, по­бедах, встре­чах со зна­мени­тыми людь­ми. Они дос­тавля­ли ему удо­воль­ствие, как вот рас­ска­зы, ка­кие в жур­на­ле чи­та­ешь, и его грел тро­пичес­кий го­лос дру­га, на­шеп­ты­вав­ший во ть­ме.

Они не спле­тали те­ла, да­же об этом не по­мыш­ля­ли, хоть та­кое в тюрь­ме во­дилось, но во всем ос­таль­ном бы­ли как лю­бов­ни­ки. Из всех вре­мен го­да вес­на — са­мое оше­ломи­тель­ное: под­мо­рожен­ную зим­нюю зем­лю про­бива­ют по­беги, на ста­рых об­ре­чен­ных вет­вях рас­кры­ва­ет­ся с трес­ком лис­тва, отос­павший­ся ве­тер гу­ля­ет по но­ворож­денной зе­лени. Вот и с мис­те­ром Шеф­фе­ром тво­рилось та­кое, он из­ме­нил­ся, ожил, он рас­прав­лял вя­лые мыш­цы.

Был ко­нец ян­ва­ря. Друзья си­дели на ба­рач­ном крыль­це, каж­дый с цы­гар­кой в ру­ке. Ме­сяц то­нень­кой ли­мон­ной ко­журой за­вивал­ся в вы­шине, и по­лосы мер­злой зем­ли блес­те­ли под ним и се­реб­ристо дро­жали, как змей­ки. Ти­ко Фео уж мно­го дней как ушел в се­бя — мол­чал как раз­бой­ник в за­саде. И не­чего бы­ло про­сить: «Ти­ко, сыг­рай на стру­мен­те», он толь­ко гля­нет на те­бя не­живым, за­тума­нен­ным взгля­дом.

— Рас­ска­жи что-ни­будь, — ска­зал мис­тер Шеф­фер. Он нер­вни­чал и дер­гался от бес­по­мощ­ности, ви­дя, что друг от­да­ля­ет­ся от не­го. — Рас­ска­жи, как хо­дил на скач­ки в Май­ами.

— Ни­ког­да я не хо­дил ни на ка­кие скач­ки, — ска­зал Ти­ко Фео, тем са­мым приз­навшись в са­мой бес­со­вес­тной лжи, ра­зом от­рекшись от не­раз­рывных с ней со­тен дол­ла­ров и встре­чи с Бин­гом Крос­би. Но он и гла­зом не мор­гнул. Дос­тал рас­ческу и мрач­но про­вел по во­лосам. Из-за этой рас­чески нес­коль­ко дней на­зад бы­ла жут­кая стыч­ка. Один че­ловек в ба­раке, Миг, объ­явил, что Ти­ко Фео ее у не­го ук­рал, в от­вет об­ви­ня­емый плю­нул ему в ли­цо. На­чалась дра­ка, мис­тер Шеф­фер еще с кем-то еле их раз­ня­ли.

— Это моя рас­ческа. Ему ска­жи! — пот­ре­бовал Ти­ко Фео у мис­те­ра Шеф­фе­ра. Но мис­тер Шеф­фер спо­кой­но и твер­до ска­зал: нет, рас­ческа не твоя — от­вет, от ко­торо­го, ка­жет­ся, всем ста­ло не по се­бе.

— Э, — ска­зал Миг, — да ес­ли он к ней так при­кипел, пусть се­бе ос­та­вит, гов­нюк.

А по­том сры­ва­ющим­ся, изум­ленным го­лосом Ти­ко Фео ска­зал:

— А я ду­мал, ты мой друг.

«Да, я твой друг», — по­думал мис­тер Шеф­фер, но вслух ни­чего не ска­зал.

— Я на скач­ки не хо­дил, и что я про вдо­вую жен­щи­ну ска­зал, то то­же неп­ра­виль­но.

Он жар­ко пых­нул цы­гар­кой и, как бы что-то при­киды­вая, гля­нул на мис­те­ра Шеф­фе­ра.

— А день­ги у те­бя есть, мис­тер?

— Мо­жет, дол­ла­ров двад­цать, — от­ве­тил мис­тер Шеф­фер не­уве­рен­но, не по­нимая, к че­му кло­нит Ти­ко.

— Не очень хо­рошо, двад­цать дол­лар, — ска­зал Ти­ко Фео, од­на­ко без ра­зоча­рова­ния в го­лосе. — Ни­чего, мы все сде­ла­ем. В Мо­биле есть мой друг Фре­дери­ко. Он нас са­жа­ет в лод­ку. Все бу­дет хо­рошо. — И бы­ло так, буд­то он ска­зал все­го-нав­се­го, что чуть по­холо­дало.

У мис­те­ра Шеф­фе­ра за­мета­лось сер­дце; он не мог го­ворить.

— Тут ник­то не мо­жет до­гонять Ти­ко. Он всех быс­трей.

— Пу­ли еще быс­трей, — ска­зал мис­тер Шеф­фер не­живым го­лосом. — Ста­рый я стал, — ска­зал он, и ощу­щение ста­рос­ти под­ня­лось в нем как тош­но­та.

Ти­ко Фео не слу­шал.

— А там — мир. Мир, el mundo, друг.

Он встал, он дро­жал, как мо­лодой конь; все буд­то тя­нулось к не­му — ме­сяц, кри­ки ох­рипших сов. Ды­хание у не­го за­час­ти­ло, сде­лалось дым­ным об­ла­ком.

— Едем в Мад­рид? Мо­жет быть, я на­уча­юсь бой бы­ков. Как ду­ма­ешь, мис­тер?

Мис­тер Шеф­фер не слу­шал то­же.

— Ста­рый я стал, — ска­зал он, — Ни­куда не го­жусь.

Нес­коль­ко не­дель Ти­ко Фео к не­му прис­та­вал — мир, el mundo,друг; и ему хо­телось спря­тать­ся. За­переть­ся в сор­ти­ре, от­ды­шать­ся. Тем не ме­нее он был как на­тяну­тая стру­на, его до­нимал соб­лазн. А вдруг это сбу­дет­ся — бег с Ти­ко Фео, че­рез лес, к мо­рю? И он во­об­ра­жал, как он си­дит в лод­ке, на мо­ре, ко­торо­го в жиз­ни не ви­дел, он, всю жизнь про­тор­чавший на су­ше.

В то вре­мя умер один зак­лю­чен­ный, слыш­но бы­ло, как ско­лачи­вали во дво­ре ему гроб. И при каж­дом вби­том гвоз­де мис­тер Шеф­фер ду­мал: «Это для ме­ня. Это мне».

А сам Ти­ко Фео ни­ког­да еще не был так ве­сел; хо­дил ще­голь­ской по­ходоч­кой, как тан­це­вал, для каж­до­го дер­жат на­гото­ве шут­ку. Пос­ле ужи­на, в ба­раке, паль­цы его взле­тали над стру­нами, как фей­ер­верк. Он всех на­учил кри­чать olé, и не­кото­рые да­же под­бра­сыва­ли к по­тол­ку шап­ки.

Ког­да до­рож­ные ра­боты за­кон­чи­лись, мис­те­ра Шеф­фе­ра и Ти­ко Фео пе­реве­ли ра­ботать об­ратно в лес. На Ва­лен­ти­нов день они обе­дали под сос­ной. Мис­тер Шеф­фер за­казал в го­роде дю­жину апель­си­нов и чис­тил их мед­ленно, спи­раль­ка­ми спус­кал ко­журу; соч­ные доль­ки он от­да­вал дру­гу, и тот гор­дился тем, как да­леко спле­выва­ет кос­точки — аж на де­сять мет­ров.

День был хо­лод­ный, яс­ный, бли­ки сол­нца пор­ха­ли вок­руг как ба­боч­ки, и мис­те­ру Шеф­фе­ру, ко­торый лю­бил ра­ботать с де­ревом, бы­ло хо­рошо, том­но. По­том Ти­ко Фео ска­зал:

— Этот, он му­хи в рот не пой­ма­ет.

Он имел в ви­ду сви­норы­лого Армстрон­га, ко­торый си­дел, за­жав ко­леня­ми дро­бовик. Он был мо­ложе всех в ох­ра­не и но­вень­кий в здеш­нем хо­зяй­стве.

— Не знаю, — ска­зал мис­тер Шеф­фер. Он приг­ля­дывал­ся к Армстрон­гу и за­метил, что, как мно­гие из дю­жих, пус­то­голо­вых лю­дей, дви­гал­ся но­вый ох­ранник лег­ко и спо­ро. — Он те­бя зап­росто мо­жет об­ста­вить.

— Мо­жет, я сам его об­став­лю, — ска­зал Ти­ко Фео и паль­нул кос­точкой в сто­рону Армстрон­га. Ох­ранник нах­му­рил­ся, свис­тнул в свис­ток. Это был сиг­нал к на­чалу ра­боты.

В тот день друзья не раз сно­ва схо­дились; они кре­пили ве­дер­ки под жи­вицу к ближ­ним сос­нам. Не­пода­леку вни­зу ска­кал и вет­вился меж­ду де­ревь­ев мел­кий ру­чей.

— В во­де про­пада­ет след, — ста­ратель­но вы­гово­рил Ти­ко Фео, буд­то при­поми­нал что-то. — Мы бе­жим в во­де; до но­чи вле­за­ем на де­рево. Да, мис­тер?

Мис­тер Шеф­фер про­дол­жал ра­ботать мо­лот­ком, но ру­ка дрог­ну­ла, и мо­лоток при­шел­ся по боль­шо­му паль­цу. Он оше­лом­ленно гля­нул на дру­га. Боль не от­ра­зилась на его ли­це, он да­же не по­сосал па­лец, как вся­кий бы сде­лал на его мес­те.

Гла­за Ти­ко Фео буд­то вски­пели синью, и, ког­да он, го­лосом ти­ше, чем шур­шит вер­хушка­ми со­сен ве­тер, ска­зал «зав­тра», мис­тер Шеф­фер не ви­дел ни­чего, кро­ме этих глаз.

— Зав­тра, мис­тер?

— Зав­тра, — ска­зал мис­тер Шеф­фер.

Пер­вые крас­ки ут­ра лег­ли на сте­ны ба­рака, и мис­тер Шеф­фер, ко­торый за всю ночь не сом­кнул век, по­нял, что Ти­ко Фео то­же не спит. Гла­зами грус­тно­го кро­коди­ла он сле­дил за каж­дым дви­жени­ем дру­га на со­сед­ней кой­ке. Ти­ко Фео раз­вя­зал шарф со сво­ими сок­ро­вища­ми. Спер­ва вы­нул руч­ное зер­каль­це; от­свет ме­дузой дро­жал на его ли­це. Он дол­го се­бя раз­гля­дывал с серь­ез­ным вос­хи­щени­ем и рас­че­сывал и за­лизы­вал во­лосы, буд­то в гос­ти соб­рался. По­том он по­весил на шею чет­ки. Оде­колон он не стал от­кры­вать, кар­ту то­же. Ос­та­лось толь­ко нас­тро­ить ги­тару. По­ка кру­гом оде­вались, он си­дел на краю кой­ки и нас­тра­ивал ги­тару. Стран­но, ведь знал же, что боль­ше ему на ней не иг­рать.

Го­мон птиц про­вожал их по ут­ренне­му зим­не­му ле­су. Шли гусь­ком, бри­гада­ми по пять­де­сят че­ловек, при каж­дой кон­вой­ный. Мис­тер Шеф­фер по­тел как на жа­ре, не по­падал в но­гу с дру­гом, а тот шел впе­реди, щел­кал паль­ца­ми, свис­тел, при­мани­вал птиц.

Был ус­ловлен сиг­нал. Ти­ко Фео крик­нет: «По­ра!» — и сде­ла­ет вид, что за­ходит за де­рево. Толь­ко мис­тер Шеф­фер не знал, ког­да это бу­дет.

Ох­ранник Армстронг, их кон­вой­ный, свис­тнул в свис­ток, они раз­би­ли строй и рас­сы­пались в раз­ные сто­роны. Мис­тер Шеф­фер, хоть и ра­ботал со всем вни­мани­ем, но­ровил стать так, что­бы ви­деть и Ти­ко Фео, и ох­ранни­ка. Армстронг си­дел на пне, же­вал та­бак, от­че­го у не­го пе­река­шива­лось ли­цо, и штык ус­та­вил в сол­нце. У не­го бы­ли прыт­кие глаз­ки шу­лера; и не ска­жешь, ку­да он смот­рит.

Раз кто-то по­дал сиг­нал. Мис­тер Шеф­фер и знал, что это не го­лос дру­га, но все за­холо­нуло и обор­ва­лось у не­го внут­ри. Ут­ро шло на убыль, и в ушах у не­го так шу­мело, что он бо­ял­ся про­пус­тить тот, нас­то­ящий сиг­нал.

Сол­нце влез­ло на са­мую се­реди­ну не­ба.

«Он прос­то ле­нивый меч­та­тель. Ни­ког­да ни­чему не бы­вать», — по­думал мис­тер Шеф­фер и на миг от­ва­жил­ся в это по­верить.

— Но спер­ва мы едим, — ска­зал Ти­ко Фео де­лови­то, ког­да они ста­вили свои ко­тел­ки с едой на бе­регу ручья. Ели мол­ча, буд­то чуть ли не в оби­де друг на дру­га, но на­конец мис­тер Шеф­фер по­чувс­тво­вал ру­ку Ти­ко на сво­ей ру­ке и неж­но ее по­жал.

— Мис­тер Армстронг, по­ра…

Мис­тер Шеф­фер ви­дел над ручь­ем эв­ка­липт и ду­мал, что ско­ро вес­на, по­дос­пе­ет ка­медь для жвач­ки. Ос­трый как брит­ва ка­мень вспо­рол ему ла­донь, ког­да он спол­зал по сколь­зко­му скло­ну в во­ду. Он рас­пря­мил­ся, по­бежал; но­ги у не­го бы­ли длин­ные, он поч­ти не от­ста­вал от Ти­ко Фео, и ле­дяные брыз­ги взме­тались вок­руг. Кри­ки гу­дели по ле­су, по­лые, как го­лоса в пе­щере, и бы­ло три выс­тре­ла, вы­сокие, буд­то стре­ляли по жу­рав­ли­ному кли­ну.

Мис­тер Шеф­фер не за­метил брев­на, ко­торое ле­жало по­перек ручья. Он ду­мал, что он еще бе­жит, он су­чил но­гами, как оп­ро­кину­тая на спи­ну че­репа­ха.

Он ле­жал и бил­ся, и на­вис­шее над ним ли­цо дру­га по­каза­лось ему частью бе­лого зим­не­го не­ба — та­кое оно бы­ло даль­нее, по­рица­ющее. Все­го миг один оно по­висе­ло над ним, как ко­либ­ри, но мис­тер Шеф­фер ус­пел уви­деть, что Ти­ко Фео не хо­тел, что­бы он это сде­лал, ни­ког­да не ве­рил, что он сде­ла­ет это, и он вспом­нил, как по­думал од­нажды, что мно­го прой­дет вре­мени, по­ка друг его ста­нет взрос­лым. Ког­да его наш­ли, он так и ле­жал в мел­кой по щи­колот­ку во­де, буд­то был лет­ний ве­чер и он ре­шил прох­ла­дить­ся.

С той по­ры прош­ло три зи­мы, и про каж­дую го­вори­ли, что та­кой дол­гой, хо­лод­ной еще не бы­вало. Не­дав­но за два ме­сяца дож­дей глуб­же вы­мыло рыт­ви­ны на гли­нис­той до­роге к тюрь­ме, и те­перь ту­да еще труд­ней прой­ти и еще труд­ней вый­ти от­ту­да. На за­боре вок­руг тюрь­мы ус­та­нови­ли два про­жек­то­ра, и всю ночь нап­ро­лет они го­рят, как гла­за ог­ромной со­вы. А в ос­таль­ном ма­ло что из­ме­нилось. Мис­тер Шеф­фер, нап­ри­мер, все тот же, раз­ве что во­лосы силь­ней тро­нуло мо­розом да пос­ле пе­рело­ма ло­дыж­ки он прих­ра­мыва­ет. Это сам ка­питан ска­зал, что мис­тер Шеф­фер сло­мал но­гу при по­пыт­ке пой­мать Ти­ко Фео. Бы­ла да­же фо­тог­ра­фия в га­зете: мис­тер Шеф­фер под за­голов­ком «Пы­тал­ся пре­дот­вра­тить по­бег». Он силь­но тог­да му­чил­ся, не по­тому, что сты­дил­ся лю­дей, а по­тому что бо­ял­ся, как бы не уви­дел Ти­ко Фео. Но фо­тог­ра­фию ту он все-та­ки вы­резал и хра­нит в кон­верте вмес­те с дру­гими вы­рез­ка­ми, ка­са­ющи­мися его дру­га: оди­нокая жен­щи­на со­об­щи­ла, что он во­шел к ней в дом и ее по­цело­вал, два ра­за до­носи­ли по на­чаль­ству, что его ви­дели не­дале­ко от Мо­била, по­том ре­шили, что он по­кинул стра­ну.

Ник­то ни­ког­да не ос­па­ривал пра­ва мис­те­ра Шеф­фе­ра на ги­тару. Нес­коль­ко ме­сяцев на­зад по­явил­ся в ба­раке но­вый арес­тант. Го­вори­ли, что он чу­дес­ный ги­тарист, и мис­те­ра Шеф­фе­ра уп­ро­сили дать ему по­иг­рать на ги­таре. Толь­ко вся его му­зыка вы­ходи­ла ни­куда не год­ная, буд­то Ти­ко Фео, ког­да нас­тра­ивал ги­тару в то пос­леднее ут­ро, ее за­кол­до­вал. И те­перь она ле­жит под кой­кой у мис­те­ра Шеф­фе­ра, где все жел­тей де­ла­ют­ся брил­ли­ан­то­вые стек­ляшки; иной раз ночью он по­тянет­ся к ней, сколь­знет паль­ца­ми по стру­нам; а там — мир.

Поделиться...
Share on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Print this page
Print